По поводу процесса Крамаржа.
Как теперь вижу перед собою могучую фигуру Карла Крамаржа, и чудовищным представляется, что его могли судить за измену Австрии и приговорить к смертной казни. Достаточно немного знать его и его товарищей по ужасному приговору, чтобы утвердить с полным убеждением, что во взведенном на них обвинении нет ни капли правды. Мне много раз приходилось беседовать с Крамаржем и видеть его в обстановке его привычной политической деятельности; приходилось также не раз беседовать с Клофачем, который, томясь в австрийской тюрьме еще ждет неправедного суда над собой. И вместе с некоторыми чешскими публицистами я убежден, что и само австро-венгерское правительство, инсценировавшее с 1909 года столько политических процессов, не верит в виновность этих лиц, подержит их только в качестве заложников. Глупая политика: так погиб 500 лет тому назад другой вождь чешского народа, Ян Гус, а казнь его сделалась для чешского народа источником самой энергичной, сознательной национальной жизни. И теперь, несмотря на весь террор установленный австрийским правительством в Чехии, пример участи Крамаржа не остановит брожения, но, напротив, только усилит его.
На политической арене Крамарж появляется в конце семидесятых годов, когда возникала партия младочехов, поставившая своим девизом политическую деятельность в реальным условиях. Старочехи, стоявшие на почве чешского государственного права и бойкотировавшие рейхсрат и сейм, сильно затруднили осуществление более достижимых национальных и политических требований чешского народа. На смену им пришла молодежь, Греж и другие. Они впустили свежий воздух в сгустившуюся политическую атмосферу и вступили в жизнь под флагом реальной борьбы за существование. Этому знамени Крамарж остался верен в течение всей своей политической жизни, и под ним он добился для своего народа многих существенных уступок. Будучи человеком материально независимым, он мог довольствоваться ролью только политического вождя, и хотя ему стоило протянуть руку, чтобы получить министерский портфель, Крамарж никогда этого не сделал. Зато в качестве председателя он был незаменим: правда, это не был безличный председатель, плывущий без руля и ветрил по морю прений, но человек с готовым убеждением, которое он признавал единственно верным. Но с этим убеждением Крамарж соединял и терпимость, и добродушную снисходительность, которая позволяла ему с веселым юмором обуздывать чересчур увлекшихся.
В первый раз Крамарж приехал в Россию, в качестве представителя австрийского парламента, в мае 1908 года вместе с Иваном Грибарем, словинцем, бургомистром города Любляны, и галицийским депутатом в рейхсрате Глебовицким. Это было яркое выражение тех новых течений в славянской политической жизни Австрии, которые должны были подготовить идеи литературной и экономической «славянской взаимности». Крамарж приехал в Петроград с лозунгом полного культурного равноправия всех славянских народов, и русские общественные круги, как в Петрограде, так и в Москве, встретили его и его спутников, как проводников не старого славянофильства, но новых стремлений славянской политики. Они были приняты Столыпиным и Извольским, а на обратном пути через Варшаву тогдашним генерал-губернатором Скалоном. И польское общество чествовало Крамаржа, как человека, громко заявившего русскому правительству о недопустимости системы обрусения и о вреде ее для самой России.
Летом того же года в Праге происходил славянский съезд, на котором опять-таки выдающуюся роль играл Крамарж. Перед этим в рейхсрате создалось объединение славянских партий, «славянская уния», в которую вступили большая часть чешских партий, прогрессивная партия словинцев, южные славяне, одна из партий русских галичан и т. д. Во главе этого движения стоял Крамарж. Но уния не имела решительно никакого угрожающего значения для Австрии: она стремилась только к объединению славянских элементов Австрии для устройства их в пределах той же Австрии. Никаких анти-австрийских аспираций уния не имела: напротив, она могла быть только полезна для великодержавных стремлений, так как разрешение, например, южнославянского вопроса в Австро-Венгрии создавало из этой последней притягательный центр и для славянства Балканского полуострова. Крамарж выступал, как славянин, но он действовал, как хороший австрийский патриот, и его деятельность должна была преследовать, как конечную цель, превращение Австрии в Габсбургские соединенные штаты, — прежде всего, Габсбургские. Разумеется, славяне должны были получить при этом полноту национальных прав, а так как в Чехии национальная борьба в это время достигла уже крайнего напряжения, то на Крамаржа, при всей его лояльности, не могли не смотреть косо уже в эту пору. Но и у нас некоторые упрекали его в «австрославизме».
Действительно, вскоре после пражских манифестаций и стремлений организовать общеславянское культурное единение в Австрии был провозглашен акт, который нанес страшный удар всем этим стремлениям, и от которого можно вести начало кризису международных отношений, приведших к войне. Я имею в виду объявленную в сентябре 1908 года односторонней волей австро-венгерского правительства аннексию Боснии-Герцеговины. По существу, этот акт мало изменял в положения вещей, так как оккупированная по Берлинскому трактату провинция и без того была подчинена Австро-Венгрии. Но самый акт являлся, все-таки нарушением традиции, согласно которой изменения территорий европейских государств формировались международными договорами. Это было грубое заявление германской гегемоний: sic volo, sic jubeo. Естественно, что глаза всех политических кругов обратились на «славянскую унию», влиятельнейшую славянскую партию в парламенте государства, которое так очевидно вступило на путь рекомендованный немецкими пангерманистами. Одобрит ли уния этот акт, что скажет глава ее К. Крамарж? В России с горечью увидели, что Крамарж не протестует, что он прежде всего австрийский политический деятель. При самом зарождении идеи славянской зависимости ей был нанесен удар, да и не один: ведь от аннексии выиграла Болгария, провозгласившая себя царством в то именно время, когда перед Сербией стала угроза поглощения ее Австро-Венгрией, вобравшей в себя Боснию актом односторонней воли. И все это Крамарж допустил.
Правда, после этого еще дважды он приезжал в Россию, но обаяние его имени уже исчезло; вождем освободительных стремлений славянства он уже не представлялся в русском обществе и должен был войти в ближайшую связь с его умеренными или даже правыми элементами.
Нелепой казалась самая мысль о том, что Крамарж может выступать в своей политической деятельности не в интересах Австрии, даже ее империализма, и самая идея «славянской взаимности» потеряла силу.
Во время Софийского Славянского съезда 1910 года это сказалось особенно отчетливо. Затевались пышные программы, устраивались бесконечные банкеты с громогласными речами, сменялись празднествами празднества, но духа доверия друг к другу не было. И Крамарж приветствуемый толпами народа, оставался, собственно, просто декоративной фигурой. «Славянская зависимость» превратилась в политические комбинации, и одной из таковых явился Балканский союз, по-видимому, задуманный или подготовленный, во время Софийского съезда. Какую роль играл в этом деле Крамарж, я не знаю, но, если он принимал в его организации какое-нибудь участие, то, может быть, это единственное, что ему могут инкриминировать в Австрии. Ведь союз имел целью обеспечить балканские государства, между прочим, и от агрессивной политики Австро-Венгрии, и России отводил почетное и ответственное положение покровительницы союза. Разумеется, болгары, предавшие и славян, и Россию, не замедлили — либо теперь разоблачить роль Крамаржа в деле объединения южного славянства. Однако, этого нет. Как мы знаем, обвинительный акт против Крамаржа, составляющий том в 300 страниц, и сводится к его общей политической деятельности, особенно же к его участию и руководству в деле славянских съездов. Таким образом, мы имеем основание думать, что и здесь не обошлось без «болгарских друзей», но ничего положительного не могло быть найдено.
Нелепость обвинения в измене предъявленного Крамаржу, очевидна. Вся деятельность этого политического борца прошла на глазах австрийского правительства, и если теперь понадобилось его осуждение, это объясняется обычным страхом Австрии перед «панславизмом». Во имя его заключали в тюрьмы десятки ни в чем неповинных буковинских и галицийских крестьян и интеллигентов, создавались политические процессы 1908—1910 годов и т. под. Если бы политика Австрия была разумна, то она должна была бы в высшей степени ценить таких людей, как Крамарж, ведь они подготовляли мирное единение славян под протекторатом Габсбургов, создавали гегемонию Вены над славянством в ущерб Петрограду и таким образом действовали в конечном результате вовсе не к выгоде России. Но, разумеется, немецкая Австрия, тянувшаяся к Гогенцолернам, не встречала со стороны Крамаржа сочувствия, и теперь она жестоко расплатилась с ним, удержав его в качестве заложника «на всякий случай».