Перейти к содержанию

Притча о Молочке, овсяной Кашке и сером котишке Мурке (Мамин-Сибиряк)/ДО

Материал из Викитеки — свободной библиотеки

[107]

Притча о молочкѣ, овсяной кашкѣ и сѣромъ котишкѣ Муркѣ.

I.

Какъ хотите, а это было удивительно! А удивительнѣе всего было то, что это повторялось каждый день. Да, какъ поставятъ на плиту въ кухнѣ горшечекъ съ молокомъ и глиняную кастрюльку съ овсяной кашкой, такъ и начнется. Сначала стоятъ какъ-будто и ничего, а потомъ и начинается разговоръ:

— Я—молочко…

— А я—овсяная кашка… [108]

Сначала разговоръ идетъ тихонько, шепотомъ; а потомъ и кашка и молочко начинаютъ постепенно горячиться.

— Я—молочко!

— А я—овсяная кашка!..

Кашку прикрывали сверху глиняной крышкой, и она ворчала въ своей кастрюлѣ, какъ старушка. А когда начинала сердиться, то всплывалъ наверху пузырь, лопался и говорилъ:

— А я все-таки овсяная кашка… пумъ!

Молочку это хвастовство казалось ужасно обиднымъ. Скажите, пожалуйста, какая невидаль—какая-то овсяная каша! Молочко начинало горячиться, поднималось пѣной и старалось вылѣзти изъ своего горшечка. Чуть кухарка не досмотритъ, глядитъ,—молочко и полилось на горячую плиту.

— Ахъ, ужъ это мнѣ молочко!—жаловалась каждый разъ кухарка.—Чуть-чуть не досмотришь,—оно и убѣжитъ.

— Что̀ же мнѣ дѣлать, если у меня такой вспыльчивый характеръ?..—оправдывалось молочко.—Я и само не радо, когда сержусь. А тутъ еще кашка постоянно хвастается: я—кашка, я—кашка, я—кашка… Сидитъ у себя въ кастрюлькѣ и ворчитъ, ну, я и разсержусь. [109]

Дѣло иногда доходило до того, что и кашка убѣгала изъ кастрюльки, несмотря на свою крышку,—такъ и поползетъ на плиту, а сама все повторяетъ:

— А я—кашка! кашка! кашка… шшш!

Правда, что это случалось не часто, но все-таки случалось, и кухарка въ отчаяніи повторяла который разъ:

— Ужъ эта мнѣ кашка!.. И что ей не сидится въ кастрюлькѣ, просто удивительно!…

II.

Кухарка, вообще, довольно часто волновалась. Да и было достаточно разныхъ причинъ для такого волненія… Напримѣръ, чего стоилъ одинъ котъ Мурка! Замѣтьте, что это былъ очень красивый котъ, и кухарка его очень любила. Каждое утро начиналось съ того, что Мурка ходилъ по пятамъ за кухаркой и мяукалъ такимъ жалобнымъ голосомъ, что, кажется, не выдержало бы каменное сердце.

— Вотъ-то ненасытная утроба!—удивлялась кухарка, отгоняя кота.—Сколько вчера ты одной печенки съѣлъ?

— Такъ, вѣдь, то было вчера?!—удивлялся, въ свою очередь, Мурка.—А сегодня я опять хочу ѣсть… Мяу-у!.. [110]

— Ловилъ бы мышей и ѣлъ, лѣнтяй.

— Да, хорошо это говорить, а попробовала бы сама поймать хоть одну мышь,—оправдывался Мурка.—Впрочемъ, кажется, я достаточно стараюсь… Напримѣръ, на прошлой недѣлѣ кто поймалъ мышенка? А отъ кого у меня по всему носу царапина? Вотъ какую, было, крысу поймалъ, а она сама мнѣ въ носъ вцѣпилась… Вѣдь, это только легко говорить:—лови мышей!

Наѣвшись печенки, Мурка усаживался гдѣ-нибудь у печки, гдѣ было потеплѣе, закрывалъ глаза и сладко дремалъ.

— Видишь, до чего наѣлся!—удивлялась кухарка.—И глаза зажмурилъ, лежебокъ… И все подавай ему мяса!

— Вѣдь, я не монахъ, чтобы не ѣсть мяса,—оправдывался Мурка, открывая всего одинъ глазъ.—Потомъ, я и рыбки люблю покушать… Даже очень пріятно съѣсть рыбку. Я до сихъ поръ не могу сказать, что лучше: печенка или рыба. Изъ вѣжливости я ѣмъ то и другое… Если бы я былъ человѣкомъ, то непремѣнно былъ бы рыбакомъ или разносчикомъ, который намъ носитъ печенку. Я кормилъ бы до отвала всѣхъ котовъ на свѣтѣ, и самъ былъ бы всегда сытъ…

Наѣвшись, Мурка любилъ заняться [111]разными посторонними предметами, для собственнаго развлеченія. Отчего, напримѣръ, не посидѣть часика два на окнѣ, гдѣ висѣла клѣтка съ скворцомъ? Очень пріятно посмотрѣть, какъ прыгаетъ глупая птица.

— Я тебя знаю, старый плутъ!—кричитъ Скворецъ сверху.—Нечего смотрѣть на меня…

— А если мнѣ хочется познакомиться съ тобой?

— Знаю я, какъ ты знакомишься… Кто недавно съѣлъ настоящаго, живого воробушка? У, противный!..

— Нисколько не противный,—и даже наоборотъ. Меня всѣ любятъ… Иди ко мнѣ, я сказочку разскажу.

— Ахъ, плутъ… Нечего сказать, хорошій сказочникъ! Я видѣлъ, какъ ты разсказывалъ свои сказочки жареному цыпленку, котораго стащилъ въ кухнѣ… Хорошъ!

— Какъ знаешь, а я для твоего же удовольствія говорю. Что касается жаренаго цыпленка, то я его, дѣйствительно, съѣлъ; но, вѣдь, онъ уже никуда, все равно, не годился.

III.

Между прочимъ, Мурка каждое утро садился у топившейся плиты и терпѣливо слушалъ, какъ ссорятся молочко и кашка. Онъ [112]никакъ не могъ понять, въ чемъ тутъ дѣло и только моргалъ.

— Я—молочко.

— Я—кашка! Кашка,—кашка,—кашшш…

— Нѣтъ, не понимаю! Рѣшительно ничего не понимаю,—говорилъ Мурка.—Изъ-за чего сердятся? Напримѣръ, если я буду повторять: я—котъ, я—котъ, котъ, котъ… Развѣ кому-нибудь будетъ обидно?.. Нѣтъ, не понимаю… Впрочемъ, долженъ сознаться, что я предпочитаю молочко, особенно когда оно не сердится.

Какъ-то молочко и кашка особенно горячо ссорились; ссорились до того, что на половину вылились на плиту, при чемъ поднялся ужасный чадъ. Прибѣжала кухарка и только всплеснула руками.

— Ну, что̀ я теперь буду дѣлать?—жаловалась она, отставляя съ плиты молоко и кашку.—Нельзя отвернуться…

Отставивъ молочко и кашку кухарка ушла на рынокъ за провизіей. Мурка этимъ сейчасъ же воспользовался. Онъ подсѣлъ къ молочку, подулъ на него и проговорилъ:

— Пожалуйста, не сердитесь, молочко…

Молочко замѣтно начало успокоиваться. Мурка обошелъ его кругомъ, еще разъ [113]подулъ, расправилъ усы и проговорилъ совсѣмъ ласково:

— Вотъ что, господа… Ссориться вообще нехорошо. Да. Выберите меня мировымъ судьей, и я сейчасъ же разберу ваше дѣло…

Сидѣвшій въ щели черный тараканъ даже поперхнулся отъ смѣха.—«Вотъ такъ мировой судья… Ха-ха! Ахъ, старый плутъ, что только и придумаетъ!..»—Но молочко и кашка были рады, что ихъ ссору, наконецъ, разберутъ. Они сами даже не умѣли разсказать, въ чемъ дѣло, и изъ-за чего они спорили.

— Хорошо, хорошо, я все разберу,—говорилъ котъ Мурка.—Я ужъ не покривлю душой… Ну, начнемъ съ молочка.

Онъ обошелъ нѣсколько разъ горшечекъ съ молочкомъ, попробовалъ его лапкой, подулъ на молочко сверху и началъ лакать.

— Батюшки! Караулъ!—закричалъ тараканъ.—Онъ все молоко вылакаетъ, а подумаютъ на меня.

Когда вернулась съ рынка кухарка и хватилась молока,—горшечекъ былъ пустъ. Котъ Мурка спалъ у самой печки сладкимъ сномъ, какъ ни въ чемъ не бывало.

— Ахъ, ты, негодный!—бранила его [114]кухарка хватая за ухо.—Кто выпилъ молоко, сказывай?

Какъ ни было больно, но Мурка притворился, что ничего не понимаетъ и не умѣетъ говорить. Когда его выбросили за дверь, онъ встряхнулся, облизалъ помятую шерсть, расправилъ хвостъ и проговорилъ:

— Если бы я былъ кухаркой, такъ всѣ коты съ утра до ночи только бы и дѣлали, что пили молоко. Впрочемъ, я не сержусь на свою кухарку, потому что она этого не понимаетъ…


Это произведение перешло в общественное достояние в России согласно ст. 1281 ГК РФ, и в странах, где срок охраны авторского права действует на протяжении жизни автора плюс 70 лет или менее.

Если произведение является переводом, или иным производным произведением, или создано в соавторстве, то срок действия исключительного авторского права истёк для всех авторов оригинала и перевода.