Несмертельный Голован (Лесков): различия между версиями

Перейти к навигации Перейти к поиску
м
Нет описания правки
(поехали)
 
м
Я говорю все это с тою целию, чтобы вперед испросить себе у моего читателя снисхождения ко всестороннему несовершенству моего рассказа о лице, воспроизведение которого стоило бы трудов гораздо лучшего мастера, чем я.
Но Голован может быть скоро совсем позабыт, а это была бы утрата.
Голован стоит внимания, и хотя я его знаю не настолько, чтобы мог начертать полное его изображение, однако я подберу и представлю некоторые черты этого не высокого ранга смертного человека, который сумел прослыть ''«несмертельным»''.
 
Прозвище «несмертельного», данное Головану, не выражало собою насмешки и отнюдь не было пустым, бессмысленным звуком — его прозвали несмертельным вследствие сильного убеждения, что Голован — человек особенный;
Случаи этот отмечен моею бабушкою следующим образом:
 
«Вчера (26 мая 1835 г.) приехала из Горохова к Машеньке (моей матери), Семена ДмнтричаДмитрича (отца моего) не застала дома, по командировке его в Елец на следствие о страшном убийстве.
Во всем доме были одни мы, женщины и девичья прислуга.
Кучер уехал с ним (отцом моим), только дворник Кондрат оставался, а на ночь сторож в переднюю ночевать приходил из правления (губернское правление, где отец был советником).
 
Такие черные брови правильными полукругами можно видеть только на картинах, изображающих персиянку, покоящуюся на коленях престарелого турка.
Наши девушки, впрочем, знали и очень рано сообщили мне секрет этих бровей: дело заключалось в том, что Голован был зелспипкзелейник и, любя Павлу, чтобы ее никто не узнал, — он ей, сонной, помазал брови медвежьим салом.
После этого в бровях Павлы, разумеется, не было уже ничего удивительного, а она к Головану привязалась не своею силою.
 
Помню тоже, что у нее были удивительно красивые руки, что составляет большую редкость в рабочем классе, а она была такая работница, что отличалась деятельностью даже в трудолюбивой семье Голована.
 
У них у всех было очень много дела: сам «несмер-тельныпнесмертельный» кипел в работе с утра до поздней ночи.
Он был и пастух, и поставщик, и сыровар.
С зарею он выгонял свое стадо за наши заборы на росу и все переводил своих статных коров с обрывца на обрывец, выбирая для них, где потучнее травка.
 
Чаще приходили с вопросами этой второй категории.
Голованыч слушает, а сам ивиячокивнячок плетет или на коро-воккоровок покрикивает и все улыбается, будто без внимания, а потом вскинет своими голубыми глазами на собеседника и ответит:
 
— Я, брат, плохой советник! Бога на совет призови.
Бога на совет призови.
 
— А как его призовешь?
 
Должно быть, его советы были очень хороши, потому что всегда их слушали и очень его за них благодарили.
Мог ли у такого человека быть «грех» в лице кротчайшей Павлагеюшки, которой в то время, я думаю, было с небольшим лет тридцать, за пределы которых она и не перешла далее? Я не понимал этого «греха» и остался чист от того, чтобы оскорбить ее и Голована довольно общими подозрениями.
Я не понимал этого «греха» и остался чист от того, чтобы оскорбить ее и Голована довольно общими подозрениями.
А повод для подозрении был, и повод очень сильный, даже если судить по видимости, неопровержимый.
Кто она была Головану? — чужая.
Этого мало: он ее когда-то знал, он был одних с нею господ, он хотел на ней жениться, но это не состоялось: Голована дали в услуги герою Кавказа Алексею Петровичу Ермолову, а в это время Павлу выдали замуж за наездника Ферапонта, по местному выговору «Хра-понаХрапона».
Голован был нужный и полезный слуга, потому что он умел все, — он был не только хороший повар и кондитер, но и сметливый и бойкий походный слуга.
Алексей Петрович платил за Голована, что следовало, его помещику, и, кроме того, говорят, будто дал самому Головану взаймы денег на выкуп.
 
Когда именно Голован поселился в сарае на обвале, — этого я совсем не знаю, но это совпадало с первыми днями его «вольного человечества», — когда ему предстояла большая забота о родных, оставшихся в рабстве.
Голован был выкуплен самолично один, а мать, три его сестры ни тетка, бывшая впоследствии моею нянькою, оставались «в крепости».
В таком же положении была и нежно любимая ими Павла, или Павлагеюш-каПавлагеюшка.
Голован ставил первою заботою всех их выкупить, а для этого нужны были деньги.
По мастерству своему он мог бы идти в повара или в кондитеры, но он предпочел другое, именно молочное хозяйство, которое и начал при помощи «ермоловской коровы».
Так лет в шесть-семь он высвободил всю семью, но красавица Павла у него улетела.
К тому времени, когда он мог и ее выкупить, она была уже далеко.
Ее муж, наездник Хра-понХрапон, был плохой человек — он не угодил чем-то барину и, в пример прочим, был отдан в рекруты без зачета.
 
В службе Храпон попал в «скачки», то есть верховые пожарной команды в Москву, и вытребовал туда жену; но вскоре и там сделал что-то нехорошее и бежал, а покинутая им жена, имея нрав тихий и робкий, убоялась коловратностей столичной жизни и возвратилась в Орел.
Здесь она тоже не нашла на старом месте никакой опоры и, гонимая нуждою, пришла к Головану.
Тот, разумеется, ее тотчас же принял и поместил у себя в одной и той же просторной горнице, где жили его сестры пи мать.
Как мать и сестры Голована смотрели на водворение Павлы, — я доподлинно не знаю, но водворение ее бв их доме не посеяло никакой распри.
Все женщины жили между собою очень дружно и даже очень любили бедную ПаилагеюшкуПавлагеюшку, а Голован всем им оказывал равную внимательность, а особенное почтение оказывал только матери, которая была уже так стара, что он летом выносил ее пана руках и сажал на солнышко, как больного ребенка.
Я помню, как она «заходилась» ужасным кашлем и весвсе молилась «о прибранинприбрании».
 
Все сестры Голована были пожилые девушки и все помогали брату в хозяйстве: они убирали и доили коров, ходили за курами и пряли необыкновенную пряжу, из которой потом ткали необыкновенные же и никогда мною после этого не виданные ткани.
Так мне и говорили его сестры.
 
— Это, — говорили, — миленький, где бумагу прядут и ткут, так — как до такого узелка дойдут, сорвут его да на пол и ''сплюнут'' — потому что он в берда не идет, а братец их собирает, а мы -из них вот тепленькие одеяльца делаем.
 
Я видал, как они все эти обрывки нитей терпеливо разбирали, связывали их кусочек с кусочком, наматывали образовывающуюся таким образом пеструю, разноцветную нить на длинные шпули; потом их трастили, ссучивали еще толще, растягивали на колышках по стене, сортировали что-нибудь одноцветное для каем и, наконец, ткали из этих «поплевок» через особое бердо «поплевковые одеяла».
Одеяла эти с виду были похожи на нынешние байковые: так же у каждого из них было по две каймы, но само полотно всегда было мрамори-стоемрамористое.
Узелки в них как-то сглаживались от ссучивания и хотя были, разумеется, очень заметны, но не мешали этим одеялам быть легкими, теплыми и даже иногда довольно красивыми.
Притом же они продавались очень дешево — меньше рубля за штуку.
 
Эта кустарная промышленность в семье Голована шла без остановки, и он, вероятно, находил сбыт поплев-ковымпоплевковым одеялам без затруднения.
 
Павлагеюшка тоже вязала и сучила поплевки и ткала одеяла, но, кроме того, она, по усердию к приютившей ее семье, несла еще все самые тяжелые работы о доме: ходила под кручу на Орлик за водою, носила топливо, и прочее, и прочее.
Все это и делала Павла своими тонкими руками, в вечном молчании, глядя на свет божий из-под своих персидских бровей.
Знала ли она, что ее имя «грех», — я не сведущ, но таково было ее имя в народе, который твердо стоит за выдуманные им клички.
Да юи как иначе: где женщина, любящая, живет в доме у мужчины, который ее любил и искал на ней жениться, — там, конечно, грех.
И действительно, в то время, когда я ребенком пидалвидал Павлу, она единогласно почиталась «Головановым грехом», но сам Голован не утрачивал через это ни малейшей доли общего уважения и сохранял прозвищо «несмертельного».
 
==ГЛАВА ПЯТАЯ==
Агафьи Коровницы по деревням, как надо, побежала «коровья смерть».
Шло это, яко тому обычаи есть и как пишется в универсальной книге, иже глаголется Прохладный вертоград: «Как лето сканчевается, а осень приближается, тогда вскоре моровое поветрие начинается.
А в то время падобе всякому человеку на всемогущего бога упование созлагатп и на пречистую его матерь и силою честного креста огра-ждатися и сердце свое воздержати от кручины, и от ужасти, и от тяжелой думы, ибо через сие сердце человеческое умаляется пи скоро порса и язва прилепляется — мозг и сердце захватит, осилсет человека и борзо умрет».
Было все это тоже при обычных картинах пашей природы, «когда стают в осень туманы густые и темные и ветер с полуденной страны и последи дожди -и от солнца воскурение земли, и тогда падобе на ветр не ходил!, а сидети во избе в топленой и окон не отворяти, а добро бы, чтобы в том граде ни жнти и из того граду отходити в места чистые».
Когда, то есть в каком именно году последовал мор, прославивший Голована «несмертельиым», — этого я не знаю.
Дело выяснилось: значит, это не угодник проследовал, а просто проплыл несмертельный Голован: верно, он пошел каких-нибудь обезродезших ребятишек из недра молочком приветить.
Панька подивился: когда этот Голован и спит!..
Да и как он, этакой мужичище, плавает на этакой посудине — на половинке ворот? Правда, что Орлик река не великая и воды его, захваченные пониже запрудою, тихи, как в луже, но все-таки каково это на воротах плавать?
Правда, что Орлик река не великая и воды его, захваченные пониже запрудою, тихи, как в луже, но все-таки каково это на воротах плавать?
 
Паньке захотелось самому это попробовать.
А если ста рублей жалко и не побрезгаете компанией, то я живо подберу еще два человека, коих на примете имею, и тогда вам дешевле станет.
 
Что оставалось делать благочестивым поклонникам? Конечно, рискованно было верить пустотному человеку, по и случая упустить не хотелось, да и деньги требовались небольшие, особенно если в компании...
Конечно, рискованно было верить пустотному человеку, по и случая упустить не хотелось, да и деньги требовались небольшие, особенно если в компании...
Патриарх решился рискнуть и сказал:
 
Надо только купить для слабого болезный одрец да покровеи и, подняв его, нести всем шестерым, подвязазши под одр полотенчики.
 
Мысль эта казалась в первой своей части превосходною, — с расслабленным носителей, конечно, пропустят, но каковы быть могут последствия? Не было бы дальше конфуза? Однако и на этот счет все было успокоено, проводник сказал только, что это не стоит внимания.
Не было бы дальше конфуза?
Однако и на этот счет все было успокоено, проводник сказал только, что это не стоит внимания.
 
— Мы таковые разы, — говорит, — уже видали: вы, в ваше удовольствие, сподобитеся все видеть и приложиться к угоднику во время всенощного пения, а в рассуждении болящего, будь воля угодника, — пожелает он его исцелить — и исцелит, а не пожелает — опять его воля.
И тогда те поневоле говорили, что он их родственник; но вдруг под все это подкралась неожиданная неприятность: в ночь, наставшую после исцеления желтого расслабленного, было замечено, что у бархатного намета над гробом угодника пропал один золотой шнур с такою же золотою кистью.
 
Дознавали об этом из-под руки и спросили орловского купца, не заметил ли он, близко подходя, и что такое за люди помогали ему нести больного родственника? Он по совести сказал, что люди были незнакомые, из бедного обоза, по усердию несли.
Он по совести сказал, что люди были незнакомые, из бедного обоза, по усердию несли.
Возили его туда узнавать место, людей, клячу и тележку с золотушным мальчиком, игравшим пупавками, но тут только одно место было на своем месте, а ни людей, ни повозки, ни мальчика с пупавками и следа не было.
 
Увидав Фотея, Голован словно что-то вспомнил и спросил:
 
— Ты чей и где живешь?
 
Фотей сморщился и проговорил:
— Из них, — видишь ли.
— продолжал дядя, — вот этот, господин Протасов, желает купить дом и место вот этого, Тарасова; но у Тарасова нет никаких бумаг.
Понимаешь: никаких!
Понимаешь: никаких! Он только помнит, что его отец купил домик у Власова, а вот этот, третий, — есть сын господина Власова, ему, как видишь, тоже уже немало лет.
 
— Семьдесят, — коротко заметил старик.
И в этот раз я застал ее у того же рабочего столика с верхней паркетной дощечкой, изображавшей арфу, поддерживаемую двумя амурами.
 
Бабушка спросила меня: заезжал ли я на отцову могилу, кого видел из родных в Орле и что поделывает там дядя? Я ответил на все ее вопросы и распространился о дяде, рассказав, как он разбирается со старыми «лыген-дами».
Я ответил на все ее вопросы и распространился о дяде, рассказав, как он разбирается со старыми «лыген-дами».
 
Бабушка остановилась и подняла на лоб очки.
— Про что же тебе именно хотелось бы знать?
 
— Да вот про все это: какой был этот Голован? Я его ведь чуть-чуть помню, и то все с какими-то, как старик говорит, лыгендами, а ведь конечно же дело было просто...
Я его ведь чуть-чуть помню, и то все с какими-то, как старик говорит, лыгендами, а ведь конечно же дело было просто...
 
— Ку, разумеется, просто, но отчего вас это удивляет, что наши люди тогда купчих крепостей избегали, а просто продажи в тетрадки писали? Этого еще и впереди много откроется.
Этого еще и впереди много откроется.
Приказных боялись, а своим людям верили, и все тут.
 
— Но чем, — говорю, — Голован мог заслужить такое доверие? Мне он, по правде сказать, иногда представляется как будто немножко... шарлатаном.
Мне он, по правде сказать, иногда представляется как будто немножко... шарлатаном.
 
— Почему же это?
 
— А что такое, например, я помню, говорили, будто он какой-то волшебный камень имел и своею кровью или телом, которые в реку бросил, чуму остановил? За что его «несмертельным» звали?
За что его «несмертельным» звали?
 
— Про волшебный камень — вздор.
— Конечно, это так было.
 
— А что, — говорю, — надо думать о женщине Павле?
 
Бабушка на меня взглянула и отвечает:
 
— Что же такое?
— Что же такое? Женщина Павла была Фрапошкина жена; была она очень горестная, и Голован ее приютил.
 
— А ее, однако, называли «Головановым грехом».
— Ангельски.
 
— Но, позвольте, для чего же это? Ведь муж Павлы пропал, а есть закон, что после пяти лет можно выйти замуж.
Ведь муж Павлы пропал, а есть закон, что после пяти лет можно выйти замуж.
Неужто они это не знали?
 
— Отчего же?.. — начал было я, но устыдился своей мысли и замолчал, но бабушка поняла меня и договорила:
 
— Верно, хочешь спросить: отчего его никто другой не узнал, а Павла с Голованом его не выдали? Это очень просто: другие его не узнали потому, что он был не городской, да постарел, волосами зарос, а Павла его не выдала жалеючи, а Голован ее любячи.
Это очень просто: другие его не узнали потому, что он был не городской, да постарел, волосами зарос, а Павла его не выдала жалеючи, а Голован ее любячи.
 
— Но ведь юридически, по закону, Фрапошка не существовал, и они могли ожениться.

Навигация