Народа славнаго пѣвецъ рожденный къ чести![1]
Тебѣ куреніе не прикоснется лести.
Доколѣ времени ты подъ державой жилъ,
Надмѣнной зависти смиренной жертвой былъ;
Паря въ чудесный міръ съ Картезіемъ, Невтономъ,
Ты рядомъ шествовалъ съ Пинда́ромъ, Цицерономъ;
Ты быстро простиралъ неутомимый взоръ
Въ луга цвѣтущіе, на верхъ Парнасскихъ горъ;
Спускался съ высоты въ обители подземны,
Вертепы дикіе, чертоги ада темны,
И тамъ, гдѣ царствуетъ и дымъ густой и мгла,
Писалъ къ Шувалову о красотѣ стекла. [2]
Оставя рано свѣтъ, ты не былъ чести зритель,
Которой превознесъ Россію Вседержитель;
Екатеринина правленья на зарѣ
Ты кончилъ вѣкъ, труда не кончивъ о Петрѣ.
О естьли бы поднесь ты въ суетномъ жилъ мірѣ!
Великолѣпное пареніе давъ лирѣ,
Полночныхъ Пиндаръ странъ, неслыханный орелъ,
Пусть много расточилъ быстролетящихъ стрѣлъ,
Ты вновь чудесное чудесно бы прославилъ,
И въ полной срамотѣ злочестіе представилъ;
Воспѣлъ бы намъ, какъ духъ пылающей Москвы,
Внимая грозный плескъ шумящихъ волнъ Невы,
Дерзалъ спасать людей отъ раболѣпной дани;
Въ свирѣпомъ образѣ неумолимой брани,
На пламенныхъ крылахъ, туманной ризы въ мглѣ,
Въ десной имѣя мечъ, знакъ свѣта на челѣ,
Отъ Эльбы береговъ веселыхъ и красивыхъ
Достигъ до бурныхъ водъ на Реинѣ строптивыхъ;
Успѣхомъ не кичась, гордыни видя тылъ,
Въ вертепѣ собственномъ чудовище сразилъ,
То мало, — счастіе враговъ своихъ устроилъ,
Гонимыхъ защитилъ, страдальцевъ успокоилъ,
И свыше ополченъ, пространство пролеталъ,
А по слѣдамъ цвѣты душистые металъ;
Завоевателя карая преступленье,
Къ порабощеннымъ несъ любовь и сожалѣнье;
Лжемудрованія отринувъ гордый вѣкъ,
Свѣтильникъ истины и кротости возжегъ,
Да вновь нетлѣнныя прольются быстро воды
Цѣлебныхъ родниковъ и вѣры и природы.
Я подвигомъ прельстясь, тебѣ стремился въ слѣдъ,
Но мнѣ ль пристойно пѣть о торжествѣ побѣдъ?
Съ тобою ль потеку въ подземную глубоко,
Природы мудрыя въ святилище высоко?
Среди сословія ревнительныхъ мужей
Пущуся съ Музою одинъ при тьмѣ ночей
Я ископаемыхъ въ обители широки,
Чтобы учителямъ дать о руда́хъ уроки?
Достигну ль скоро мѣстъ, далеко воспаря,
Гдѣ занимается изящнаго заря?
Владычица существъ, любовь — душа природы,
Кѣмъ дышетъ вещество и съ шумомъ плещутъ воды,
Животныя, забывъ неукротимый нравъ,
Восторги чувствуютъ внутри глухихъ дубравъ,
Она влечетъ міры, вращаетъ ихъ согласно,
Пестритъ луговъ, долинъ селеніе прекрасно.
Избранники ея далеко отъ земли
Для счастія себѣ подобныхъ потекли,
Измѣрили чертогъ Создателя чудесный,
На круги разные дѣлили сводъ небесный,
Смирили въ глубинѣ чудовищъ многихъ родъ,
Сліяли дальнихъ рѣкъ струи въ одинъ прово́дъ,
Природу зримую искусно обнажили,
Тѣла, растенія на пользу обратили,
Алкали утушить злой смерти загово́ръ,
Простерли опытный отъ вѣка къ вѣку взоръ.
Всѣ рудъ искатели стремятся къ общей цѣли,
Не ужасаютъ ихъ ни бурный громъ, ни мѣли,
Но ахъ! не вѣдаютъ средь скользкаго пути
Чего искать, куда рѣшаются идти;
Ихъ любопытныя блуждая всюду очи,
Что нужно зрѣть, не зрятъ среди глубокой ночи;
Ни утра яснаго, ни вечера тамъ нѣтъ,
Имъ чуждъ прекраснѣйшій великолѣпный свѣтъ;
Лишеннымъ воздуха подъ тяготой земною
Обросши камни мхомъ, покрытые водою,
Про разрушеніе всечасно говорятъ;
Тамъ пламень и вода брань лютую творятъ,
Отъ лавы черный дымъ и брызги излетаютъ,
Тамъ прахи лишь одни усопшихъ обитаютъ.
Что поражаетъ слухъ?... не лиры чистыхъ дѣвъ,
Не пѣсни соловья, — подземный вой и ревъ.
Увы! погаснетъ ли́ въ десницѣ чьей лампада, —
Погаснетъ, кажется, и вся его отрада.
Иной съ надеждою несется, видя блескъ,
Мелькаетъ и земля, но вдругъ и скрипъ и трескъ,
Вервь лопнула, и вновь свергается несчастный,
Палъ въ преисподнюю, и слышенъ вопль ужасный.
Какъ древній Геркулесъ живой спускался въ адъ,
Богатство рудословъ отыскивать намъ радъ.
Тамъ воздухъ и огонь — наперсники природы,
Обнявъ подземные въ пространствахъ переходы,
Совокупленіемъ неслыханныхъ чудесъ
Внесли въ предѣлы тьмы сіяніе небесъ;
Стихіи, сговорясь, раждаютъ минералы,
Топазы, яхонты, агаты и опалы;
Обремененная сокровищей числомъ
Природа, взявъ въ удѣлъ неизмѣримый домъ,
Богатство скрыть могла, не внявъ алчбы упрека;
Но утаится ли́ что въ мірѣ человѣка?
И дольнихъ областей и горнихъ властелинъ,
Пытливый, ревностный и смѣлый неба сынъ,
Сыскалъ хранимое владычицей своею,
И баснословному равняясь Прометею,
Похитившему свѣтъ съ превыспреннихъ круговъ,
Бездонную зрѣлъ хлябь таинственныхъ міровъ.
Сторучный Бріарей, съ Зевесомъ въ лютой брани,
Громады горъ съ своихъ сдвигая основаній,
Поставилъ ле́ствицей и Пиндъ и Пеліонъ:
Такъ Требра дерзостный, внявъ мудрости законъ;[3]
Забывъ ряды свѣтилъ, и гибель, и напасти,
Покорствуя своей неизъяснимой страсти,
Пусть мракъ свирѣпствуетъ и вѣтеръ воетъ въ тылъ,
Дерзаетъ, и гласитъ: „постигъ, обрѣлъ, открылъ!“
На зыблемость свѣтилъ въ восторгѣ зритъ Коперникъ,
Такъ рудословъ Гаю́, природы собесѣдникъ[4]
Средь вѣчно дремлющей подъ то́лщею ночи́,
При слабоблещущемъ мерцаніи свѣчи́,
Бросаетъ въ торжествѣ кругомъ взоръ удивленный
На своды темные, сіяньемъ озаренны.
Металловъ и камней онъ міріады зритъ,
Звѣздя́тся соли тамъ, и въ каждой лучъ горитъ.
Вникая ревностно въ ихъ образъ, перемѣну,
Въ добро́ту вещества и тягость, блескъ и цѣну,
Обиліе открылъ блистательныхъ рядовъ
Отъ сущей древности извѣстнѣйшихъ родовъ:
Кремни́стый, глинистый, цирконный и глици́нный,
Итрійскій, тальковый, тори́новый, стронци́нный,
Тяжелый, названный по Гречески Баритъ,
Равно́ Галлитовый, какъ Вернеръ говоритъ.
Кремнистаго ничто, и огнь не раздробляетъ,
Одна́ лишь кислота родъ оный растворяетъ.[5]
Породы этой мы довольно видимъ чадъ:
Тамъ ониксъ, хризолитъ, топазъ, рубинъ, агатъ.
Другой, смокаяся текучей мокротою,[6]
Легко ссѣдается отъ пламеннаго зною.
Нѣтъ ну́жды изчислять чадъ племени сего,
Прозрачные квасцы родились отъ него.
А третій, получа цирко́ннаго названье,
Имѣетъ тѣсное съ другими сочетанье,
То носитъ крапины, то зернами богатъ;
Тамъ теплотворъ и блескъ, горючій весь разрядъ
При окисленіяхъ раждаетъ запахъ, пламень,
Пылаетъ тамо нефть, янтарь, медовый камень.
Разнообразіемъ чудесный, полный міръ
Взоръ отвлекаетъ мой съ гранита на сапфиръ,
И представляется высокій родъ металловъ,
Отъ всѣхъ добро́тою отличный минераловъ,
Сіяньемъ, тяжестью и плотностью большой,
Вѣнчается въ руда́хъ плати́нной, золотой.
За превосходною какъ будто бы четою
Идутъ, храня свой чинъ, торжественной толпою
Сребро, желѣзо, мѣдь, цинкъ, олово, свинецъ,
И висьмутъ, и сюрьма, и никкель и волчецъ.
Оставя, Муза, вдругъ вертепъ ты дикій, мрачный,
Почто влечешъ меня въ край горній и прозрачный?
Или́ по воздуху я подлинно теку
Среди пространства звѣздъ, зыбе́й млечны́хъ въ рѣку́,[7]
Мечтательные зрю Фебе́и днесь чертоги,
Сребристые луны́ я обнимаю роги?
Тамъ ужасъ царствуетъ, унылый ту́скнетъ лучъ,
Тамъ вихрь, и градъ, и дождь, дождь огненный изъ тучъ,
На встрѣчу носятся среди пространствъ другъ къ другу,
Иль небеса грозятъ бѣдой земному кругу?
Отколѣ возсіялъ непостижимый блескъ,
Разсѣлась туча вдоль, повсюду слышу трескъ,
Удары множатся? величины огромный
На землю, ринувшись, палъ камень метеорный,
Вѣщаетъ спутникъ мнѣ: „се мой аэролитъ[8]
Небесной волею меча пріемлетъ видъ!
Онъ тонко изощренъ искусною рукою,
То правовѣрнымъ знакъ побѣды и покою;
Луна! преломится твой рогъ мечемъ твоимъ,
Зри, — Александръ уже́ и препоясанъ имъ.“
Въ очахъ моихъ слились явленія чудесны,
И тайны отъ меня сокрылися небесны;
Я Ломоносова вдали увидя слѣдъ,
На землю вновь спустясь, свершаю мой полетъ.
Искусный рудословъ, умножа попеченье,
Приводитъ Химію къ себѣ на вспоможенье;
Свой устрояетъ горнъ, покорствуя, она,
Держащая мехи́ Вулкана длань видна,
И мѣру пламени и токъ опредѣляетъ,
И въ мягкій воскъ металлъ суровый претворяетъ;
Частицы отдѣля горящей теплотой,
Немедля подаетъ вамъ слитокъ золотой.
Предвидимость сидитъ на пышной колесницѣ
При дальнемъ рубежѣ, и держитъ мечъ въ десницѣ;
Глубо́ко пахари внѣдряютъ въ землю плугъ,
А кормчій хлѣбъ везетъ за се́ребро на Югъ;
Пожарскій съ Мининымъ на площади народной,
Какъ въ жи́вѣ, такъ въ мѣди́, питаютъ духъ свободной.
Пускай отъ древнихъ лѣтъ затѣйливый пѣвецъ
Любовныхъ горестей, Овидій — образецъ
Относитъ, не любя ни злата, ни кинжаловъ,
Напасти смертнаго къ открытію металловъ, —
Ожесточенная изображаетъ кисть,
Что ихъ изобрѣла намъ въ пагубу корысть;
Любостяжаніе надменное, не сыто,
Вѣщаетъ: „у меня блаженство смертныхъ скрыто;
Народы! вѣдайте, — нѣтъ счастья на земли́,
Оно хранится мной средь мрака и пыли́;
Дерзайте... понесутъ васъ золотой рѣкою
Зефиры къ пышности, веселью и покою.“
Богъ сердцемъ пылкимъ насъ и волей озарилъ,
Но воли быстроту разсудкомъ усмирилъ.
Почто намъ буйныя сливать съ наукой страсти?
Умѣрить наглость ихъ или́ не въ нашей власти?
Святилище искуствъ, умовъ крылатыхъ часть
Не для того дана, чтобъ намъ была въ напасть.
Изъ тучъ летя стрѣла, весь воздухъ потрясаетъ:
Такъ человѣка огнь духовный воспаляетъ;
Въ короткую онъ жизнь спѣша благотворить,
Чувствительности здѣсь все ищетъ покорить.
Блаженствуютъ страны́, когда Владыки царства,
Низринувъ замыслы надменнаго коварства,
Пекутся разливать науки чистый свѣтъ;
Сіяньемъ озарясь земля, какъ рай, цвѣтетъ;
Соединяются желанія и страсти
Блаженство зрѣть свое съ другими въ равной части,
Всѣ за отечество пролить готовы кровь;
Дружна со счастіемъ взаимная любовь.
Съ ней вдохновенному нѣтъ разуму препятства;
Они — источники безсмертія, богатства.
Едва мракъ отрясли мы отъ своихъ очей,
Какое множество блистательныхъ лучей
Наукой, доблестью въ Россіи возсіяло!
Заря уже взошла, — помедли Сѣверъ мало, —
И солнце, полное пріятной теплотой,
Огнемъ священнѣйшимъ шаръ озаритъ земной.
Благословеннаго подъ сѣнью и покровомъ
Ревнители наукъ на Геликонѣ новомъ
Къ успѣху первому приложатъ новый трудъ,
На Сѣверѣ Пото́зъ обильный обрѣтутъ;[9]
Да сбудется!... мнѣ въ томъ, пѣвецъ, ручайся Россовъ,
Что насажденное тобою Ломоносовъ....
Тобою брошенны въ началѣ сѣмена
Плоды произрастятъ въ позднѣйши времена,
И холмъ сей превзойдетъ, къ величію Россіи,
Утесы, кои зрятъ въ Вейма́рѣ у Маріи.[10]
