Последний сын вольности. Повесть (Лермонтов)/ИПСС 1914 (ДО)

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску
Yat-round-icon1.jpg

Последній сынъ вольности. Повесть («Бывало, для забавы я писалъ...»)[1]
авторъ Михаилъ Юрьевичъ Лермонтовъ (1814-1841)
См. Поэмы. Дата созданія: первая половина 1831 года, опубл.: «Русское слово» (1910, № 65, 20 марта); Соч. изд. Академической библіотеки (т. I, 1910, стр. 225 — 253). Источникъ: Иллюстрированное полное собраніе сочиненій М. Ю. Лермонтова / Редакція В. В. Каллаша — М.: Печатникъ, 1914. — Т. I. (РГБ) • №438 (ПСС 1989)

Редакціи


Последний сын вольности. Автограф М. Ю. Лермонтова. 1830.jpg
Послѣдний сынъ вольности. Автографъ М. Ю. Лермонтова. 1830

216. Послѣдній сынъ вольности.
(ПОВѢСТЬ.)
Посвящается Н. С. Шеншину.


1.


Бывало, для забавы я писалъ,
Тревожимый младенческой мечтой;
Бывало, я любовію страдалъ
И, съ бурною пылающей душой,
Я въ вѣтренныхъ стихахъ изображалъ
Таинственныхъ видѣній милый рой;
Но дни надеждъ ко мнѣ не прѝдутъ вновь,
Но измѣнила первая любовь!...

2.


И я одинъ, одинъ былъ брошенъ въ свѣтъ,
Искалъ друзей — и не нашелъ людей;
Но ты явился: нѣжный твой привѣтъ
Завязку снялъ съ обманутыхъ очей.
Прими жъ, товарищъ, дружескій обѣтъ,
Прими же пѣсню родины моей,
Хоть эта пѣснь, быть можетъ, милый другъ, —
Оборванной струны послѣдній звукъ!...



When shall such hero live again?
Byron. The Giaour.


Приходитъ осень, золотитъ
Вѣнцы дубовъ. Трава полей
Отъ продолжительныхъ дождей
Къ землѣ прижалась; и бѣжитъ
Ловецъ напрасно по холмамъ:
Ему не встрѣтить звѣря тамъ;
А если даже онъ найдетъ,
То вѣтеръ стрѣлы разнесетъ.
На льдинахъ вѣтеръ тотъ рожденъ,
Порывисто качает онъ
Сухой шиповникъ на брегахъ
Ильмѐня. Въ сизыхъ облакахъ
Станицы бѣлыхъ журавлей
Летятъ на югъ до лучшихъ дней,
И чайки озера кричатъ
Имъ вслѣдъ, и вьются надъ водой,
И звѣзды ночью не блестятъ,
Одѣтыя сырою мглой.
Приходитъ осень! Ужъ стада
Бѣгутъ въ гостепріимну сѣнь;
Краснѣя догораетъ день
Въ туманѣ. Пусть онъ никогда
Не озаритъ лучомъ своимъ
Густой Новогородскій дымъ,
Пусть не надуется во-вѣкъ
Дыханьемъ теплым вѣтерка
Летучий парусъ рыбака
Надъ во̀лнами славянскихъ рѣкъ!
Увы! предъ властію чужой
Склонилась гордая страна,
И пѣсня вольности святой
(Какая бъ ни была она)
Уже забвенью предана̀.
Свершилось! Дерзостный Варягъ
Боговъ славянскихъ побѣдилъ.
Одинъ неосторожный шагъ
Свободный край поработилъ!...
Но есть понынѣ горсть людей
Въ дичѝ лѣсовъ, въ дичѝ степей:
Они, увидѣвъ падшій громъ,
Не перестали помышлять
Въ изгнаньи дальном и глухомъ,
Какъ вольность пробудить опять;
Отчизны вѣрные сыны
Еще надеждою полны.
Такъ, межъ грядами темныхъ тучъ,
Сквозь слезы бури, солнца лучъ
Увеселяетъ утромъ взоръ
И золотитъ туманы горъ.
На небо дымъ валитъ столбомъ!
Откуда онъ? Тамъ, гдѣ шумитъ
Потокъ сердитый, надъ холмомъ,
Треща, большой огонь горитъ,
Пестрѣетъ частый лѣсъ кругомъ,—
На волчьихъ кожахъ, безъ щитовъ,
Сидятъ недвижно у огня,
Молчанье мрачное храня,
Какъ тѣни грусти, семь бойцовъ:
Шесть юношей, одинъ старикъ.
Они славяне! Бранный кликъ
Своихъ дружинъ имъ не слыхать,
И долго, долго не видать
Имъ милыхъ ближнихъ... Но они
Простились съ озером роднымъ,
Чтобъ не промчалися ихъ дни
Подъ самовластіемъ чужимъ,
Чтобъ не склоняться вѣчно въ прахъ,
Чтобъ тѣни предковъ, изъ земли
Возставъ, съ упрекомъ на устахъ,
Тревожить сонъ ихъ не пришли!..
О! если бъ только Чернобогъ
Удару мщенія помогъ!...
Не равная была борьба...
И вотъ война! и вотъ судьба!...
„Зачѣмъ я мечъ свой вынималъ,
И душу веселила кровь? —
Одинъ изъ юношей сказалъ, —
Победы мы не встрмтимъ вновь,
И наши имена покрыть
Должно забвенье, можетъ быть,
И несвершонный подвигъ нашъ
Изгладится въ умахъ людей.
Такъ недостроенный шалашъ
Разноситъ буйный вихрь степей!“
— „О, горе намъ! — сказалъ другой. —
Великъ, ужасенъ гнѣвъ боговъ!
Но пусть и на главу враговъ
Спадетъ онъ гибельной звѣздой!
Пусть въ битвѣ страхъ обыметъ ихъ,
Пускай падутъ отъ стрѣлъ своихъ!“ —
Такъ говорили межъ собой
Изгнанники. Вотъ всталъ одинъ...
Съ руками, сжатыми крестомъ,
И съ блѣднымъ пасмурнымъ челомъ
На мглу волнистую долинъ
Онъ посмотрелъ, и, наконецъ,
Такъ молвилъ старику боецъ:
„Подобно ласкѣ женских рук,
Смягчает горе пѣсни звукъ;
Такъ спой же, добрый Ингелотъ,
О чем-нибудь! о чемъ-нибудь
Ты спой, чтобъ облегчилась грудь,
Которую тоска гнететъ.
Пой для другихъ! моя же месть
Ихъ дѣтской жалобы сильнѣй;
Что было, будетъ и что есть —
Все упадаетъ передъ ней!“
— „Вадимъ! — старикъ ему въ отвѣтъ, —
Зачѣмъ не для тебя? — иль нѣтъ!
Не надо! что ты ввѣрилъ мнѣ —
Уснетъ въ сердечной глубинѣ!
Другую пѣсню я спою:
Садись и слушай пѣснь мою!“
И въ бѣлыхъ кудряхъ старика
Играли крылья вѣтерка,
И вдохновенный взоръ блеснулъ.
И пѣсня громко раздала̀сь,
Прерывисто она неслась,
Какъ битвы отдаленный гулъ.
Потокъ, вблизи холма катясь,
Срывая мохъ съ камнѐй и пней,
Согласовалъ свой ропотъ съ ней;
И даже призраки бойцовъ,
Склонясь изъ дымныхъ облаковъ,
Внимали съ высоты порой
Сей пѣснѣ дикой и простой.

Пѣснь Ингелота.



1.

Собрались люди мудрые
Вкругъ постели Гостомысловой:
Смерть надъ нимъ летаетъ коршуномъ!
Но, махнувши слабою рукой,
Говоритъ онъ рѣчь друзьямъ своимъ:

2.

„Axъ, вы люди Новгородскіе!
Между васъ змѣя-раздоръ шипитъ,
Призовите князя чуждаго,
Чтобъ владѣлъ онъ краемъ родины!“...
Такъ сказалъ, и умеръ Гостомыслъ.

3.

Кривичи, Славяне, Весь и Чудь
Шлютъ пословъ за море синее,
Чтобы звать князей варяжскихъ странъ:
„Край нашъ славенъ — но порядка нѣтъ!“
Говорятъ послы князьямъ чужимъ.

4.

Рурикъ, Труворъ и Синавъ клялись
Не вести дружины за собой;
Но съ зарей блеснуло множество
Острыхъ копій, бѣлыхъ па̀русовъ
Сквозь синѣющій туманъ морской.

5.

Обманулись вы, сыны Славянъ!
Чей бѣлѣетъ станъ подъ городомъ?
Завтра, завтра дерзостный Варягъ
Будетъ княземъ Новагорода,
Завтра будете рабами вы!...

6.

Тридцать юношей сбираются:
Месть въ душѣ, въ глазахъ отчаянье...
Ночи мгла спустилась на холмы,
Полный мѣсяцъ всталъ, и юноши
Въ спящій станъ враговъ являются!

7.

На щиты склонясь, Варяги спятъ,
Лучъ луны играетъ по кудрямъ.
Вотъ струею потекла ихъ кровь,
Гибнетъ врагъ... но что за громкій звукъ?
Чье копье ударилось о щитъ?

8.

И вскочили пробужденные,
Злоба в крикѣ и движеніяхъ!
Долго защищались юноши.
Много пало... только шесть осталось...
Миръ костямъ убитыхъ въ полѣ томъ!

9.

Княжитъ Рюрикъ въ Новѣгородѣ,
Въ дикихъ дебряхъ бродятъ юноши,
Съ ними есть одинъ старикъ сѣдой,
Онъ поетъ о родинѣ святой,
Онъ поетъ о милой вольности!




„Ужель мы только будем пѣть,
Иль съ безнадежіем нѣмымъ
На стыдъ отечества глядѣть,
Друзья мои? — спросилъ Вадимъ. —
Клянусь, велікий Чернобогъ,
И въ первый и въ послѣдній разъ:
Не буду у варяжских ногъ!
Иль онъ, иль я: одинъ из насъ
Падетъ! въ примѣръ другимъ падетъ!...
Молва объ немъ изъ рода в родъ
Пускай передаетъ разсказъ, —
Но до конца вражда!“... Сказалъ,
И на колѣна онъ упалъ,
И руки сжалъ, и поднялъ взоръ,
И страшно взглядъ его блестѣлъ,
И темнокрасный метеоръ
Изъ тучи въ тучу пролетѣлъ!
И встали, и пошли они
Пустынной узкою тропой.
Курился долго дымъ густой
На томъ холмѣ, и долго пни
Трещали въ медленном огнѣ,
Маня безпечныхъ пастуховъ,
Пугая кроликов и совъ
И ласточекъ на вышинѣ.
Скользнувъ между̀ вечернихъ тучъ,
На море легъ кровавый лучъ;
И солнце пламенным щитомъ
Нисходитъ въ свой подводный домъ.
Однѣ варяжскія струи,
Поднявши головы свои,
Любуясь на его закатъ,
Тѣснятся, шепчутъ и шумятъ;
И серна на крутой скалѣ,
Чернѣя въ отдаленной мглѣ,
Какъ духъ недвижима, глядитъ
Туда, гдѣ небосклонъ горитъ.
Сегодня съ этихъ береговъ
Въ ладью ступило семь бойцовъ:
Одинъ старикъ, шесть молодыхъ;
Вадимъ отважный былъ межъ нихъ.
И бѣлый парусъ понесло
Порывомъ вѣтра, и весло
Ударилось о синій валъ.
И въ той ладьѣ Вадимъ стоялъ
Между изгнанниковъ-друзей,
Подобный призраку морей.
Что думалъ он, о чемъ грустилъ, —
Онъ даже старцу не открылъ.
Въ прощальномъ, мутномъ взорѣ томъ
Изобразилось то, о чемъ
Пересказать почти нельзя.
Такъ удалялася ладья,
Оставя пѣны бѣлый слѣдъ.
Все мраченъ въ ней стоялъ Вадимъ;
Воспоминаньемъ прежнихъ летъ,
Быть можетъ, витязь былъ томимъ...
Въ какой далекій край они
Отправились? чего искать?
Кто можетъ это разсказать?
Ихъ нѣтъ. — Бѣгутъ толпою дни!..
На вышинѣ скалы крутой
Растетъ порой цвѣтокъ младой:
И въ сердце грознаго бойца
Любви есть мѣсто. До конца
Онъ вѣренъ чувству одному,
Какъ вѣрен слову своему.
Вадимъ любилъ. Кто не любилъ?
Кто, вѣчно следуя уму,
Врожденный голосъ заглушилъ?
Какъ моря видъ, какъ видъ степей,
Любовь дика въ стране моей...
Прекрасна Леда, какъ звѣзда
На небѣ утреннемъ. Она
Свежа, какъ южная весна,
И какъ пустынный цвѣтъ горда.
Какъ пѣсня юности жива,
Какъ птица вольности, рѣзва,
Какъ вспоминаніе дѣтей,
Мила и грустію своей
Младая Леда. И Вадимъ
Любилъ. Но былъ ли онъ любимъ?..
Нетъ! равнодушной Леды взоръ
Презрѣнья холодъ оковалъ:
Отвергнутъ витязь. Но съ техъ поръ
Онъ все любилъ, онъ все страдалъ.
До униженья, до мольбы
Онъ не хотелъ себя склонить;
Могъ презирать ударъ судьбы
И могъ об немъ не говорить.
Желалъ онъ на другой предметъ
Излить огонь страстей своихъ;
Но память, слезы многихъ лѣтъ!..
Кто устоитъ протѝву нихъ?
И рана, легкая сперва,
Была все глубже день со днемъ,
И утѣшенія слова
Встрѣчалъ онъ съ пасмурнымъ челомъ.
Свобода, мщенье и любовь —
Все вдругъ въ немъ волновало кровь.
Старался часто Ингелотъ
Тревожить пылъ его страстей
И полагалъ, что въ нихъ найдетъ
Онъ пользу родины своей.
Я не виню тебя, старикъ!
Ты Славянинъ: суровъ и дикъ!
Но и подъ этой пеленой
Ты воспиталъ огонь святой!..
Когда на челнокѣ Вадимъ
Помчался по волнамъ морскимъ,
То показалъ во взорѣ онъ
Души глубокую тоску,
Но ни одинъ прощальный стонъ
Онъ не повѣрилъ вѣтерку,
И ни единая слеза
Не отуманила глаза.
И онъ покинулъ край родной,
Гдѣ игры дѣтства, какъ могли,
Ему веселье принесли,
И гдѣ лукавою толпой
Его надежды обошли;
И въ мірѣ можетъ только месть
Опять назадъ его привесть!..
Зима сребристой пеленой
Одѣла горы и луга.
Князь Рюрикъ съ силой боевой
Пошелъ недавно на врага.
Глубоки ранніе снѣга,
На сучьяхъ иней. Звучный ледъ
Сковалъ поверхность гладких водъ.
Стадами волки по ночамъ
Подходятъ къ тихимъ деревня̀мъ:
Трещитъ морозъ. Шумитъ мятель.
Вершиною качаетъ ель.
Съ полнеба день на степь глядитъ
И за туманъ уйти спѣшитъ.
И путникъ посреди полей
Невѣрный тщетно ищет путь;
Ему не зрѣть своихъ друзей,
Ему холоднымъ сномъ заснуть,
И долженъ сгнить въ чужихъ снѣгахъ
Его непогребенный прахъ!..
Откуда зарево блеститъ?
Не градъ враждебный ли горитъ? —
Тотъ городъ Рюрикомъ зажженъ.
Но скоро ль возвратится онъ
Съ богатой данью? Скоро ль мечъ
Князь вложитъ въ мирныя ножны?
И не пора ль ему пресѣчь
Зловѣщій, буйный кликъ войны?
Ночь. Теменъ зимній небосклонъ.
Въ Новго̀родѣ глубокій сонъ,
И все объято тишиной,
Лишь лай домашнихъ псовъ порой
Набѣгомъ вѣтра принесенъ.
И только въ хижинѣ одной
Лучина поздняя горитъ,
И Леда передъ ней сидитъ
Одна; немолчное давно
Прядетъ, гудетъ веретено
Въ ея рукѣ. Старуха мать
Надъ снѣгомъ вышла погадать.
И, наконецъ, она вошла...
Морщины блѣднаго чела
И скорый, хитрый взглядъ очей —
Все ужасомъ дышало въ ней.
Въ движеньи судорожномъ рукъ
Видна душевная борьба.
Ужель бѣдой грозитъ судьба?
Ужели рядъ жестокихъ мукъ
Искусствомъ тайнымъ эту ночь
Въ грядущемъ видѣла она? —
Трепещетъ и не смѣетъ дочь
Спросить. Волшебница мрачна,
Сама въ себя погружена.
Пока пѣтухъ не прокричалъ,
Старухи бредъ и чудный стонъ
Дремоту Леды прерывалъ,
И краткій сонъ былъ ей не въ сонъ!..
И поутру передъ окномъ
Примѣтили широкій кругъ,
И снегъ былъ весь истоптанъ въ немъ.
И долго въ городе о томъ
Ходилъ тогда недобрый слухъ.
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
Шесть разъ мѣнялася луна, —
Давно окончена война.
Князь Рюрикъ и его вожди
Спокойно ждутъ, когда весна
Свое дыханье и дожди
Пошлетъ на бѣлые снѣга,
Когда печальные луга
Покроютъ пестрые цвѣты,
Когда надъ озеромъ кусты
Позеленѣют, и струи
Заблещутъ пѣной молодой,
И в рощѣ Лады въ часъ ночной
Затянутъ пѣсню соловьи.
Тогда опять поднимутъ мечъ,
И кровь сосѣдей станетъ течь,
И зарево, какъ метеоръ,
На тучахъ испугаетъ взоръ.
Надеждою обольщена,
Вотще душа Славянъ ждала
Возврата вольности: весна
Пришла, но вольность не пришла.
Ихъ заговоры, ихъ слова
Варягъ-властитель презиралъ:
Всѣ ихъ законы, всѣ права,
Казалось, онъ пренебрегалъ.
Своей дружиной окружонъ,
Передъ народъ являлся онъ;
Свои побѣды исчислялъ,
Лукавой рѣчью убѣждалъ.
Рука искуснаго льстеца
Играла глупою толпой, —
И благородныя сердца
Томились тайною тоской...
И праздникъ Лады настаетъ:
Повсюду радость! какъ весной
Изъ улья мчится шумный рой,
Такъ въ рощу близкую народъ
Изъ Новаго̀рода идетъ.
Пришли. Изъ вѣ̀твей и цвѣтовъ
Видны вѣнки на головахъ,
И звучно пѣсни въ честь боговъ
Ужъ раздались на берегахъ
Ильмѐня синяго. Любовь
Подъ тѣнью липовыхъ вѣтвей
Скрывается отъ глазъ людей.
Съ досадою нахмуря бровь,
На игры юношей глядѣть
Старикъ не смѣетъ. Сѣдина
Ему не запрещаетъ пѣть
Про Дида-Ладо. Вотъ луна
Явилась, будто шаръ златой,
Надъ рощей темной и густой;
Она была тиха, ясна
Какъ сердце Леды въ этотъ часъ...
Но отчего въ четвертый разъ
Князь Рюрикъ, к липѣ прислоненъ,
Съ нея не сводитъ свѣтлыхъ глазъ?
Какою думой занятъ онъ?
Зачѣмъ лишь этотъ хороводъ
Его вниманіе влечетъ?..
Страшись, невинная душа!
Страшися! Пылкій этотъ взоръ,
Желаньемъ, страстію дыша,
Тебя погубитъ; и позоръ
Подавитъ голову твою.
Страшись, какъ гибели своей,
Чтобы не молвилъ онъ: люблю!
Опасенъ ядъ его речей.
Нѣтъ сожалѣнья у князей:
Ихъ ненависть, какъ ихъ любовь,
Бедою вечною грозитъ;
Но сытитъ первую лишь кровь,
Вторую — лишь девичій стыд.
У закоптѣлаго окна
Сидитъ волшебница одна
И ждетъ молоденькую дочь.
Но Леды нѣтъ. Какъ быть? — ужъ ночь,
Сияетъ въ облакахъ луна...
Толпа проходит за толпой
Передъ окномъ. Недвижный взглядъ
Старухи полонъ тишиной,
И безпокойства не горятъ
На ледяныхъ ея чертахъ,
Но тайны чудной налегло
Клеймо на блѣдное чело,
И видъ ея вселяетъ страхъ.
Она съ луны не сводитъ глазъ.
Бѣжитъ за часомъ скучный часъ...
И вотъ у двери слышенъ стукъ,
И быстро Леда входитъ вдругъ,
И падаетъ къ ея ногамъ...
Власы катятся по плечамъ,
Испугомъ взоръ ея блеститъ...

ИПСС I с.210 Последний сын вольности.jpgИПСС I с.211 Последний сын вольности.jpg
Последній сынъ вольности. Повесть («Бывало, для забавы я писалъ...»)
Иллюстрированное полное собраніе сочиненій М. Ю. Лермонтова / Редакція В. В. Каллаша — М.: Печатникъ, 1914. — Т. I. (РГБ)


Примѣчанія

  1. Въ посвященіи имя Н. С. Шеншина заключено въ скобки.
    Впервые опубликовано въ газетѣ «Русск. слово» (1910, № 65, 20 марта) и одновременно в Соч. изд. Академической библиотеки (т. I, 1910, стр. 225 — 253). Датируется предположительно первой половиной 1831 года.