Вотъ уже съ мѣсяцъ, какъ портной Іерохимъ шьетъ у себя на дому. Въ этотъ день, когда начинается разсказъ, онъ съ минуты на минуту ожидаетъ хозяина дома, который еще вчера обѣщался зайти за квартирными деньгами, и каждый разъ тревожно выглядываетъ въ окно, не идетъ-ли?
Между прочимъ, онъ успѣлъ уже облить водой кончики пальцевъ, наскоро помолиться, продумать цѣлый рядъ грустных мыслей и нѣсколько разъ разсердиться на докучливыя приставанія многочисленныхъ чадъ своихъ.
Сидитъ онъ теперь, заложивъ одну ногу на другую, непричесанный, въ одной рубахѣ, босой, и лицо его сонное, помятое.
Онъ шьетъ нервно, торопливо, но часто совершенно непроизвольно мигаетъ глазами, и потому работа его подвигается медленно.
На другомъ концѣ комнаты возится съ дѣтьми жена его, Ципка, худенькая, заморенная женщина, со средоточеннымъ и скорбнымъ лицомъ. Она стоитъ надъ корытомъ и моетъ восьмилетней Ханкѣ голову горячей водой, думая свою однообразную, печальную думу, не подозрѣвая, что горячая вода жжетъ Ханкину голову, и что ногти ея чуть не до крови царапаютъ у Ханки кожу. Она моетъ, моетъ, скребетъ и зорко вглядывается въ воду, почернѣла-ли она от грязи.
Ханка худенькая, тоже заморенная, но умная дѣвочка. Она твердо знаетъ, что кричать нельзя, и потому употребляетъ геройскія усилія, чтобы легко поддаваться во всѣ стороны, куда мать гнетъ ее. Притомъ Ханка знаетъ, что самое ужасное въ этой операціи только впереди, когда Ципка начнетъ расчесывать ея густые волосы. Вотъ когда будетъ настоящее горе! Сколько разъ Ханка просила Бога сдѣлать такъ, чтобы волосы ея порѣдѣли, чтобы она совсѣмъ даже безъ волосъ осталась, но никогда Богъ не слушаетъ ея!
— Пусти же, — вдругъ раздался надъ ней голосъ Ципки, — долго я надъ тобой тутъ стоять буду. Слава Богу, ты не одна у меня. — Ханка съежилась и, какъ резиновая, стала поворачиваться, подниматься и опускаться подъ умѣлыми руками Ципки.
— Ты сказала что-нибудь, — очнувшись, спросилъ Іерохимъ, и потеръ кулакомъ глаза, — или мнѣ послышалось?
— Ничего, я сказала только, что, слава Богу, Ханка у меня не одна; ты же, бѣдненькій, никогда не знаешь, что вокругъ тебя дѣлается? Развѣ ты зналъ, почему у меня Ханка не одна, думал ты когда-нибудь объ этомъ? Конечно, когда человѣкъ шьетъ сюртукъ, то развѣ онъ можетъ еще что-нибудь знать?
— Ты, вѣроятно, встала съ лѣвой ноги, Ципка: нашла время о чемъ говорить. Ты развѣ не знаешь, что вотъ, вотъ онъ зайдетъ за деньгами, и у меня просто сердце кончается отъ заботы. Развѣ я имѣю, чѣмъ ему уплатить? Другая жена хоть вздохами помогла бы, а ты ругаешься.
— Ну, конечно, конечно, я непремѣнно должна молчать. У насъ вѣдь такъ хорошо, что я могу сложить руки и ничего не дѣлать. Я прикажу моей служанкѣ убрать наши великолѣпныя комнаты. Потомъ я съ дѣточками и моимъ дорогимъ мужемъ сядемъ пить чай. Потомъ мой дорогой мужъ пойдетъ въ свою лавку, а я съ нашими дѣточками отправлюсь, какъ всѣ богатыя дамы, погулять. А кухарка въ это время приготовитъ нам прекрасный обѣдъ. Конечно, я должна молчать, конечно! О, несчастный дурень, калѣка негодный, — вдругъ страстно набросилась она на него, — и зачѣмъ, зачѣмъ только ты женился. Если мужчина не умѣетъ зарабатывать, то онъ жить не смѣетъ, а ты женился… ты дѣтей цѣлыхъ восемь душъ имѣешь!
— Ну, для чего, скажи, для чего ты мучаешь меня теперь? Развѣ это поможетъ? Развѣ я не хочу или я отказываюсь отъ работы? Но когда Богъ наказываетъ человѣка, то онъ наказываетъ его уже во всемъ! Ты только посмотри на меня, развѣ такія руки могутъ хорошо работать? Ну, посмотри же, отчего же ты не смотришь?
Іерохимъ всталъ съ мѣста, протягивая ей руки, державшія сюртукъ, — такой худой, узкій, съ всклокоченной сѣдоватой бороденкой, торчавшей на бокъ, герой труда и страданій! Ципка мелькомъ взглянула на него и быстро отвернулась. Слезы защекотали ей глаза, и тихая скорбь охватила ее.
— Я же и думала, — спокойнѣе начала она, — чѣмъ мнѣ служанкой оставаться, — то лучше я за кого-нибудь замужъ выйду. Нельзя же вѣчно не имѣть своего угла? Я развѣ дурное хотѣла? Мне говорили, что ты можешь заработать копейку, что ты тихій, добрый. Что я могла знать? Я думала: работаю же я у чужихъ, такъ я эту работу лучше для себя сдѣлаю. Я буду работать, ты будешь работать. Пока годы идутъ, можно и копейку отложить. Сколько дѣвушекъ я знала такихъ же, какой и я была. И онѣ вышли замужъ. Конечно, онѣ отъ того не стали богачками, потому что отъ этого не становятся богатыми. Но все-таки онѣ живутъ, дай Богъ и мнѣ такъ. Онѣ и работаютъ, но онѣ и отдыхаютъ. А я хоть одну спокойную минуту знала у тебя, субботу я знала, праздникъ я знала! Работай для чорта и больше ничего. Сегодня вымыла, вычистила, сегодня починила, завтра починила, а отложила-ли я хоть копейку, спроси меня? Когда я служила, то знала, что каждый мѣсяцъ у меня четыре рубля останется. Иначе, откуда я бы взяла дать тебѣ къ свадьбѣ 50 рублей, если бы не откладывала? Теперь бы я попробовала откладывать. Я бы вѣчно въ дѣвушкахъ осталась. А почему все это? Потому, что ты калѣка, а не портной; ты можешь только пословицу сказать, а не сшить сюртукъ.
Ципка ядовито усмѣхнулась, вылила въ ведро грязную воду и взялась за хромоногую Любку. Семилетняя Любка со стрхомъ ожидала своей очереди, а за ней шли Давидка, Левка, Берка, Софка, Розочка.
Іерохимъ отъ природы былъ человѣкъ тихій и не задорный и спорить не хотѣлъ. Развѣ споры чему-нибудь помогаютъ. Ну, пусть Ципка немножко не права, но развѣ ему отъ этого хоть двадцать копеекъ останется?
А Ципка все не унималась. Теперь она уже свернула на то, что вообще происходило въ то время, когда она еще дѣвушкой была; потомъ на то, что Іерохимъ сейчасъ же послѣ свадьбы поселился съ молодой неопытной женой у своей сестры, которая съѣдала ежедневно у Ципки то, что она еще у матери из груди высосала; потомъ шли воспоминанія о том, как их гнали изъ квартиры на квартиру; далѣе шли жалобы на то, что теперь она, Ципка, должна жить рядомъ со старшей сестрой Іерохима, такой же змѣей, какъ и младшая. Іерохимъ не зналъ, куда спрятаться отъ ея уколовъ.
— Ну довольно уже, довольно, — бормоталъ онъ. — Умывай своихъ дѣтей. Развѣ непремѣнно нужно говорить, когда работаешь. Тише, вотъ онъ идетъ.
Іерохимъ вдругъ замолчалъ, точно внезапно задавленный. Сердце его замирало въ агоніи дѣтскаго страха и лихорадки. Такія же чувства испытывалъ онъ въ годы ученія, когда приходилось съ испорченной работой являться предъ грозныя очи хозяина. Ципка тоже замолчала и затрепетала. Судорога пробѣжала по ея тѣлу, и дыханіе упало. Что они теперь будутъ дѣлать? О, несчастная дура, и зачѣмъ, зачѣмъ только она вышла замужъ!
А он входилъ уже. Не вѣдая и не подозрѣвая, что вызывалъ въ этихъ бѣднякахъ его приходъ, онъ спокойно потребовалъ денегъ.
Іерохимъ стоялъ на вытяжку и коснѣющимъ языкомъ просилъ отсрочки.
Онъ еще вчера относилъ работу, но ему не уплатили и просили подождать нѣсколько дней. Что Іерохимъ могъ сдѣлать: портные вѣдь всегда должны ждать. Но это ничего, это совершенно ничего. Вѣдь, господинъ хозяинъ такой добрый. Онъ всегда жалѣлъ Іерохима. А Іерохимъ исправный человѣкъ, Іерохимъ всегда былъ и будетъ исправнымъ. Только бы Богъ далъ, чтобы ему честно платили за работу, а Іерохимъ чужой копейки не замотаетъ, нѣтъ, нѣтъ!
— Съ вами всегда больше возни, чѣмъ со всякимъ, — нахмурился хозяинъ. — Что же мнѣ даромъ эта квартира далась, съ неба она упала, что-ли? Жди да жди, всегда одна пѣсня; великое дѣло четыре рубля собрать за мѣсяцъ. Плюнуть вѣдь да и только. У другого и двухъ минутъ не пришлось бы ждать.
— Зачѣмъ у другого! Для чего у другого? Я развѣ не хорошъ, — затревожился Іерохимъ. — Ну я днемъ позже плачу, ну что же тутъ такого? Я вѣдь исправный, я всегда исправный, я чужую копейку не люблю мотать. Вотъ только, Богъ дастъ, получу и первому вамъ, вамъ первому, сами ѣсть не будем. Правда, Ципка?
Іерохимь почти дрожалъ, выпаливая эти слова, и съ тревогой думалъ, что хозяинъ, пожалуй, уже и сдалъ другому квартиру. А куда онъ пойдетъ съ своими дѣтьми? Кто приметъ его съ кучей дѣтей за четыре рубля въ мѣсяцъ? А деньги на перевозку рухляди гдѣ онъ возьметъ, а гдѣ взять на задатокъ? О, проклятая, проклятая жизнь! Ципка давно уже бросила Любку, такъ и оставшуюся у корыта, и при послѣднихъ словахъ Іерохима подошла вплоть къ нему, какъ бы желая защитить его и подтвердить его слова.
— Такъ когда же, однако? — спросилъ хозяинъ, искренно желавшій поскорѣе уйти изъ этой конурки, гдѣ его начинало тошнить отъ этихъ людей, отъ запаха нищеты и отъ этой грязи.
— Завтра, завтра, — быстро отвѣтилъ Іерохимъ, — конечно, завтра, ну, самое позднее, такъ послѣзавтра. Я исправный человѣкъ, ей Богу, я ничьей копейки не замотаю, нѣтъ, нѣтъ!
Хозяинъ, не отвѣчая, вышелъ. Іерохимъ въ безсиліи упалъ на стулъ.
— Вотъ кто меня доканаетъ, вотъ гдѣ моя смерть!
Ципка съ ненавистью глянула на Іерохима и принялась опять за Любку.
— И, знаешь, что еще я тебѣ скажу, — прибавилъ Іерохимъ, — я, кажется, скоро ослѣпну. Я положительно перестаю видѣть. Каждый раз у меня темнѣетъ въ глазахъ, и я не вижу, куда ткнуть иголку. Прямо Богъ наказываетъ насъ.
И онъ кулакомъ принялся протирать глаза. Ципка взглянула на него и съ силой вонзила гребень въ волосы Любки. Любка завизжала.
Въ послѣднее время, по одному довольно важному обстоятельству, вопросъ о платѣ за квартиру выступилъ въ жизни Іерохима во всей своей жестокости и принудительности.
Младшая сестра Іерохима, Фейга, та самая, которая съѣдала ежедневно у Ципки то, что она еще у матери изъ груди высосала, лѣтъ восемь тому назадъ вышла замуж за портного, человѣка достаточно смышленнаго, дѣльнаго и, что называется, себѣ на умѣ. Своимъ веселымъ нравомъ, своимъ умѣніемъ отыскать заказчика, ладить съ нимъ, угодить ему, онъ за два года усидчиваго и упорнаго труда сколотилъ сотню рублей и на эти деньги открылъ лавочку готовыхъ платьевъ на толкучемъ рынкѣ. Ему и тамъ повезло. Тогда онъ расширилъ дѣло и устроилъ при лавочкѣ мастерскую. Вотъ къ нему-то послѣ многихъ просьбъ и униженій со стороны Ципки предъ ненавистной Фейгой и попалъ Іерохимъ, работник завѣдомо неважный, но человѣкъ, съ которымъ можно было сдѣлать рѣшительно все. Іерохимъ пробылъ тамъ шесть лѣтъ, едва-едва сводя концы съ концами, и каждый годъ втягивался все больше въ раззореніе по милости своей семьи, которая распложалась съ неизбѣжной послѣдовательностью изъ года въ годъ. Не мало горькихъ в тяжелыхъ минутъ пережилъ Іерохимъ въ этой средѣ, гдѣ каждый считалъ нужнымъ поглумиться и надъ его неспособностью къ работѣ, и надъ его умомъ, и надъ тѣмъ, что каждый годъ онъ обогащается наслѣдникомъ или наслѣдницей.
Іерохимъ всегда молчалъ, не отвѣчая ни на заигрыванія, ни на глумленія, и все больше уходилъ въ себя, думая о своей женѣ, о своихъ дѣтяхъ, которыхъ какъ-то по своему любилъ и даже обожалъ, никогда, впрочемъ, не обнаруживая предъ ними своихъ чувствъ.
Въ послѣдніе два года, словно снѣгъ на голову, упала на Іерохима и новая болѣе крупная и грозная бѣда. У него испортилось зрѣніе. Глаза стали слезиться и закисать, и что-то сѣрое, как рѣдкій туманъ, прозрачное разъ навсегда повисло предъ его зрачками. Вскорѣ появились и сильныя головныя боли, которыя разъ отъ разу становились невыносимѣе.
Но онъ былъ настолько хитеръ, что въ мастерской никому не говорилъ объ этомъ, хотя и чувствовалъ, что дѣло его съ каждым днемъ становится все хуже, и опаснѣе. Такая долгая, мучительная внутренняя борьба, конечно, не могла пройти для него безнаказанно. Онъ сталъ мнителенъ и тревоженъ. Раздражавшіе и пугавшіе его образы потихоньку обращались въ особый, живой міръ, начинавшій бороться съ его дѣйствительнымъ міромъ, въ которомъ онъ жилъ, боролся и страдалъ. Но чувство правды и мѣры оставалось въ немъ еще достаточно сильнымъ, и чѣмъ страшнѣе и несомнѣннѣе становился фантастическій міръ, тѣмъ съ большей ревностью онъ стремился убѣжать изъ него, тѣмъ горячѣе онъ оберегалъ свои будничныя мысли, съ которыми все же ему жилось и легче, и безопаснѣе. А зрѣніе продолжало упорно слабѣть. Работа уже выходила теперь хуже, какъ будто небрежнѣе, а главное медленнѣе.
— Ты когда-нибудь кончишь шить этотъ сюртукъ, Іерохимъ? — спрашивалъ хозяинъ. — Я еще не видалъ, чтобы человѣкъ съ такимъ холоднымъ сердцемъ работалъ. Ты вѣдь такъ зарѣжешь мою торговлю, Іерохимъ! Слава Богу, лавокъ довольно въ городѣ, такое счастье, какъ у меня, «они» вездѣ найдутъ!
Іерохимъ такъ и замиралъ отъ этихъ словъ. Вотъ чего онъ боялся, вотъ какой минуты страшился! О, несчастная жизнь!
— Что значитъ? Я развѣ не шью, Хаимъ, я вѣдь шью! Какъ можно! Я развѣ даромъ буду брать у тебя деньги! Нѣтъ, нѣтъ, Хаимъ, я твоей копейки не замотаю. — И потомъ, заискивающе улыбаясь, прибавлялъ: — Я немножко задумался, Хаимъ, слава Богу, заботъ у меня мало? А сюртукъ, я сейчасъ, вотъ сейчасъ кончу. Какъ же, как же!
Хаимъ презрительно отходилъ прочь отъ калѣки. А Іерохимъ опять погружался въ свою неотвязную думу.
— Пропадутъ мои дѣтки, пропадетъ Ципка!
А тутъ наскочило и это важное обстоятельство. Пошла однажды Фейга къ Ципкѣ. Пришла, поздоровалась, сѣла, толстая такая, претолстая. Ципка, пламенно ненавидѣвшая ее, но безсильная проявить свою ненависть, послала Ханку заварить въ лавочкѣ чай, чтобы угостить гостью.
Любка въ углу возилась съ Розочкой, миленькой, черноглазой дѣвочкой и шила ей куклу изъ тряпокъ. Давидка сидѣлъ на полу и шепотомъ разсказывалъ Левкѣ о томъ, что прачкин Васька поймалъ большого паука и понесъ его продавать в аптеку, но что въ аптекѣ Ваську выгнали, и потому карамелей сегодня не будетъ.
А паука Васька потопилъ въ бочкѣ, что стоитъ подлѣ конюшни, и похоронилъ въ ямкѣ, въ глубокой такой ямкѣ, даже смотрѣть страшно, а Петька, другой мальчикъ, разсказывалъ, что людей тоже закапываютъ въ ямѣ, и что это очень, очень страшно. Левка, четырехлѣтній мальчуганъ, слушалъ, выпуча глаза, и часто глоталъ слюну, внимательно и сосредоточенно слѣдя за разсказомъ.
— А большой лопатой Васька копалъ? — наконецъ, спросилъ онъ и проглотилъ слюну.
— Нѣтъ, ножичкомъ, знаешь, такой маленькій ножичек, красивенькій такой.
Между тѣмъ, Фейга, оглядывая беременную Ципку, не утерпѣла-таки, чтобы не уколоть ее.
Такой ужъ день сегодня у Фейги. Зашла она мимоходомъ къ длинной Песѣ, а та вдругъ — на четвертомъ мѣсяцѣ. Что Ципка скажетъ на это? Какъ это только выдержать можно. Онѣ с ума сошли эти женщины и больше ничего. Гдѣ это видано, чтобы женщины изъ года въ годъ рожали. Не успѣла еще одного выкормить, ого! уже опять тяжелая!
Фейга быстро растегнула верхнюю кофту, точно ей сдѣлалось чрезвычайно жарко, и, не слыша возраженій Ципки, продолжала дальше.
— Я понимаю еще, если это дѣлаетъ богатая дама. Но Песи, Песи, эта длинная дура, которая пеленки не умѣетъ выстирать, у которой даже и этой послѣдней пеленки не имѣется, и та туда же съ животомъ; какъ же, пропустите и ее вперед, вѣдь она длинная Песи! Конечно, развѣ безъ нея міръ будетъ стоять? Откуда возьмутся люди, если длинная Песи не позаботится объ этомъ? Ну, положимъ, еще Песи, у той хоть мужъ на табачной фабрикѣ работаетъ и нѣтъ-нѣтъ, а въ субботу 5, 6 рублей принесетъ домой. Но что ты, Ципка, скажешь о Дворкѣ, нѣтъ, что ты, Ципка, скажешь о Дворкѣ, вотъ что я хочу знать! Какъ! ты не вѣришь? (Ципка ничего не сказала) да чтобъ я не встала съ этого мѣста, на которомъ сижу, чтобы я не повела своего Ицку къ вѣнцу. Что значитъ? Почему Дворкѣ не быть беременной? У нея, бѣдняжечки, развѣ мужа нѣтъ? Ципкѣ можно быть беременной, а Дворка не можетъ! Подумаешь.
Фейга совсѣмъ разгорячилась, и послѣднія слова вылетали изъ ея устъ на подобіе сухихъ, короткихъ выстрѣловъ.
Ципка давно догадалась, куда мѣтитъ Фейга, но заранѣе дала себѣ слово крѣпиться. Іерохимъ и такъ на волоскѣ виситъ: станетъ она еще подвергать его опасности!
— Знаешь, что я тебѣ скажу, дорогая, — сладко начала Ципка, — если мы имѣемъ дѣтей и много дѣтей, то это ни отъ чего больше, какъ отъ Бога. А если Богъ чего-нибудь хочетъ, то ты вѣдь знаешь, что такъ уже и будетъ. Оттого я не ропщу. Богъ посылаетъ дѣтей, онъ пошлетъ и для дѣтей. Иначе свѣта бы не было. Правда, это-таки тяжело прокормить восемь ртовъ, но все же, мучаешься, мучаешься, и вдругъ тебѣ придетъ въ голову, что когда-нибудь, а кончится же эта каторга. Мы развѣ не видимъ примѣровъ? Мальчикъ учится въ хедерѣ. Вдругъ у него хорошая голова. И всѣ, всѣ его хвалятъ, и сколько намъ радости. Придешь съ нимъ въ гости, сидишь, разговариваешь, и вдругъ ему говорятъ: «а, ну, скажи-ка намъ что-нибудь изъ ученыхъ книгъ…». И вотъ онъ беретъ какой-нибудь кусочек Геморы и начинаетъ припѣвать и качаться, прямо какъ настоящій ученый, и говоритъ, говоритъ… Ну, а ты съ мужемъ, — глупые, неученые, — сидишь и просто таешь отъ этихъ сладкихъ словъ. И тебѣ завидуютъ и благословляютъ утробу, что такого сына носила. А не то отдать мальчика въ контору. Вдругъ у него хорошая голова! И вотъ въ этой конторѣ онъ ростетъ и ростетъ. Съ какими господами имѣетъ дѣло, даже подумать страшно. И на извозчикахъ разъѣзжаетъ, и одѣтъ, какъ картинка… Развѣ тогда нужно будетъ жить въ каторгѣ? Мы развѣ не видѣли примѣровъ? Ой, нѣтъ, дорогая, дѣти — это Божій подарокъ, а хорошія дѣти — это сладко, как рай.
— Потому-то ты и теперь беременна, — рѣзко произнесла Фейга, съ трудомъ дослушавшая Ципку. — Оттого-то Іерохимъ чуть только женился, повѣсилъ тебя на мою шею, что разсчитывалъ на такихъ дѣтей. Какъ же, такія дѣти могутъ выйти отъ твоего несчастнаго дурака. Полюбуйся на нихъ, вотъ оно все твое добро.
— Что ты имѣешь къ дѣтямъ, — вспыхнула было Ципка, закусивъ губы, — у тебя на нихъ большіе глаза, Фейга! Посмотри на своихъ лучше!
— Что такое, — быстро забарабанила Фейга, — ты говоришь о моихъ золотыхъ дѣтяхъ. А что ты увидѣла на моихъ дѣтяхъ, спрошу я у тебя? Грязныя они, калѣки они, нищіе, а! Они развѣ знали хоть капельку заботъ, со дня своего рожденія. Они вѣдь у меня, какъ куколки. Развѣ есть хоть одинъ человѣкъ, который, увидя ихъ, не сказалъ бы: чьи это прекрасныя дѣти? И развѣ есть одинъ человѣкъ, который не сказалъ, что это Фейгины съ толкучаго! О твоихъ развѣ такъ скажутъ? Ихъ убить нужно, чтобы не распложались нищіе. И тебя, и Іерохима убить нужно. Когда отецъ — калѣка, а мать только и дѣлаетъ, что ходитъ тяжелой, то такихъ людей убить нужно. Да, убить! Ты, можеть быть, скажешь, что нѣтъ? Я думаю, что ты скажешь — нѣтъ.
Фейга уперла руки въ бока и съ яростнымъ видом ждала отвѣта, чтобы растерзать Ципку. Въ это время на порогѣ показалась Бейла, старшая сестра Фейги, жившая ея подачками.
— Доброе утро, Фейга, что ты такъ портишь свою грудь? Я не могла устоять въ комнатѣ отъ жалости. Вѣдь такъ же тебя и на годъ не хватитъ. Ты развѣ одна на свѣтѣ! У тебя такой мужъ, такія дѣточки — ангелы; вѣдь нѣтъ человѣка, который бы не зналъ ихъ, который бы не нашелъ своего хорошаго слова для нихъ, а ты тратишь свое здоровье на пустыя дѣла. Ты хочешь съ Ципкой добраться до грунта! Если калѣка Іерохимъ не доканалъ ее, то что ты со своими умными словами подѣлаешь?
— Зачѣмъ ты еще явилась? — сдерживая рыданія, набросилась на нее Ципка и мимоходомъ шлепнула Любку по щекѣ. — Не обойдется безъ тебя. Тебѣ 30 копеекъ захотѣлось у нея выманить, такъ ты явилась святая и добрая. А что ты вчера говорила о Фейгѣ? Ты удивлялась, какъ она не лопнетъ отъ жиру. А о дѣтяхъ ея что ты говорила? Ты ихъ называла золотушными холерами. А теперь ты святая! О подлые, подлые люди! Когда и мнѣ уже Богъ поможетъ, — разрыдалась вдругъ она. — Вѣдь у меня сердце лопнетъ, сердце мое лопнетъ из-за васъ. Окружила меня ваша порода, Іерохимъ развѣ не вашъ? Въ моей крови течетъ умъ, совѣсть, а у васъ что? Еще дуракъ, еще какѣка! И за что только Богъ вамъ помогаетъ! За что вы 10 лѣтъ въ моей крови купаетесь? Кто меня сдѣлалъ несчастной, кто меня въ этотъ адъ завелъ, если не ваше добро!
— Ты это слышишь, Бейла, — совершенно свободно уже раскричалась Фейга, — мы ее сдѣлали несчастной! Есть послѣ этого Богъ на небѣ? Какъ будто кто-нибудь, кромѣ нея, вышла бы замужъ за Іерохима? Вѣдь его весь городъ зналъ за калѣку. И какъ будто, кромѣ нашего дурака, кто-нибудь другой женился-бы на Ципкѣ. А мы вам и помогай, точно только вы у насъ и были на головѣ. Думаешь, я не знала, что ты изъ Польши пріѣхала беременная, что твой любовникъ тебя бросилъ, что ты родила ребенка, а потомъ пошла въ мамки. Ты развѣ была честная, когда выходила замужъ? Я знала, что ты обманула Іерохима, но я не хотѣла мѣшаться. Дураку такъ и нужно было, и нечестной дѣвушкѣ тоже такъ и нужно. Чего-же ты плачешься? Разве я должна помогать дураку и нечестной, да я лучше собакамъ выброшу, чѣмъ вамъ. Онъ еще смѣлъ привести тебя въ мой домъ, въ мой честный домъ, и я должна была молчать. Онъ думалъ, что я тебя тоже буду гладить по головкѣ, какъ и онъ, дуракъ. О! я все, все видѣла: и какъ онъ комнату подметалъ, и какъ онъ кровать убиралъ, и какъ онъ тебѣ башмаки одѣвалъ, а ты, какъ царица, сидѣла, не двигаясь. Но я знала, что все это пуфъ одинъ и больше ничего. Я знала, что вотъ-вотъ наступитъ нищета, и тогда прощай любовь, прощай уборка комнаты. Пока еще были свадебные подарки, еще была любовь, еще онъ пѣлъ тебѣ жалостливыя, портняжескія пѣсенки, а проѣли подарки и совсѣмъ другое запѣли. О! я все знала, все предвидѣла: и какъ ты сама начнешь подметать и прибирать, и как ты начнешь его гнать отъ себя, чтобы онъ хлѣба принёсъ. Но тутъ-то ты и ошиблась. Калѣка Іерохимъ не могъ прокормить жены. Дѣтей наплодить, нищихъ наплодить — это его дѣло. Портняжескія пѣсенки пѣть, — опять-таки его дѣло, но не хлѣбъ, не хлѣбъ! Какъ же ты смѣешь говорить, что мы тебя сдѣлали несчастной. Мало я помогала вамъ? Пусть только я выгоню Іерохима, такъ вы-же всѣ, поголовно, одинъ за однимъ съ голоду умрете, и хоронить васъ на казенный счетъ будутъ. На саванъ у васъ денегъ не станетъ. А ты на Бога надѣешься и дѣтей плодишь, дура несчастная! Вдруг у мальчика окажется хорошая голова? Отъ кого, скажи мнѣ, — отъ тебя, отъ него? — Нѣтъ, не поможетъ тебѣ Богъ, Богъ дуракамъ не помогаетъ.
— Ну, оставь уже, оставь, — съ миной большого участія прервала ее Бейла, — развѣ не знаешь, куда идутъ твои слова? Зачѣмъ тебѣ такъ огорчаться изъ-за нее. Развѣ мы не знаемъ много такихъ примѣровъ? Гдѣ нечестно, тамъ нехорошо кончается, а гдѣ любовь, тамъ самъ Богъ наказываетъ. Ты развѣ вышла замужъ по любви? Сидѣла ты, какъ царица, и Хаимъ твой, пусть онъ будетъ здоровъ, когда-нибудь тебѣ башмаки одѣвалъ? Дѣльный мужчина не занимается такими вещами. Оттого тебѣ, слава Богу, и хорошо. Куда онъ ни посмотритъ, тамъ счастье и удача. А на Ципку не смотри. Оберегай себя, дѣвочекъ своихъ, своего мужа, а не Ципку. Довольно съ нея и Іерохима.
Ципка стояла уничтоженная, убитая, почти не смѣя отвѣчать. О! сколько правды было въ этихъ укорахъ, сколько правды, самой чистой, какъ Божье имя! Да, да, у нея былъ возлюбленный, и онъ бросилъ ее. И ребенокъ былъ, и умеръ онъ отъ голода на чужихъ рукахъ. Все, все это правда, но Іерохима она не обманула.
Ахъ, еслибы можно было повернуть колесо жизни назадъ и начать жить по новому, какъ теперь отсюда видно! Сколько промаховъ, ошибокъ, вольныхъ и невольныхъ, лежитъ за ея спиной, ошибокъ, передъ которыми ей теперь такъ невыразимо стыдно, противъ которыхъ она не смѣетъ спорить, если хоть капельку честна. Милые, дорогіе молодые годы! Почему, почему въ лучшую пору своей жизни, когда такъ легко, когда такъ хочется жить, совершаются только ошибка за ошибкой, промахъ за промахомъ, такъ легкомысленно тратятся силы, что для будущаго остается одна печальная, трудная дорога, которую потомъ никакіе подвиги труда и терпѣнія не въ состояніи поправить? О, еслибы кто-нибудь научилъ ее тогда, если бы кто-нибудь, хоть изъ жестокости, приподнялъ-бы передъ ней краешекъ будущаго и показалъ бы ей, во что она обратится, в чьи руки попадетъ, какъ изъ нея молодой, крѣпкой, по своему умной и проницательной выйдетъ какое-то жалкое голодное существо, окруженное полудюжиной голодныхъ дѣтей, имѣющее помощникомъ калѣку мужа, не сегодня, завтра готоваго ослѣпнуть! Такъ, нѣтъ, — все опоздало… И пусть онѣ клеймятъ, позорятъ, бичуютъ ее: вѣдь, все это правда и правда… Но только не вся правда.
Она въ страстномъ отчаяніи ломала руки, какъ бы умоляя эту маленькую, бездушную свору, вѣрить тому, что не всю правду бросили онѣ ей въ лицо. О, еслибы онѣ знали, еслибы можно было вывернуть предъ ними свое сердце, чтобы онѣ сразу прочли на немъ всю ея жизнь, такъ какъ словъ не хватитъ на человѣческомъ языкѣ разсказать все!
Она не скрыла отъ Іерохима правды.
Раньше, когда она дрожала при мысли о возможности, что счастье ее оставитъ, она скрывала, прятала свое ужасное, подчасъ дорогое, выстраданное прошлое, — прошлое, въ которомъ лучшія въ ея жизни чувства и надежды были затоптаны въ грязь, открыты на позорище всему родному городку, знавшему ее отъ мала до велика, — милое и страшное прошлое, когда молодой 15-летней дѣвочкой, неопытной, боязливой, влюбленной въ каждый камешекъ своего города, въ людей, среди которыхъ жила, она должна была ночью одна бѣжать, навсегда проститься со всѣмъ, что вспоило и вскормило ее, и отдаться волнѣ, которая понесетъ ее не вѣдомо куда, на какое дѣло. Да, да, тогда она боялась, скрывала, она готова была на все, чтобы не раскрывать глазъ Іерохиму, но многія-ли на ея мѣстѣ въ такую минуту поступили-бы иначе?.. Но, когда она увѣровала въ любовь Іерохима, она все, все безъ утайки разсказала ему, и онъ пожалѣлъ ее, этотъ дуракъ Іерохимъ, онъ пожалѣлъ, этотъ калѣка не презрѣлъ ее. И тогда все, все такимъ яснымъ и свѣтлымъ ей показалось. Будто блеснуло что-то впереди далеко, далеко на ея пути, и все на этомъ пути показалось такимъ ровнымъ, гладкимъ, точно Богъ благословилъ. И отсюда уже пошла ея мечта. Но, Боже, что за мечта! Многаго развѣ она хотѣла? Многаго-ли хотятъ дѣвушки въ ея положеніи? Пусть мужъ будетъ хорошимъ работникомъ, пусть будетъ хлѣбъ для семьи, уголъ, гдѣ поспать, чего же больше? Правда, на первыхъ порахъ она отдалась своему счастью, но какая маленькая плата: три мѣсяца счастья за цѣлую жизнь труда и заботъ! Развѣ она не отдала потомъ всю свою энергію на этотъ трудъ? Пусть онѣ посмотрятъ на нее, узнаютъ-ли въ ней теперь нѣкогда цвѣтущую, бойкую, крѣпкую женщину? Пусть посмотрятъ на ея руки, вѣдь онѣ высохли на безплодной работѣ и готовы переломиться отъ перваго толчка; въ ротъ пусть посмотрятъ, есть-ли тамъ зубы, много-ли черныхъ волосъ осталось у нея на головѣ?
Ципка, будучи не въ силахъ устоять на ногахъ, повалилась на кровать и зарыдала. Бейла заглянула въ глаза Фейги и заискивающе улыбнулась: какъ тебѣ это нравится? — как бы вопрошала эта улыбка.
— Комедія, — съ ненавистью произнесла Фейга, — вотъ такими комедіями она и привязала къ себѣ нашего калѣку. Я съ моимъ дорогимъ мужемъ такихъ штукъ не продѣлывала. Любовь, любовники — старые штуки, и никого этимъ не разжалобишь. Попробовала бы я до свадьбы имѣть ребенка. Я бы сама на себя наплевала. Я, честная, слышишь, Ципка, и это тѣло никто, кромѣ Хаима, не трогалъ. Когда человѣкъ честенъ, онъ имѣетъ право на все и ему Богъ помогаетъ; мнѣ Богъ помогъ, а ты никогда изъ нищеты не поднимешься. Ты думала, что нашла во мнѣ дойную корову. Забудь навѣки; копейки не получишь отъ меня. Семь лѣтъ не даю и до твоей смерти не дамъ, хоть вытянись.
— Ну, такъ убирайся-же вонъ отсюда, — сверкая глазами, вдруг сорвалась Ципка. — О, пусть Богъ преслѣдуетъ тебя отъ моего порога до твоей смерти. Куда-бы ты ни повернулась, пусть зло идетъ на тебя спереди и сзади. Пусть слезы мои падутъ на тебя, на семью твою, и пусть люди ужасаются, услышавъ о твоей судьбѣ. Пусть бѣгутъ всѣ отъ дома твоего, отъ семьи твоей, какъ отъ чумы. Пусть…
Ципка вдругъ очутилась на полу животомъ внизъ, точно кто-то съ силой ударилъ ее по затылку, и своими распростертыми и судорожно вздрагивавшими руками напомнила огромную птицу при послѣднемъ издыханіи.
Фейга и Бейла, перепуганныя на смерть, выбѣжали изъ комнаты. Ханка бросилась помогать Ципкѣ, всхлипывая надъ ней, какъ надъ покойникомъ.
Вскорѣ комната заполнилась людьми.
На слѣдующее утро, въ то время, какъ Ципка, стоя предъ Іерохимомъ, въ сотый разъ съ изступленіемъ вспоминала вчерашнюю исторію и грозилась, и проклинала, призывая всѣ громы небесные на ненавистную Фейгу, неслышно отворилась дверь, и старик Зейлигъ, пенсіонеръ мѣстной общины, вошелъ въ комнату. Вошелъ онъ, по своему обыкновенію, не прямо, а как то особенно, по зейлиговски. Сначала показалась его голова, потомъ съ усиліемъ, точно проходъ былъ чрезвычайно узкій, онъ втискалъ плечи и потомъ только переступилъ порогъ. Произнеся: миръ вамъ! — онъ взялъ стулъ, усѣлся, заботливо приподнялъ полы своего длиннаго сюртука и бережно положил ихъ на колѣни. Потомъ, также не спѣша, досталъ изъ кармана табакерку и большой цвѣтной платокъ, засыпалъ въ носъ двѣ порядочныя щепотки, отчего лицо его на минуту сдѣлалось чрезвычайно сосредоточеннымъ, высморкался и, такъ какъ Ципка все не унималась, вмѣшался въ разговоръ.
— Отчего же ты молчишь, — надрывалась Ципка, обращаясь къ Іерохиму, сидѣвшему противъ нея съ опущенной головой, — развѣ отъ этого хоть кусочекъ хлѣба выростетъ? Ты вѣдь мужчина, а не я: я развѣ должна думать о заработкѣ. Боже мой, Боже мой, наплодить столько дѣтей и ни на что, ни на что не быть годнымъ! Ну, что я дамъ ѣсть сегодня? мясо свое, старую кожу свою? Уговоришь ты Ханочку не быть голодной или Любку, или Розочку? А мы что будемъ дѣлать, мы вѣдь тоже живые люди. Изъ того, что ты сидишь, развѣ выйдетъ что-нибудь? Когда человѣкъ — мужчина, онъ ходитъ, нюхаетъ, въ воздухѣ ищетъ заработка, у него голова ни одну минуту не отдыхаетъ. Но ты вѣдь, Іерохимъ, вѣчный калѣка, Іерохимъ! Развѣ ты способенъ на что-нибудь, тебя развѣ трогаетъ что-нибудь. Ну и пусть Ханка умретъ съ голоду. Тебѣ еще лучше: меньше одним ртомъ будетъ. Еслибы тебя мучило это, какъ меня, ты бы не сидѣлъ, ой! ты бы не сидѣлъ.
— Что же бы я сдѣлалъ, — смиренно отозвался Іерохимъ, — я вѣдь теперь, какъ въ воду брошенный. Куда я пойду? Знаетъ меня развѣ кто-нибудь? Когда я работалъ у Хаима, я зналъ порядок, свой часъ, я зналъ, что это нужно было сдѣлать, а это нѣтъ. А теперь что? Для чего мнѣ вставать раньше или вовсе не вставать, когда я не имѣю — куда пойти? Развѣ я изъ себя могу сдѣлать заказчиковъ? Такъ хорошо, такъ хорошо было, когда я работалъ у Хаима… Не было смерти, такъ ты отыскала ее. Почему ты выгнала Фейгу? Вѣдь въ мастерской они живые куски съ меня сдирали, а я молчалъ и терпѣлъ. Что значитъ, я не буду терпѣть? У меня развѣ нѣтъ семьи на плечахъ? Притомъ человѣкъ долженъ знать, что нужно иногда потерпѣть… Я развѣ хозяинъ, я вѣдь только рабочій, ну такъ какой же я голосъ имѣю? Этого ты не хотѣла знать, а теперь, когда вышло скверно, — я виноватъ. Развѣ здѣсь есть смыслъ?
Ципка слушала нетерпѣливо, съ едва замѣтной злой усмѣшкой на губахъ. Будто она о томъ хлопочетъ, чтобы знать — нужно или не нужно человѣку терпѣть?
— Это мнѣ нужно знать, это? Нѣтъ, скажите, Зейлигъ, видѣли-ли вы другого человѣка съ такой головой? Конечно, онъ правъ, я сдѣлала ошибку, что выгнала Фейгу, ну я дура, все, все, что онъ хочетъ, довольно уже. Но я вѣдь о другомъ спрашиваю? Я вѣдь говорила про то, что онъ не дѣльный, что голова его спитъ, что самъ онъ ни на что не годится. Хорошо было, когда онъ уцѣпился за Хаима, но развѣ человѣкъ живетъ только Хаимомъ? Развѣ каждый мужчина имѣетъ своего Хаима? А чтобы Іерохимъ сдѣлалъ, если бы Хаимъ, въ такой часъ пусть я выговорю, умеръ? Значитъ я должна съ нимъ и съ дѣтьми идти топиться. А что же другое? Ой, Зейлигъ, нѣтъ ничего хуже, когда жена умнѣе мужа. Будь я дура, такъ что ни случись, я все приняла бы за хорошее. Когда чего не понимаешь, то не такъ больно. Онъ развѣ тронется пойти отыскать работу. Теперь я уже должна быть мужем. Я буду бѣгать искать заказчиковъ.
— Никто не знаетъ завтрашнего дня, Ципка, — опять осторожно вставилъ Іерохимъ. — Мы развѣ знаемъ, что съ нами будетъ? На небѣ есть великій Богъ, ты развѣ этого не знаешь?
— Не хватай (не торопись), Іерохимъ, — вмѣшался, наконецъ, старый Зейлигъ, — Тотъ, имя Котораго мы недостойны произносить, есть на небѣ, но это послѣ, послѣ. Не хватай же, я тебѣ говорю, — еще разъ съ жаромъ повторилъ он. — Это разъ. А что означаетъ то, что Іерохимъ лишился работы — нужно искать указанія сверху. Вотъ вчера хоронили Гедалія. Вотъ это что означаетъ, я тебя спрошу? Тоже восемь дѣтей оставилъ и больную жену. Да, да, восемь дѣтей и больную жену. Скажи же, Іерохимъ, Тотъ, имя Котораго мы недостойны произносить, есть же на небѣ!.. Ну, иди и пойми это: почему Іерохимъ безъ работы остался, а Гедалій умеръ? Это два значитъ уже. Еще одна вещь. Лейзеръ Скоробогатый купилъ на прошлой недѣлѣ 100 тысячъ четвертей пшеницы и въ одинъ часъ заработалъ 20 тысячъ рублей. Что это означаетъ? Человѣкъ бездѣтный, богатый, дай Всевышній каждому еврею, и вдругъ еще 20 тысячъ рублей. Къ чему это относится? Долженъ же быть какой-нибудь смыслъ въ томъ, что Гедалій умеръ, что Іерохимъ безъ работы остался, что Лейзер 20 тысячъ заработалъ! Потому я и говорю, ищи указанія сверху, не въ вещахъ, а надъ вещами. Вѣроятно, такъ и должно быть. Тотъ, который живетъ вѣчно, знаетъ, что дѣлаетъ, и Ему загадокъ не нужно задавать. «Ты, говоритъ Онъ, Гедалій, что имѣешь восемь дѣтей и больную жену, ты иди ко мнѣ, ты мнѣ нуженъ, а ты, Скоробогатый, заблудшійся скупецъ, ослѣпленный деньгами, сиди внизу и царствуй, твой часъ тоже пробьетъ, а ты, нищій Іерохимъ, останься безъ работы, такъ Я хочу, и такъ должно быть». Я же тебѣ, Ципка, скажу, что это хорошо и мудро. Люди вѣдь совсѣмъ Всевышняго забыли. Сказала-ли ты хоть разъ: слава Всевышнему, повѣрила-ли ты хоть разъ въ мудрость Его дѣлъ? Все по тебѣ было плохо и нехорошо. Ну, такъ вотъ, Всевышній тебѣ и показалъ, что то еще не было плохо, и что есть еще и хуже. Что же это должно означать? Это должно означать: какъ человѣку ни плохо, ему могло быть еще хуже, и оттого онъ долженъ всегда благодарить. А ты это забыла.
Старый Зейлигъ на минуту передохнулъ.
— Когда у царя Давида заболѣлъ единственный сынъ, — продолжалъ онъ, — онъ плакалъ и молился Всевышнему, чтобы Онъ даровалъ жизнь его ребенку, а когда этотъ сынъ таки умеръ, великій царь Давидъ игралъ и пѣсни пѣлъ хвалебныя Всевышнему. Что это означаетъ? Въ этомъ лежитъ великій смыслъ, и только слѣпые не видятъ его. Когда несчастія еще не было, онъ плакалъ, молился; слышишь, Ципка: великій царь плакалъ и молился, а когда оно совершилось, онъ радовался. Кто намъ это сказалъ? Объ этомъ говорятъ наши святыя книги, въ которыя и ты вѣруешь. Понимаешь теперь?
Зейлигь откинулся назадъ и потянулся къ табакеркѣ. Іерохимъ сидѣлъ уже съ поднятой головой, и что-то свѣтилось въ его глазахъ, обыкновенно апатичныхъ. Это были и его мысли. Кто знаетъ Божьи дѣла? Такъ оно и должно быть; такъ, вѣроятно, при рожденіи его было записано въ большой книгѣ судебъ.
Въ Ципкѣ, очевидно, происходила борьба. Глаза ея то разгорались, то меркли, но внутренній бунтъ, несомнѣнно, бралъ верхъ.
— Я не забыла Бога, Зейлигъ, — тихо, но горячо, начала она, — нѣтъ, я не забыла Бога. Не говорите мнѣ этого. Но если желудокъ хочетъ ѣсть, то это значитъ, что онъ хочетъ ѣсть и больше ничего. И если у меня нѣтъ 30 копеекъ въ карманѣ, чтобы сварить обѣдъ, то это значитъ, что мои дѣти будутъ голодны и больше ничего. Я не забыла Бога, Зейлигъ, но Богъ забылъ меня. Въ большой книгѣ судебъ разъ навсегда записаны каждый мой шагъ, каждая мысль, и больше обо мнѣ никто не заботится. Дѣлай себѣ, что хочешь и какъ можешь. Что же это значитъ? Это значитъ, что я должна сама о себѣ заботиться. А для этого мнѣ Богъ далъ голову. Что вы мнѣ разсказываете о Лейзерѣ? У меня развѣ большіе глаза? Это ему, значитъ, такъ было написано, и иначе оно быть не можетъ. А если я думаю и ищу, гдѣ бы мнѣ копейку заработать, чтобы не голодать; если я хочу знать, что значитъ праздникъ; если я ищу лучшаго, т. е. чтобы Іерохимъ былъ дѣльный, чтобы не бояться квартирнаго хозяина, — то и это записано въ большой книгѣ судебъ, и этого, значитъ, хочетъ самъ Богъ. И если я не говорю: слава Богу, — когда нехорошо, то это тоже записано въ большой книгѣ, и этого хотѣлъ Богъ. Все, что я ни дѣлаю здѣсь, идетъ отъ Бога, значитъ, я Его не забываю и исполняю Его волю. О, я вѣрую въ Бога, но когда мнѣ больно, я не виновата, что кричу. Но я развѣ имѣю что-нибудь къ Богу? Вѣрно, такъ и нужно, чтобы мнѣ было больно. Я имѣю только къ Іерохиму. Богъ его сдѣлалъ портнымъ, а это уже дѣло Іерохима — быть хорошимъ портнымъ. И этого я именно хочу отъ него. Когда у человѣка куча дѣтей въ комнатѣ, то нужно работать и работать, а не быть калѣкой.
— Ты говоришь, какъ дура, Ципка, — отозвался Зейлигъ, — Ну, возьми и убей Іерохима и дѣтей тогда. Это вѣдь тоже окажется записаннымъ въ книгѣ. Отчего же ты не убиваешь? Ты просто не понимаешь, что говоришь. Человѣкъ долженъ идти только по хорошему пути. У насъ есть и другія книги, которыя учатъ, как жить. Тебѣ говорятъ: не укради, не убей, не прелюбодействуй, люби и хвали Всевышняго. Ты этого развѣ не знаешь?
— Перестанемъ ужъ лучше говорить объ этомъ, — вдругъ разсердилась Ципка, — изъ этихъ разговоровъ ничего не выйдетъ. Я таки дура, что начала: я-бы уже, Богъ знаетъ, гдѣ была теперь. О, несчастная жизнь моя! Бросить дѣтей и идти искать этому дураку работы.
Всѣ въ комнатѣ замолчали. Каждый сидѣлъ, опустивъ голову, какъ-бы стыдясь взглянуть другому въ глаза.
Ципка быстро одѣлась, набросила шаль на голову и, наказавъ Ханкѣ смотрѣть за Розочкой, вышла.
— Не знаю, куда она побѣжала! — обратился Іерохимъ къ Зейлигу. — Бросила дѣтей и пошла! Что я буду съ ними дѣлать?
Хромоногая Любка, сидѣвшая, по своему обыкновению, на подоконникѣ, подлѣ Іерохима, при словахъ послѣдняго, вспомнила, что она еще не ѣла, и расплакалась. Іерохимъ при видѣ слезъ вдругъ съежился и засуетился подлѣ дѣвочки.
— Ну, что вы скажете о моей жизни, Зейлигъ, — произнесъ онъ, — а? Былъ-ли еще одинъ человѣкъ на свѣтѣ несчастнѣе меня?
— Ты говоришь, какъ дитя, Іерохимъ, примирительно отвѣтилъ Зейлигъ. — Развѣ здѣсь есть жизнь. Здѣсь развѣ наша жизнь? Тутъ только вещи и ничего больше. Вещи немножко хуже, немножко лучше, но это все равно, Іерохимъ. Если Лейзеръ ѣстъ серебряными ложками рыбу и мясо, а ты только селедку, то развѣ это что-нибудь значитъ? И селедка, и мясо, и ты, и Лейзеръ — все, все обратится въ ничто. Это есть ничто, и въ ничто обратится. Вверхъ, только вверхъ нужно смотрѣть.
— Э, — махнулъ рукой Іерохимъ, — видно, вы никогда дѣтей не имѣли, если такъ говорите! Если сердце болитъ, такъ оно болитъ! Несчастная эта Ципка и дѣти. Развѣ она не права? На что я гожусь? Работникъ я хорошій, голова у меня хорошая? Если бы я только Бога не боялся, я бы давно уже на себя руки наложилъ. Когда человѣкъ не умѣетъ зарабатывать, онъ не долженъ жить.
Іерохимъ поникъ головой. Нѣсколько секундъ длилось тяжелое молчание. Старый Зейлигъ засыпалъ новую щепотку въ носъ и на этотъ разъ глубоко затянулся.
— Все это слова, Іерохимъ, и больше ничего, — наконецъ, произнесъ онъ. — Слова или вещи, не все-ли равно? Я же тебѣ сказалъ, что и въ горѣ, и въ радости надо стоять надъ вещами. Никогда не нужно забывать, что все, что ни дѣлается здѣсь, проходитъ, какъ день, и никогда уже больше не вернется. Никогда уже не вернется, Іерохимъ. Зачѣмъ же такъ убиваться надъ этим. Главное, только не нужно забывать, что во всемъ, что бываетъ, нужно искать руку Всевышняго. Въ этомъ цѣль нашей жизни! Нужно искать Его и Его. А для этого тебѣ даны вещи. Все, что дѣлается здѣсь, на землѣ, все это тайна безъ начала и безъ конца, и весь смыслъ, вся радость человѣческая, чтобы понять эти тайны, ибо вездѣ и во всемъ Тотъ, имя Котораго мы недостойны произносить. Одинъ мучается, другой радуется, одинъ боленъ, другой здоровъ, одному холодно, голодно, другой сытъ, обутъ, одѣтъ, но это, Іерохимъ, все равно. Все это вещи и ничего больше. Такъ, значитъ, хотѣлъ Всевышній и такъ оно должно быть. Сегодня ты безъ работы — это хорошо, мудро. Дѣти твои будутъ голодать и мучиться — это тоже хорошо; Ципка будетъ бѣгать, искать и, можетъ быть, напрасно — и это, Іерохимъ, хорошо; все, все хорошо, все имѣетъ великій смыслъ, и этотъ смыслъ нужно стараться уловить. Въ этомъ смыслъь жизни человѣка. И тогда только ты победишь временное, бренное и станешь приближаться къ вѣчному. Что такое голодъ, болѣзнь, смерть? Это ничего, говорю я, Іерохимъ, и мнѣ хорошо, ибо ничего оно и есть. Я стою надъ вещами и ищу въ нихъ единый смыслъ, и когда мнѣ иногда случается собрать всѣ нити въ одной точкѣ, я знаю, что я человѣкъ, и радуюсь постиженію Всевышняго. Напримѣръ, въ домѣ пожаръ. Вещи начинаютъ горѣть и, если люди не ушли, то они тоже сгораютъ. Что это значитъ? Глупые люди плачутъ, а я стою надъ вещами и знаю, что Всевышній сдѣлалъ такъ, чтобы вещи сгорѣли, чтобы этотъ домъ сгорѣлъ и люди его. Но что за бѣда? Это горитъ — пусть, пусть; что возможно — то все равно будетъ спасено, но этого хотѣлъ Онъ, а Онъ развѣ что-нибудь дѣлаетъ на вѣтеръ? Такъ и съ тобой. Почему ты портной, а не купецъ, и плохой портной? Я стою надъ вещами и знаю, что это все Онъ дѣлаетъ, и такъ, значитъ, и нужно. Ципка тутъ руки ломаетъ, дѣти плачутъ, а я ищу Его: можетъ быть, это для того, чтобы ты завтра нашелъ мѣшокъ золота и больше обрадовался? Развѣ я знаю!
Старый Зейлигъ, сильно утомленный, замолчалъ. Іерохимъ не сводилъ съ него глазъ.
— Я не хорошо понимаю, что вы мнѣ сказали, Зейлигъ, но еслибы было такъ, какъ я понимаю, то свѣта не было бы. Развѣ я могу не чувствовать, когда мои дѣти голодны?.. Для чего-же бы я работалъ тогда? Хорошее было-бы дѣло! Всѣ-бы себѣ сѣли на стулъ и больше ничего. Я этого не понимаю, Зейлигъ, у меня голова разболѣлась отъ вашихъ словъ… Что значитъ «хорошо», если мнѣ больно, или если мои дѣти умираютъ съ голода. Самъ Богъ вѣдь плачетъ надъ этимъ. Развѣ Вы этого не знаете? Хорошо это говорить вамъ, а не мнѣ. У васъ никогда не было дѣтей, не было жены, вы всегда сидите въ синагогѣ и о хлѣбѣ вамъ не приходится думать, ибо о васъ думаютъ другіе. А кто обо мнѣ думаетъ? Какъ-же вы можете знать, что случается съ людьми? У меня совсѣмъ голова разболѣлась отъ вашихъ словъ.
Іерохимъ отвелъ глава, точно ему чего-то стыдно стало. Потомъ вдругъ выговорилъ съ тоской:
— Богъ знаетъ, гдѣ теперь Ципка.
Старый Зейлигъ бережно поднялся, спустилъ полы сюртука, смахнулъ платкомъ съ груди табакъ, и, подойдя к дверямъ, произнесъ:
— То, что ты сказалъ, Іерохимъ, не стоитъ и мѣднаго гроша, я тебѣ это говорю… Все, что дѣлается здѣсь на землѣ, два раза не повторяется, и потому нужно не плакать, а ловить это и стараться понять, ибо, кто хочетъ быть подлѣ Всевышняго, долженъ во всемъ искать его указаній. Все-же, кромѣ этого — вещи и ничего больше.
Старый Зейлигъ высунулъ сначала голову, потомъ съ усиліемъ просунулъ плечи, точно Іерохимъ втискивалъ его въ проходъ, а затѣмъ уже и вынесъ ноги.
Іерохимъ долго слѣдилъ въ окно, какъ медленно удалялась фигура Зейлига.
И вотъ началась эта каторжная жизнь: Ципка безъ устали съ утра до вечера хлопотала въ средѣ такихъ-же бѣдняковъ, как и она, рассказывала имъ о своемъ несчастіи, передавая на тысячи ладовъ, и чѣмъ она была, и что такое Іерохимъ, и сколько у нея дѣтей, и чѣмъ она больна, и чѣмъ болѣли дѣти, и кто такое Бейла и Фейга, вызывая своими стонами, слезами и глубокой искренностью участье и ласку. Перепадала-ли ей кой-какая работа, она сейчасъ-же, хотя-бы это и было на другомъ краю города, бѣжала домой, передавала ее Іерохиму, быстро осматривала дѣтей, хозяйство, все это продѣлывая изступленно, почти съ ненавистью, и убѣгала опять просить, клянчить, унижаться. Іерохимъ, конечно, тоже помогал ей и, въ свою очередь, искалъ работы, но изъ его поисковъ почти никогда не выходило толку. Если онъ находилъ что-нибудь, то непременно у такого бѣдняка, который, навѣрно, не уплатитъ. Почему это такъ случалось, Іерохимъ никакъ не могъ объяснить: человѣкъ-ли онъ ужъ былъ такой, голова-ли у него была так дурно устроена?
За хозяйствомъ теперь присматривала Ханка.
Но как ни билась дѣвочка, чтобы поддержать какой-нибудь порядокъ въ комнатѣ и не дать упасть хозяйству, — она неизбѣжно уступала натиску нищеты. Помощи ждать ей не откуда было. Хромоногая Любка неизмѣнно сидѣла молча на своемъ мѣстѣ подлѣ Іерохима и, рѣдко выглядывая во дворъ, постукивала своими худыми пальчиками по стеклу. О чемъ думала эта молчаливая дѣвочка по цѣлымъ днямъ? Тоже о голодѣ, о нищетѣ или о своемъ недостаткѣ, навсегда пригвоздившемъ ее къ одному мѣсту? Думала-ли она о будущемъ, о прошедшемъ? Она всегда молчала, такая серьезная и недоступная, и только, когда голодъ сильно донималъ ее, она начинала безъ жалобъ плакать.
А бѣдная Ханка надрывалась надъ хозяйствомъ и мало-по-малу становилась злой, ѣдкой, похожей на мать.
Теперь они уже во время не пили и не ѣли, питались случайно. Комнатка опустилась какъ-то и загрязнилась. Каждый уголок по своему плакалъ. Тамъ Розочка валялась на полу, одѣтая въ одну рубашонку, пачкаясь въ грязи, которую жевала вмѣстѣ съ коркой хлѣба, положенной въ ея ручку Ханкой. Немножко поодаль сверкала лужица грязной воды, вылившейся изъ корыта, въ которомъ стирала та же Ханка; въ другомъ углу всегда сушилось какое-нибудь бѣлье; Іерохимъ грязный, полуодѣтый, босый, съ ввалившимися щеками и тоже молчаливый, конечно, не скрашивалъ картины… Кратковременное оживленіе и кой-какой порядокъ наступалъ всетаки вечеромъ, съ приходомъ Ципки… Заморенная, едва держась на ногахъ, она съ послѣдней энергіей набрасывалась на ненавистную ей грязь и чистила, выметала, купала дѣтей, понукая всѣхъ въ комнатѣ помогать ей. Потомъ начинались разговоры, знакомые разговоры, долгіе, безполезные, раздражавшіе.
А поговорить, дѣйствительно, было о чемъ.
За квартиру за прошлый мѣсяцъ не было уплачено, а теперь надвигался и второй. Ховяинъ выходилъ изъ себя, грозилъ выбросить на улицу и даже собирался прибѣгнуть для этого къ законной власти. На Ципку эта мысль дѣйствовала, как удары палкой по головѣ. Она вызывала въ ней судороги, упрямое желаніе кричать, вопить, драться. Но какъ ни билась она, какъ ни урѣзывала расходы, нужныхъ денегъ не удавалось собрать. Одно время она бѣгала по городу сь дикой мыслью найти четыре рубля на улицѣ и, какъ помѣшанная, набрасывалась на каждую цвѣтную бумажку, попадавшуюся ей на пути. Іерохима въ эту пору она ненавидѣла до изступленія. Видъ дѣтей вызывалъ въ ней одно только желаніе — перерѣвать ихъ до единаго, чтобы не распложались нищіе. Минутами на нее находилъ столбнякъ. Тогда ей надоѣдало двигаться и слоняться, и по цѣлымъ часамъ она оставалась на одном мѣстѣ, подперевъ подбородокъ руками, и куда-то безцѣльно глядѣла.
Но самое главное несчастье ожидало ее только впереди. Іерохимъ съ каждым днемъ все хуже и хуже различалъ предметы. Ему часто уже приходилось напрягать зрѣніе изо всѣхъ силъ, чтобы разсмотрѣть что-нибудь. Ципкѣ онъ изъ жалости не рѣшался сообщить правды, чтобы въ конецъ не сразить ее, предпочиталъ мучиться про себя, въ одиночку, терзаясь мнительностью и отчаяніемъ. Вся картина страшнаго будущаго представлялась ему, какъ на ладони. Тутъ было все, что запуганное воображеніе могло сплести изъ догадокъ. Ему слышались вопли отчаянія, проклятія Ципки, вой обезумѣвшихъ дѣтей и разговоры, долгіе, безполезные, раздражавшіе, на что Ципка была такая мастерица. Потомъ дѣти, синія, распухшія отъ голода, протягивали къ нему руки и требовали хлѣба. Въ его испуганномъ воображеніи мѣшались люди и, задумавшись, онъ забывалъ: онъ-ли Іерохимъ, Хаимъ ли Іерохимъ, Ципка-ли Фейга или Ципка не Ципка, не Фейга, а что-то третье, незнакомое ему, чужое. Нелѣпыя мысли, случалось, внезапно размѣнивались на какіе-нибудь совершеннѣйшіе пустяки, отъ которыхъ становилось еще досаднѣе и больнѣе.
Въ послѣднее время его стала преслѣдовать мысль о самоубійствѣ. Родилась эта мысль чрезвычайно просто и естественно, какъ логический выходъ изъ обстоятельствъ. Всѣ назойливыя думы как-то сразу потеряли свою жгучесть и серьезность, отодвинулись назадъ, и онъ полюбилъ эту мысль. Когда Ципка и дѣти засыпали, онъ начиналъ слоняться изъ угла въ уголъ, босой, чтобы не потревожить спящихъ. Ему приходилъ на память Зейлигъ, съ его поисками Божьей руки, и онъ старался думать, что все хорошо и мудро, и что мысли его такъ же мудры и хороши. Иногда взглядъ его падалъ на Ципку, съежившуюся въ своем углу, и его влекло постоять и поглядѣть на нее. Щемящая жалость стискивала его сердце, и онъ долго простаивалъ на одномъ мѣстѣ, стараясь не разогнать своего настроенія, многое вспоминая изъ ихъ долгой совмѣстной жизни. Въ другія минуты что-то, очень знакомое ему, что-то вродѣ дуновенія любви проносилось въ его сердцѣ, и тогда такъ хотѣлось ему погладить ее по лицу, сказать ей что-нибудь ласковое, пріятное, какъ встарину… А затѣмъ, опять прогулка изъ угла въ уголъ опять тѣ-же мысли о хлѣбѣ, о квартирѣ, о заработкѣ, о смерти…
Однажды, — это было спустя день послѣ приговора судьи, по которому хозяину давалось право согнать ихъ съ квартиры и продать их имущество съ молотка въ свою пользу, — Іерохимъ доканчивалъ спѣшную работу. Отъ горя-ли или отъ думы, но онъ въ этотъ день такъ плохо видѣлъ, что принужденъ былъ украдкой отъ Ципки часто прерывать работу. Ципка никуда не выходила въ этотъ день, ибо пойти было уже некуда. Она не приступала ни къ какой работѣ и все время сидѣла, не двигаясь, какъ каменная. Дѣти съ утра ничего не ѣли и плакали. Ханка утѣшала ихъ, какъ умѣла, и разрывалась на части, чтобы всюду поспѣть… Вдругъ Іерохимъ вскочилъ съ мѣста, что-то крикнулъ не своимъ голосомъ, всплеснул руками и, ухватившись за голову, повалился на стулъ.
Ципка вмигъ очутилась подлѣ него.
— Что, что такое, — раскричалась она, — что ты сказалъ?
Она пристально взглянула на его дрожавшее тѣло, и капельки пота сейчасъ-же выступили на ея вискахъ. Страшные звуки, вырвавшіеся изъ горла Іерохима, показались ей чужими, безсердечными, а то, что дѣти окружили его и кричали на всѣ лады, наводило на нее безумный ужасъ.
— Говори-же, что съ тобой, — безсознательно кричала она. — О, глупый, несчастный человѣкъ, даже разсказать толкомъ ничего не умѣетъ!
— Я ослѣпъ, Ципка, я ничего уже не вижу, — рыдалъ Іерохимъ. — О, Богъ, Богъ! Гдѣ ты, Ципка, сердце мое, душа моя? Гдѣ дѣточки? Стойте подлѣ меня, — я боюсь.
Онъ плотно усѣлся на стулѣ и сталъ искать и шарить вокругъ себя руками, — такой жалкій, дрожавшій.
У Ципки кожа заходила на головѣ. Дикимъ, пронзительнымъ взглядомъ она еще разъ оглядѣла его фигуру, какая-то странная мысль мелькнула въ ея головѣ — она это вспомнила послѣ — и вдругъ она завопила наступленно:
— Не смѣй, не смѣй, слышишь, не смѣй быть слѣпымъ. Я не пущу тебя. Ты не долженъ. Когда у человѣка восемь душъ дѣтей, онъ не долженъ быть слѣпымъ. Онъ долженъ видѣть и хорошо видѣть. Ты этого не знаешь развѣ? О, Богъ мой! Богъ!
Она заломила руки, разшвыряла дѣтей, видъ которыхъ изнурялъ ее, и опять очутилась подлѣ Іерохима.
— Не смѣй, не смѣй, — упрямо кричала она, — ты не долженъ быть слѣпымъ. Когда человѣка выбрасываютъ на улицу, онъ долженъ видѣть, куда ему идти. Развѣ я знаю, куда мы пойдемъ? Завтра мы будемъ на улицѣ, и все наше добро продадутъ. Куда же мы пойдемъ? Вокругъ насъ соберется толпа, но намъ и гроша не подадутъ… Что-же я съ дѣтьми буду дѣлать? О, калѣка проклятый, и зачѣмъ только ты женился! Не говори, молчи, молчи-же, я тебѣ говорю, я перерѣжу дѣтей и себя зарѣжу. Только ты останешься жить. О, Богъ мой, Богъ! Молчи, молчи, я тебя къ Фейгѣ отправлю. Пускай она тебѣ палочку купитъ, чтобы ты могъ переходить чрезъ улицу. Я за тобой смотрѣть не буду. Хорошій я ей подарочек пошлю!
Она вдругъ взглянула на Іерохима, и вся злость ея моментально исчезла. Тревожная, раздражающая жалость, точно сладкое чувство примиренія, захлестнуло ея кипѣвшее сердце, и она почувствовала себя вдругъ слабой и безсильной предъ неисповѣдимыми путями Бога. Эта мысль и въ началѣ мелькнула у нея, но гнѣвъ пересилилъ ея чувство къ Богу. Теперь наступило иное. Старый Зейлигъ, какъ живой, стоялъ въ ея сознаніи, она слышала его слова о примиреніи со всѣмъ:
— Все, все хорошо и мудро, такъ хочетъ великій Богъ. И голодъ хорошъ, и болѣзнь хороша, и смерть, — все, все хорошо.
Странная дрожь пробѣжала по ея тѣлу, и что-то возвышенно-радостное низошло въ ея душу. — Но когда больно, такъ больно, — растерянно соображала она, и могучее чувство протеста съ новой силой, казалось, готово было вспыхнуть в ней.
— Да, когда больно, то больно, но Іерохиму развѣ не больно? И есть ли хоть одинъ человѣкъ, которому когда-нибудь не было больно?.. Пусть Іерохимъ калѣка, слѣпой, но видитъ-же это Богъ, допускаетъ, вѣдь, значитъ, надобно же это для чего-нибудь. Вѣчно развѣ они будуть жить. Когда нибудь да кончится эта каторга, и тогда ничего не будетъ: ни Іерохима, ни Ципки, ни дѣтей, ни мученій. Помнитъ она развѣ вчерашній голодъ, вчерашнюю усталость? И завтра она не будетъ помнить, что было сегодня…
Іерохимъ продолжалъ шарить вокругъ себя руками, точно он никогда не былъ зрячимъ.
— Ципка, Ципка, сердце мое, — умолялъ онъ, — подойди же ко мнѣ, дай мнѣ свою руку и не кричи на меня. Развѣ я недостаточно наказанъ Богомъ… Прежде все-же я видѣлъ тебя, моихъ дѣточекъ; я могъ пойти туда, сюда! Теперь-же я совсѣмъ пропащій. Отчего ты сердишься? Развѣ я когда-нибудь не слушался тебя? Ты хотѣла такъ — было такъ; ты хотѣла иначе — было иначе. Что-же я буду дѣлать у Фейги? Она вѣдь съѣстъ мое тѣло. Зачѣмъ тебѣ Фейга. Я буду сидѣть дома и беречь дѣточек!
Онъ опять заплакалъ, свѣсивъ руки, опустивъ голову. У Ципки дрогнуло сердце. Развѣ Іерохимъ теперь не ея плоть и кровь? Развѣ десятилетнія страданія не выковали цѣпь, за которую они оба привязаны?
И со страстью, которая у нея во всемъ преобладала, она бросилась къ нему, присѣла подлѣ, собрала дѣтей и приказала ощупать ихъ руками.
— Не плачь, не плачь-же, — утѣшала она его, — вотъ мы опять всѣ вмѣстѣ. Узнаешь эту руку? Это Ханочка, а это Любка, вотъ Розочка, возьми ее на руки, ну, не плачь-же. Мы вѣдь имѣемъ еще великаго Бога на небѣ. Может быть, ты еще поправишься! О, Богъ, Богъ! Ну, глупый, не плачь же; дѣти, стойте подлѣ отца. Ну, вотъ они, цѣлуй ихъ, — о, несчастный, несчастный человѣкъ!
Ей теперь вспомнилось, какой онъ былъ бодрый и веселый, когда былъ женихомъ. Какія славныя пѣсни онъ пѣлъ ей. Не даромъ-же она плакала отъ этихъ пѣсенъ. И кто-бы не заплакалъ отъ такихъ словъ:
«Одному такъ хорошо, другому — еще лучше, пьетъ онъ кофе съ сахаромъ. Отчего-же прошли мои лучшие годы такъ печально, такъ горько?..»
Точно для нея эту пѣснь выдумали. — Отчего-же прошли и ея лучшие годы такъ печально, такъ горько? Умиленное состояніе мало-помалу разсѣевалось, и обыденныя чувства и мысли замѣтно овладѣвали ею.
— Развѣ это зло, что ты ослѣпъ, Іерохимъ, — спокойно начала она. — Конечно, это зло, я не говорю, и собака тебѣ даже не позавидуетъ. Но не это главное зло. Еслибы Хаимъ ослѣпъ, особеннаго ничего не случилось-бы. Фейга-бы его лѣчила, такъ какъ Хаимъ оставилъ-бы много денегъ. А ты развѣ приготовилъ что-нибудь? Когда человѣкъ портной, то онъ шьетъ. Когда я стала твоей невѣстой, я развѣ знала, какъ себѣ завидовать? Шутка-ли сказать: хорошая рука! Вѣдь я думала, что съ тобой мнѣ не страшно обойти весь міръ. Но я, развѣ я могла все знать?
Она начинала опять сердиться.
— Куда годятся теперь эти слова, Ципка, съ кѣмъ и о чемъ ты говоришь? Ты вѣдь говоришь съ мертвецомъ, хуже чѣмъ съ мертвецомъ. Развѣ это не все равно, что хотѣть вернуть вчерашній день? Ты таки права: хорошимъ работникомъ я никогда не былъ, но все-же кусокъ хлѣба я могъ заработать. Конечно, теперь я уже никуда не гожусь. Я сталъ старъ, слабъ, я надорвался. Но вспомни, вѣдь это не одно и то же: двух людей накормить или десять. А я всѣ 12 лѣтъ десять ртовъ кормилъ.
— Ты всегда хочешь быть правымъ, — вскипѣла Ципка, — как-же свѣтъ держится? Когда человѣкъ умный, онъ не имѣетъ восьми дѣтей, сколько я разъ тебѣ это говорила? Когда человѣкъ дѣльный, онъ ищетъ, по ночамъ не спитъ, чтобы заработать что-нибудь. А ты что дѣлалъ? Пришилъ себя къ Хаиму и больше ни о чемъ знать не хотѣлъ.
Она махнула рукой и замолчала.
Дѣти разбрелись по угламъ. Наступившія осеннія сумерки сообщили всему въ комнатѣ печальный колоритъ. Грустно притихли побѣжденные борцы. Шумъ, доносившійся со двора, отдавался здѣсь гулко, таинственно, точно проклиналъ кто-то. Въ этой синеватой и дрожавшей тьмѣ несчастіе какъ-бы нависло, угрожало. Никто не произносилъ ни слова и, казалось, чего-то ждалъ.
Так и настигла ихъ ночь.
На слѣдующій день въ комнатѣ Ципки толпилась кучка людей. Была тутъ и Фейга, сидѣвшая противъ Іерохима, съ мелькавшимъ выраженіемъ торжества на лицѣ, которое она тщетно пыталась скрыть за соболѣзнующей миной.
Сѣроватая шаль часто сползала у нея съ головы, и она поминутно оправляла ее, не произнося при этомъ ни слова. Возлѣ нея, пригорюнившись, стояла Бейла и что-то часто шептала ей на ухо. Старый Зейлигъ сидѣлъ на своемъ любимомъ мѣстѣ подлѣ стола, по обыкновенію подобрав полы сюртука, съ табакеркой въ одной рукѣ и съ цвѣтнымъ платкомъ въ другой. Іерохимъ помѣстился на кровати подлѣ Ципки, — оба присмирѣвшіе за долгую ночь тяжелыхъ думъ, напуганные и покорные. Въ углу Ханка почему-то совершенно некстати стирала бѣлье, и всплески воды непріятнымъ шумомъ разносились по комнатѣ. Любка уже забралась на свое мѣсто и со страхомъ оглядывала толпу. У дверей толпилось нѣсколько женщинъ, сосѣдокъ по двору; онѣ стояли со сложенными на груди руками и сердобольно покачивали въ тактъ головами, — такія серьезныя, удрученныя. У окна толпились любопытные всѣхъ возрастовъ, — мужчины, женщины, дѣти. Словомъ, волненіе было общее и, какъ сильное теченіе, оно разомъ увлекло всѣхъ за собой.
Собралась эта толпа просто, какъ-то съ вѣтра. Никто никому не объявлялъ о катастрофѣ, и всетаки всѣ въ переулкѣ къ вечеру знали о ней. О Іерохимѣ не толковали только одни глухіе. До поздней ночи толпа безцеремонно входила и выходила из комнаты Іерохима, и никакая сила не удержала бы этихъ людей отъ того, чтобы не поглазѣть на него, не сказать нѣсколько сочувственныхъ словъ ему, не помочь Ципкѣ вздохами и оханьями. Болѣе участливые вспоминали слѣпыхъ, которые должны были доказать Іерохиму, какъ дважды два, что болѣзнь его пустяшная, что стоитъ сдѣлать только то-то и то-то, чтобы слѣпоту, какъ рукой сняло. Они ссылались на примѣры, на факты. И до того всеобщее ослѣпленіе было велико, что каждый находилъ въ себѣ капельку вѣры въ чудо. Только бы слѣпые явились!
И они явились, эти старые, сѣдобородые, толстые, худые, высокіе и малые люди, каждый съ своимъ особеннымъ и непремѣнно убѣдительнымъ доказательствомъ, съ фактами въ рукахъ. Усѣвшись въ кружокъ подлѣ Іерохима, съ слабой надеждой на то, что авось надъ ними сжалятся и возьмутъ да покормятъ ихъ, они начинали разсказывать шопотомъ какія-то дивныя необычайныя исторіи, приводя неслыханное множество примѣровъ чудесныхъ исцѣленій. По существу, исторіи эти были наивны, какія-то дѣтскія сказки, которымъ даже и Іерохимъ не повѣрилъ бы, если бы не былъ такъ подавленъ страхомъ. Но теперь онъ слушалъ эти исторіи и так страстно ему хотѣлось признать ихъ дѣйствительностью. Лицо его выражало столько почтенія и вниманія, онъ съ такимъ интересомъ входилъ во всѣ подробности этой небывальщины, что со стороны нельзя было смотрѣть равнодушно. Въ результатѣ же отъ этого волненія получилось что-то чрезвычайно странное. Въ моментъ высокаго психическаго настроенія, выставлявшаго драму выпукло одной только стороной, всѣ как-то вдругъ позабыли, что слѣпота Іерохима являлась одними цвѣточками, и что ягодки были только впереди. Одна Ципка не теряла этого изъ виду, но она одна была безсильна противъ этого натиска хотя и хорошихъ, но безполезныхъ чувствъ, и только про себя думала свою горькую неразрѣшимую думу о завтрашнемъ днѣ.
Когда утромъ въ комнатѣ появилась Фейга, и вслѣдъ за нею съ чрезвычайными усиліями протиснулась въ свободный проходъ фигура стараго Зейлига, у нея нѣсколько отлегло отъ сердца. Безпокоило ее, впрочемъ, отсутствіе Хаима, но и это сейчасъ же уладилось, такъ какъ Фейга еще на порогѣ объявила, что Хаимъ идетъ за ней съ дѣточками. Въ комнатѣ, хотя толпились по прежнему, но все же какъ-то совѣстливѣе, осторожнѣе, точно вдругъ догадались, что шумѣть и безпокоить по этому случаю совсѣмъ не за чѣмъ; за то весь центръ оживленія перешелъ во дворъ, къ окну. Ципка таки не выдержала, замѣтивъ, что на свадьбѣ Дворки не было столько народу, и что Дворка была бы первой счастливицей, если бы увидала у себя хоть половину этой толпы, что въ свою очередь вызвало саркастический отвѣтъ Бейлы.
— Что подѣлаешь? Развѣ всѣ люди имѣютъ такія твердыя сердца, какъ у нѣкоторыхъ. Ну, и собрались. Но на это развѣ нужно смотрѣть? На доброе сердце нужно смотрѣть. Ципка выгнала Фейгу, почему же Фейга пришла, и почему Хаимъ, пусть онъ будетъ здоровъ, придетъ? Гмъ, какъ будто бы кто нибудь можетъ не догадаться почему? Очень просто. У Фейги и у Хаима, пусть они будутъ здоровы, золотыя сердца!
Ципка съ ненавистью взглянула на Бейлу, но сдержалась.
— Что ты такъ смотришь на меня, Ципка, — задорно сорвалась Бейла, — развѣ я не правду сказала? Разъ ты могла выгнать Фейгу, и она послѣ этого пришла, то она просто праведница… Видѣла?
— Перестань, Бейла, — кротко перебила ее Фейга. — Развѣ мы не имѣемъ великаго Бога на небѣ, который видитъ все, что дѣлается здѣсь. Когда я Ципку предупреждала, тогда она меня ругала и выгнала. Не значитъ-ли это, что Богъ ее отвелъ отъ правды. Чѣмъ же она виновна?
— Къ чему намъ объ этомъ говорить, Фейга, — примирительно и покорно перебила ее Ципка. — Какой прокъ выйдетъ из этого? Будем лучше говорить о дѣлѣ!
— О чемъ же я говорю, Ципка? Я развѣ о чем-нибудь другом говорила. Ты подстерегаешь каждое мое слово, Ципка, хоть бы теперь удержалась!
— Довольно, женщина! — внушительно произнесъ молчавшій до сихъ поръ Зейлигъ. — Вотъ идетъ Хаимъ!
Никто не тронулся съ мѣста при этомъ извѣстіи… Ципка рванулась было встать, но тотчасъ же передумала и осталась, как сидела. Іерохимъ раза два дернулъ ее за рукавъ, но она только нетерпѣливо задергала плечами въ отвѣтъ и сдѣлала ему какой-то знакъ глазами, забывъ, что Іерохимъ не можетъ его увидѣть. Хаимъ, между тѣмъ, сопровождаемый жужжаніемъ разступавшейся предъ нимъ толпы, вошелъ въ комнату. Тутъ онъ осмотрѣлся, поздоровался, отыскалъ глазами свободное мѣсто и, не выпуская изъ рукъ своихъ мальчугановъ Ицку и Берку, усѣлся. Это былъ человѣкъ лѣтъ 35, средняго роста, не смотря на брюшко, довольно подвижный, хотя глядя на то, какъ онъ ходилъ, двигался или сидѣлъ, чувствовалось что-то искривленное въ его фигурѣ. Впрочемъ, впечатлѣніе это сглаживалось его пріятнымъ лицомъ. Сѣрые, мигающіе, но добродушные глаза подъ широкимъ, почти правильнымъ лбомъ, крупный ротъ, скрытый за повисшими, нерасчесанными усами, маленькія уши, большая, тоже нерасчесанная русая борода, — вотъ портретъ Хаима, производившаго впечатленіе разсѣяннаго, незлого человѣка… Дѣти его, Ицка и Берка, были подозрительно пухленькіе, чистенькіе, съ напомаженными масломъ волосами, — образчики плаксъ и золотушныхъ. Лица ихъ были безцвѣтные и выраженіе безразличное.
Съ приходомъ Хаима всѣ подбодрились, оживились, но посидѣли нѣсколько минутъ молча. Такъ какъ вся надежда была на него, то естественно и ожидали, что онъ скажетъ. Старый Зейлигъ приказалъ Ханкѣ оставить работать, такъ какъ изъ-за плеска воды нельзя было ничего разслышать. Хаимъ одобрительно мотнулъ головой и протянулъ два пальца къ жилеткѣ Зейлига.
Зейлигъ вытащилъ табакерку, подсунулъ ее подъ пальцы Хаима, потянулся и самъ за щепоткой и, держа два пальца въ воздухѣ, произнесъ:
— Пусть съ твоимъ приходомъ, Хаимъ, наступитъ радость въ этомъ домѣ. Въ семьѣ, гдѣ есть мертвецъ, все-же лучше, чѣмъ здѣсь!
Ципка начала плакать.
— Не плачь, Ципка, продолжалъ старикъ, — плачутъ только глупые. Развѣ раньше кто-нибудь заботился объ Іерохимѣ? Развѣ въ мірѣ было лѣкарство противъ его несчастья? Кто бы подумалъ объ его женѣ, его домѣ, его дѣтяхъ? Никто, ибо каждый имѣетъ свою жену, свой домъ, своихъ дѣтей. Когда человѣкъ здоровъ и еще плетется на ногахъ, то будь онъ во сто разъ несчастнѣе, никто не захочетъ его пожалѣть. Что-же это значитъ? Это значитъ, что Іерохимъ долженъ былъ ослѣпнуть ради своей семьи, и Тому, имя Котораго мы не достойны произносить, не нужно задавать вопросовъ! Это должно было такъ сдѣлаться, и объ этомъ нечего больше говорить.
Хаимъ одобрительно покачалъ головой. Только Фейга хмурилась и подозрительно взвѣшивала каждое его слово.
— Вы говорите очень сладко, Зейлигъ, — процѣдила она, — но сладкими словами вы меня не растрогаете. Я знаю, что знаю и больше ничего. Если Іерохимъ сталъ калѣкой, значитъ, Богъ знаетъ, что дѣлаетъ, и конецъ. Меня же это совсѣмъ не касается? Мало-ли калѣкъ и нищихъ на свѣтѣ? Послѣ этого можно думать, что я должна имъ всѣмъ помогать. Развѣ Іерохимъ былъ человѣкъ, какъ другіе люди? О чемъ думалъ онъ всю свою жизнь, спросите его? Плодилъ нищихъ и больше ничего. Ну, такой же конецъ и у него будетъ, какъ онъ того хотѣлъ. Видѣли вы — сколько онъ высосалъ у меня? Послѣ свадьбы гдѣ Іерохимъ поселился? у меня. Гдѣ онъ ѣлъ и пилъ съ своей женой цѣлый годъ? у меня. У кого Іерохим работалъ цѣлыхъ шесть лѣтъ въ то время, когда у другого его и шести дней не держали бы? у меня? Чего же еще отъ меня хотятъ? Я, вѣдь, просто праведница.
— Дорогая Фейга, не огорчайся же такъ, — польстила Бейла, — ты, вѣдь, разстроишь свою грудь. Бога побойся.
— Не мѣшайтесь вы хоть здѣсь, Бейла, — разсердился Хаимъ. Откуда вы взялись? Звалъ васъ кто-нибудь? Нужны вы кому-нибудь? Стойте тамъ на своемъ мѣстѣ и молчите…
— Не кричи, пожалуйста, Хаимъ, — вспыхнула Фейга, — никто тебя не боится. Ея слова колятъ тебя. Ты бы хотѣлъ, чтобы она имѣла твое каменное сердце въ груди!.. Она мнѣ, бѣдненькая, больше предана, чѣмъ ты. Ты бы взялъ, да сейчас же отдалъ бы все свое добро этому калѣкѣ?
— Зачѣмъ ты все сердишься, Фейга? — умоляюще вмѣшалась Ципка. — Кто думаетъ отнимать у тебя твое добро? У кого есть такія мысли, то пусть у того добра во вѣкъ не будетъ. Что ты? Развѣ оно тебѣ легко пришлось самой, или ты его, не дай Богъ, украла у кого-нибудь. Ты вѣдь, бѣдненькая, довольно работала для этого. Говорятъ же по человѣчески. Сойдутся люди, переговорятъ, тотъ дастъ что-нибудь, другой дастъ, — соберется нѣсколько рублей, а на эти деньги можно уже будетъ какое-нибудь мѣсто купить для меня на базарѣ. Іерохимъ вѣдь тебѣ не чужой. Ты бы могла развѣ видѣть, какъ онъ съ голоду будетъ умирать. Ну, а дѣти? Я не говорю здѣсь о себѣ, — о себѣ я уже буду молчать.
Ципка дернула Іерохима за рукавъ.
— Я тебѣ тоже это хотѣлъ сказать, Фейга, — съ трудомъ произнесъ Іерохимъ, привставъ. — Ты видишь мое положеніе, — онъ махнул безнадежно рукой, — много я не могу говорить, — но Богъ меня довольно наказалъ. Я былъ честный человѣкъ, Фейга, и никогда ничьей копейки не замоталъ. Теперь же я долженъ руку протягивать, взывать к Богу и больше ничего.
Онъ махнулъ опять рукой, что-то еще собрался сказать, но не найдя словъ, пошарилъ вокругъ себя руками и осторожно усѣлся на прежнее мѣсто… Въ это время сосѣдки, стоявшія у дверей, заслышавъ, что дѣло касается подачки, стали безшумно одна за одной исчезать изъ комнаты. Фейгу передернуло отъ злости.
— Видишь, какъ поступаютъ умные люди, — обратилась она къ Бейлѣ, — только я дура сижу здѣсь и не ухожу. Положим, я бы давно уже ушла, но у меня есть дуракъ, который здѣсь останется. Ему развѣ больше нужно будетъ? Это развѣ человѣкъ, на котораго можно положиться, — это теленокъ и ничего больше. Богъ меня тоже славно съ нимъ благословилъ.
— Такой злой женщины, я еще въ жизни моей не видѣлъ, — сказалъ Хаимъ. — Что тебѣ сдѣлалъ этотъ несчастный Іерохимъ? Еслибы я имѣлъ брата, я бы, кажется, ему душу отдалъ, а ты Іерохима готова утопить въ ложкѣ воды.
— Тише, тише, пожалуйста, тебя вездѣ хорошо знаютъ. Ты думаешь, что ты лучше Іерохима. Ошибаешься, мой дорогой, ты такой же калѣка, какъ и онъ. Гдѣ бы ты былъ теперь, еслибы меня не было подлѣ тебя? Твою лавку растаскали бы за ничто… А потомъ ты пошелъ бы подъ окна просить на хлѣбъ. Нашли дойную корову. Не хочу я помогать никому, и конецъ. Что я за богачка такая, милліоны у меня лежатъ, дѣтей у меня нѣтъ? Много найдется калѣкъ и нищихъ. Я не Іерохимъ, — я думаю о завтрашнемъ днѣ. Это ты, можетъ быть, не думаешь. Закрой ты глаза, что я должна буду дѣлать? Тоже пойти просить на хлѣбъ? Никто не доживетъ до этого! Рубль я еще брошу, пожалуй, и то буду жалѣть. Нужно было ему умнѣй быть. Довольно насосались они у меня. Зачѣмъ еще и кому, спрашивается, я буду давать? Развѣ Іерохимъ былъ такой почтительный и послушный братъ? Пожалѣлъ онъ меня когда-нибудь, слыхала-ли я отъ него ласковое слово? Онъ думалъ всегда только о себѣ. Портняжескія пѣсенки пѣлъ, когда у меня желчь разливалась. Башмачки своей царицѣ одѣвалъ. Кто мнѣ одѣвалъ башмачки? Ты, можетъ быть? Много ты на меня смотрѣлъ? Онъ дѣлалъ все, что хотѣлъ, а теперь опустилъ свою головку. О, глупый дуракъ, калѣка несчастный! Когда я разъ осмѣлилась ему сказать, что не велико счастье жениться на служанкѣ, то нужно было видѣть, какъ онъ мнѣ отвѣтилъ. Онъ вертѣлъ своей курчавой головочкой, какъ настоящій человѣкъ, и, я уже не знаю, гдѣ онъ этому тогда выучился, говорилъ: «мое сердце знаетъ, чего хочетъ!» Ну, пусть же онъ и теперь знаетъ, чего хочетъ!
Фейга разошлась до такой степени, что не было возможности ее удержать. Она съ какимъ-то сладострастьемъ упивалась своимъ гнѣвомъ и старалась перекричать всякаго, кто собирался возражать ей.
— Фейга, дорогая Фейга, пусть уже будетъ довольно, пожалѣй своихъ дѣтей, — удалось-таки вставить Бейлѣ.
— Хоть лежи въ землѣ съ дѣтьми, я не могу это перенести, понимаешь ты? Что вы всѣ насѣли на меня? Давай, давай, другого слова не знаютъ! Развѣ я дѣлаю фальшивыя деньги? Вѣдь у меня глаза вылѣзаютъ, пока я не увижу свободной копейки, чтобы отложить ее про черный день. Это развѣ легко приходится? А мой дурень сидитъ, какъ корова, — возьми да и выдой его. Я сказала, что дамъ рубль, и больше у меня никто копейки не возьметъ. Я должна себя имѣть въ виду. У меня маленькія дѣти, а маленькія дѣти стоятъ больше взрослыхъ. Костюмчики одни, рубашечки чего стоятъ? Вотъ купишь имъ башмачки, готовь уже новые штаны. Они вѣдь не привыкли у меня въ изорванныхъ башмачкахъ ходить. А тутъ давай, да давай. Будто деньги мои краденыя! — Она гнѣвно вскочила съ мѣста, по старой привычкѣ, схватила Ицку на руки и такъ ужъ и осталась съ нимъ до конца.
— Ну, что вы скажете, Зейлигъ? — вскочила Ципка, а за ней, трясясь, поднялся и Іерохимъ.
— О, Богъ, Богъ, какъ Ты можешь молчать, глядя что дѣлается на землѣ. За что, за что она купается въ моей крови. Что я сдѣлала ей? Или я ругала ее, или я украла у нея что-нибудь. О Боже мой, Боже мой!
Ципка хотѣла еще что-то сказать, но плачъ, звенѣвший въ ея голосѣ, вдругъ вырвался изъ ея горла и огласилъ комнату. Лицо ея судорожно передернулось, расширилось и приняло страшное выраженіе. У дѣтей бываютъ такія лица, когда они долго надрываются отъ злости.
— Что я тебѣ скажу, дитя мое, — важнымъ и задушевнымъ голосомъ произнесъ Зейлигъ. — Знаешь, въ то время, когда мы еще имѣли свое собственное царство, существовалъ такой обычай наказывать преступника: его выводили далеко за городъ, раздѣвали наголо, обмазывали все тѣло свѣжимъ медомъ и оставляли въ такомъ видѣ на произволъ судьбы. Вскорѣ затѣмъ прилетали пчелы и, почуявъ запахъ меда, набрасывались тысячами на голое тѣло, и чрезъ нѣсколько времени преступникъ умиралъ въ ужаснѣйшихъ мученіяхъ. Это былъ страшный способъ наказанія! Однажды случилось такъ, что преступника, обмазаннаго медомъ и начинавшаго стонать отъ укусов первыхъ пчелъ, увидѣлъ проходивший мимо его старый другъ. Узнавъ казнимаго, онъ горестно всплеснулъ руками и, движимый глубокой жалостью, хотѣлъ было наброситься на пчелъ, разогнать ихъ и тѣмъ уменьшить страданія мученика. Но лишь только онъ приблизился, чтобы исполнить свое намѣреніе, какъ несчастный сталъ умолять его именемъ Бога не дѣлать этого. Въ великомъ смущеніи онъ остановилъ свою руку и спросилъ несчастного о причинѣ этого запрета.
«Я тебе скажу, — отвѣтилъ тотъ. Эти пчелы, что усѣяли мое тѣло и вонзили въ него жало, совершили свое дѣло и больше причинить страданій ужъ не могутъ. Если-же ты, поддавшись добротѣ своей, отгонишь этихъ, то ихъ тотчасъ же заменятъ новыя, и тѣмъ удвоятся страданія мои. Поэтому, прошу тебя, оставь все, какъ есть, и предоставь меня моей судьбѣ».
Вотъ что я хотѣлъ сказать тебѣ, Ципка. Понимаешь ты? Перетерпи свое наказаніе и не ищи друзей, чтобы избавили тебя отъ него. Такъ хочетъ Всевышній, а что Онъ хочетъ, то мудро и хорошо.
Слова Зейлига произвели замѣтное впечатлѣніе на Фейгу. Она присѣла, притихла и задумалась. Хаимъ съ трудомъ сдерживалъ свой восторгъ.
— Да, да, Зейлигъ, — заговорилъ онъ, — какъ вы это хорошо сказали. Это расходится по всѣмъ косточкамъ. Конечно, человѣкъ долженъ быть всегда человѣкомъ. Что же, мы развѣ богатство въ землю возьмемъ съ собой? Правда, мы имѣемъ дѣтей. Ну чтожъ такое? Слава Богу, мы молоды и имѣемъ великаго Бога. Это я всегда думалъ и говорилъ. Но подите-ка уговорите мою Фейгу. Развѣ я хотѣлъ выгнать Іерохима? Онъ бы у меня до самой своей смерти работалъ. Но жены поссорились, — семья осталась безъ хлѣба — развѣ тутъ есть смыслъ? Но что я мог сдѣлать! Когда жена убѣдитъ себя, что она всему голова, такъ тутъ развѣ что-нибудь поможетъ? Конечно, я отказалъ Іерохиму, но никто не зналъ, какъ у меня сердце болѣло о томъ. Развѣ шутка: жена и восемь человѣкъ дѣтей! Но я долженъ былъ молчать. Теперь же нельзя его такъ оставить, правда, Фейга?.. Нужно же ему помочь, Фейга, а? как вы думаете, Зейлигъ? Но, конечно, по человѣчески, а по человѣчески не нужно и себя забывать. А, Фейга, что ты скажешь? Нѣтъ, я хочу знать, что ты скажешь?.. У тебя вѣдь бываютъ иногда очень хорошія мысли.
— Что я скажу, — со вздохомъ отвѣтила Фейга, — что я могу сказать? Дѣлай, какъ хочешь. Кричи туда, кричи сюда — это развѣ поможетъ? Я хотѣла къ лучшему. Еслибы не ты помогъ, помогъ бы другой. Мало-ли людей на свѣтѣ? Но если ты хочешь такъ, пусть будетъ такъ. Я не хочу мѣшаться. Пчелой я тоже не хочу быть. Ну, говори уже, что ты думаешь?
— Такія сердца, такія золотыя сердца! — воскликнула Бейла, подавивъ свою злость и льстиво сложивъ руки предъ собой. Ну, Ципка, что ты теперь скажешь про этихъ людей? Нужно было тебѣ ее ругать?
Она схватила Берку на руки и стала осыпать его ласками.
— Э, это все пустыя дѣла, — еще разъ заговорилъ Зейлигъ, — женщины всегда найдутъ о чемъ болтать. Я же говорю, что все это нужно умѣть понять, и больше ничего. Не хватай, — удержалъ онъ Бейлу жестомъ, — всѣ видятъ вещи и ничего — за ними. Задается загадка: на что Всевышнему нуженъ былъ слѣпой Іерохимъ? Зачѣмъ онъ такого бѣдняка обидѣлъ? И люди плачутъ, и люди горюютъ, а я говорю: не нужно плакать, ибо на всемъ лежитъ рука Того, Который живетъ вѣчно. Всѣмъ казалось, что глубже горя и быть не можетъ, а это были только вещи и ничего больше. И что же дѣлаетъ Всевышній? Онъ говоритъ: «ты, Іерохимъ, что имѣешь восемь дѣтей, голодныхъ и оборванныхъ, что имѣешь жену слабую и немощную, ты, Іерохимъ, испей чашу горечи до дна, ибо такъ хочу я, Господь, Богъ твой». Онъ говоритъ: «ты, Фейга, что имѣешь домъ въ довольствѣ, что имѣешь мужа здороваго, дѣтей сытыхъ и обутыхъ, прими въ домъ слѣпого Іерохима и отдѣли ему часть богатства твоего, ибо такъ хочу я, Господь, Богъ твой». И что невидимо хотѣлъ Всевышній въ своей мудрости, все сіе совершилось. Фейга пришла въ домъ слѣпого и подѣлится съ нимъ богатствомъ своимъ. А я говорю еще разъ: это хорошо и мудро. Все, все хорошо, что здѣсь ни дѣлается, — все хорошо, все имѣетъ великій смыслъ. А теперь…
Зейлигъ не успѣлъ кончить изъ-за поднявшагося у дверей шума. Онъ поднялъ глаза и замеръ. Всѣ въ комнатѣ вскочили съ своихъ мѣстъ, а Ципка, понявъ наконецъ, заголосила. Въ комнатѣ стоялъ хозяинъ дома, а изъ за его спины выглядывало новое лицо, которое чрезъ минуту всѣ разглядѣли. То былъ судебный приставъ.
— Приступаю къ исполненію своихъ обязанностей, — началъ онъ…
Хаимъ всплеснулъ руками и ухватился за Фейгу. А Ципка вопила надтреснутымъ, какимъ-то тоскующимъ голосомъ послѣднюю мольбу нищеты:
— Не пишите, не пишите, — задыхалась она, поспѣшно утирая потъ, ручьями катившійся съ ея лица. — Ой, не надо, куда я пойду съ своими дѣтьми? Богъ, Богъ, пошли ты мнѣ смерть!
Она металась по комнатѣ, ловя руку пристава для поцѣлуя, падая на колѣни то предъ тѣмъ, то предъ другимъ, въ конецъ измученная, то непреклонная, то покорная.
— Не трогайте, не пишите, — упрямо повторяла она, — куда я пойду съ дѣтьми! У меня мужъ ослѣпъ! О, Богъ, Богъ, да проси же! — крикнула она дрожавшему Іерохиму, — о, калѣка проклятый, до чего ты насъ довелъ. Вотъ, вотъ твои дѣти, на бери ихъ, берите ихъ, берите все, душу мою возьмите.
Іерохимъ, какъ стоялъ, такъ и грохнулся на колѣни. Странное впечатлѣніе производила эта фигура среди шума и гама, среди неряшливо набросанныхъ вещей, безмолвная фигура, съ протянутыми руками, къ кому-то съ мольбой, съ глазами, широко раскрытыми, съ выраженіемъ мучительнаго недоумѣнія на лицѣ.
Ципка все еще металась — точно въ горячкѣ, всякий разъ наталкиваясь на Іерохима, который при каждомъ толчкѣ, стоя на коленяхъ, переползалъ на другое место.
Старый Зейлигъ, какъ привсталъ, такъ и остался въ согбенной позѣ. Полы его сюртука сползли внизъ, но онъ не замѣчалъ этого. Прижавъ обѣ руки къ груди, онъ все смотрѣлъ въ одну точку, изрѣдка прислушиваясь къ стенаніямъ Ципки, но больше думая о своемъ, о томъ, что есть надъ вещами, и губы его, казалось, шептали по прежнему: все хорошо, все мудро.
Хаимъ, Бейла, дѣти и Фейга сбились въ кучку, трепещущіе и неподвижные.
А Ципка все еще, какъ ей казалось, кричала, хотя она давно уже говорила хриплымъ голосомъ.
— Не надо, не дѣлайте, это вѣдь кровью все было куплено… О Богъ, Богъ, пошли смерть мнѣ и моей семьѣ!
В дверяхъ подозрительно безмолствовала толпа.