Представленіе на аренѣ Пиза еще не началось, не смотря на то, что девять часовъ уже минуло. Причиною запозданія было слишкомъ еще незначительное число зрителей въ залѣ. Всего ихъ было человѣкъ семь-восемь, да и тѣ — больше на галереѣ. На первыхъ мѣстахъ, возлѣ самой сцены, сидѣли лишь офицеръ съ женою и ребенкомъ да какой-то штатскій.
Спущенные на лампахъ фитили бросали скорбный свѣтъ на обширную, пустую, жалко убранную обвѣтшавшими декораціями сцену. Струи холоднаго воздуха шли изъ за кулись… И сцена, и залъ, тоже потонувшій въ полумракѣ, навѣвали чувства неотразимаго унынія и меланхоліи. Мюссе сказалъ: „Triste comme la porte de prison“. Съ такимъ же правомъ можно было бы сказать: „печально, какъ пустой театральный залъ…“ У дверей чернѣла кучка артистовъ и артистокъ, среди которыхъ слышались шумные разговоры и смѣхъ. Этимъ они, очевидно, хотѣли подбодрить самихъ себя: они постоянно поворачивали головы къ пустому залу и озабоченно шушукались.
Содержатель арены, господинъ Судластонъ, безпокойно бросался то туда, то сюда и дѣлалъ какія-то поспѣшныя распоряженія, — больше для виду, конечно. Всякій разъ, какъ раздавался шумъ отворяемой входной двери, онъ невольно оглядывался и всматривался, кто входить. Но входилъ, обыкновенно, или кто нибудь изъ труппы, или городовой, прикомандированный къ цирку для соблюденія порядка, или, наконецъ, какой нибудь праздношатающійся съ улицы, который оглядывалъ пустой залъ, поворачивался и уходилъ снова… Этотъ маленькій человѣчекъ, съ безцвѣтною физіономією, съ смутнымъ взоромъ и колеблющеюся походкою, проходилъ въ одномъ представленіи черезъ большее количество метаморфозъ, чѣмъ самъ Юпитеръ въ своихъ любовныхъ похожденіяхъ: онъ былъ и антрепренеромъ, и содержателемъ трупы, и акробатомъ при гимнастическихъ представленіяхъ, и паяцомъ въ комическихъ сценахъ, и слугою при уборкѣ декорацій, и маркизомъ или разбойникомъ въ пантомимѣ.
Господинъ Судластонъ сдѣлалъ, наконецъ, знакъ музыкѣ, устроившейся надъ сценою, на галереѣ. Музыка уныло заиграла, какъ при погребеніи, но черезъ минуту снова замолкла. Музыканты начали съ ропотомъ укладывать свои инструменты. Судластонъ бѣгомъ направился къ нимъ и послѣ горячаго спора, съ усиленною жестикуляцією съ обѣихъ сторонъ, успѣлъ таки задержать ихъ.
Уныніе и холодъ въ залѣ продолжали рости, не росло только число зрителей. Къ десяти часамъ это число дошло лишь до одиннадцати. Безнадежная тоска читалась на лицахъ артистовъ. Тѣ, которые стояли у дверей, болѣе не смѣялись и не разговаривали между собою; они стояли неподвижно и молчаливо. Коптившія лампы наводили еще большее уныніе. Судластонъ продолжалъ сновать между заломъ и сценою и отдавать безцѣльныя распоряженія…
Офицеръ, сидѣвшій на первомъ мѣстѣ, полный мужчина съ довольнымъ румянымъ лицомъ, взглянулъ на свои золотые часы и сказалъ:
— Десять съ четвертью! — Затѣмъ повернулся къ своему сосѣду, штатскому, и съ досадою проговорилъ:
— Три вечера подрядъ приходимъ мы сюда, и все та же исторія: нѣтъ достаточнаго числа зрителей, и намъ возвращаютъ деньги за билеты. Это, наконецъ, чортъ знаетъ что! Если бы я зналъ, не тащилъ бы въ такой холодъ ребенка съ другого конца города.
— Почему не идете въ театръ „Славянской Бесѣды“? Тамъ вы можете быть увѣрены въ томъ, что васъ не постигнетъ подобная непріятность.
— Былъ я и тамъ, а теперь вотъ пришелъ сюда.
— Для разнообразія, вѣроятно?..
Офицеръ сдѣлалъ головою отрицательный знакъ.
— Что же? Не нравится вамъ тамъ игра?
— Не то, что не нравится, — проговорилъ офицеръ, подтягивая пальто, — не могу сказать, чтобы тамъ плохо играли… Напротивъ, наши актеры играютъ очень не дурно… Но, какъ вамъ сказать… сами-то представленія ихнія мнѣ не нравятся…
— Драмы, то есть?..
— Да, драмы… Не скажу, чтобы и драмы сами по себѣ были плохи… Напротивъ, онѣ составлены обыкновенно очень хорошо… Но почему они выбираютъ какъ нарочно такія драмы, что послѣ нихъ человѣкъ выходитъ изъ театра совсѣмъ больнымъ, разстроеннымъ, и не можетъ спать отъ всякихъ безобразныхъ мыслей, которыя лѣзутъ ему въ голову?.. Я не изъ трусливыхъ, и не изъ особенно деликатныхъ въ сербскую войну видѣлъ я не мало ужасовъ и глядѣлъ на нихъ хладнокровно, но тутъ не могу спокойно присутствовать при всѣхъ этихъ мрачныхъ сценахъ и ужасахъ… Этою зимою пять разъ ходилъ я смотрѣть болгарскую труппу и представьте себѣ: постоянно видишь такія вещи, какъ убійства, самоубійства, кровопролитія, отчаянія, сумасшествія, отравленія, одинъ разъ дошло даже до того, что на сценѣ фигурировали похороны, и мертвецъ выглядѣлъ ну настоящимъ мертвецомъ! Только ладану не доставало! Драма называлась Клавиго. Кого не хватить лихорадка при такомъ зрѣлищѣ, да еще въ ночное время!.. Это, по моему, ни красиво, ни гуманно… Я на такія пьесы смотрю просто какъ на спекулированіе съ нервами зрителей. Но вѣдь они вовсе не затѣмъ идутъ въ театръ! Гёте, говорятъ, авторъ этой драмы. Что же изъ того? Я все-таки говорю, что онъ написалъ отвратительную драму; она, можетъ быть, и геніальна, но на сценѣ — отвратительна… Наша жизнь и безъ того переполнена бѣдствіями, проклятіями и слезами… Пусть литература изображаетъ ихъ, разъ она — какъ утверждають, — должна отражать собою жизнь, но пусть хоть сцена избавитъ насъ отъ ихъ воспроизведенія. Согласитесь сами: мы бѣжимъ отъ улицы съ ея жалкою дѣйствительностью и ищемъ въ театрѣ успокоенія, пожалуй, развлеченія, въ ясной и спокойной сферѣ, а намъ тычутъ въ носъ убійства, отчаянія, похоронныя процессіи и отпѣванія! И знаете ли, когда это было? Когда въ городѣ свирѣпствовала жестокая эпидемія, когда передъ нашими окнами ежедневно проѣзжали по тридцать-сорокъ катафалковъ!.. Пріятное зрѣлище, не правда ли?.. Да вотъ и сегодня въ „Славянской Бесѣдѣ“ идеть драма, въ которой есть одно убійство и одно сумасшествіе…
— „Иванку“?
— Нѣтъ „Русская“. Вотъ почему я предпочитаю арену Пиза. Грубо здѣсь, что говорить, но все же эти паяцы съ своими шутками и часто плоскими каламбурами и оплеухами заставляють тебя смѣяться. А смѣхъ, по моему, — нѣчто здоровое. Надо научить нашихъ болгаръ смѣяться; тогда они стануть, можетъ быть, подобрѣе… Если бы я былъ министромъ народнаго просвѣщенія, я непремѣнно далъ бы субсидію этому бѣднягѣ Судластону за то, что онъ заставляетъ насъ смѣяться, въ то время какъ „Славянская Бесѣда“, наоборотъ, старается привести насъ въ трепетъ.
— Дѣло вкуса, — замѣтилъ равнодушно штатскій. — А! публика увеличилась еще на два человѣка!
Въ это время служитель вышелъ на сцену и поднялъ фитили двухъ переднихъ лампъ, которыя распространили вокругъ себя радостный свѣтъ.
— Браво, молодецъ Судластонъ!.. — проговорилъ офицеръ. — Съ четырнадцатью человѣками въ качествѣ публики онъ рѣшается начать представленіе. Какой храбрый!..
Судластонъ появился на сценѣ въ чистомъ черномъ сюртукѣ, вмѣсто оборванной жакетки, въ которой былъ до сихъ поръ, подошелъ къ рампѣ и проговорилъ глухимъ голосомъ, обращаясь къ пустой залѣ:
— Господа, представленіе сегодня откладывается. Прошу почтенную публику извинить меня и взять назадъ изъ кассы деньги за билеты.
Послѣднія слова застряли у него въ горло и едва долетѣли до ушей слушателей.
— Это безобразіе, государь мой, — вскипѣлъ офицеръ, ожидавшій совсѣмъ другого. Вотъ уже третій разъ какъ вы продѣлываете со мною такую штуку!.. Зачѣмъ печатаете афишу, а потомъ гоните публику?..
— Вы видите, нѣтъ публики!.. — проговорилъ виноватымъ, едва слышнымъ голосомъ несчастный антрепренеръ, казавшійся еще болѣе жалкимъ и ничтожнымъ въ своемъ смущеніи.
Офицеръ съ семьею и его штатскій сосѣдъ вышли изъ залы и остановились У кассы. Кассирша, хорошенькая дѣвушка, которая должна была въ розовомъ трико принять дѣятельное участіе въ упражненіяхъ на трапеціи, возвращала стоимость билетовъ немногочисленнымъ посѣтителямъ. Рука ея дрожала, и въ глазахъ ея стояли слезы.
Штатскій дотронулся до плеча офицера и показалъ ему афишку, приклеенную къ доскѣ. Онъ обратилъ вниманіе на нѣсколько строчекъ, напечатанныхъ болѣе мелкимъ шрифтомъ, чѣмъ остальныя. Раньше онъ ихъ не замѣтилъ.
Эти строчки были изумительны, невѣроятны! Едва ли когда нибудь и гдѣ нибудь появилась театральная афиша подобнаго содержанія.
„Умоляемъ почтенную публику пожаловать на сегодняшнее представленіе, изъ милости и человѣколюбія, потому что я и мое семейство умираемъ съ голоду“[1].
Это зловѣщее объявленіе страдало, вѣроятно, большимъ преувеличеніемъ, но оно во всякомъ случаѣ свидѣтельствовало о безысходности положенія, его вызвавшаго.
Посѣтители въ смущеніи глядѣли другъ на друга.
— Вотъ и туть трагедія, живая трагедія, — сказалъ, наконецъ, офицеръ, — а я отъ такихъ трагедій шелъ сюда въ поискахъ за развлеченіемъ… Проклятая жизнь!
И они вышли, не подойдя къ кассѣ.
- ↑ Фактъ.