ее, и проснулся; сонъ исчезъ, нѣтъ у меня розы, въ пальцы вонзились только шипы. Нѣтъ, я не желаю любви! — Можетъ быть, дружбы? Кто жъ не пожелаетъ дружбы? Изъ богинь, которыхъ умѣетъ творить на землѣ молодость, вѣдь первой она, обыкновенно, создаетъ и послѣдней убиваетъ эту прекраснѣйшую дочь воображенія. О друзья, какъ вы счастливы, живя всѣ вмѣстѣ, словно въ пальмѣ Армиды! Одна заклятая душа одухотворяетъ цѣлое дерево, хотя каждый листочекъ кажется отдѣльной стихіей. Но когда по дереву ударитъ бурный градъ, или начнетъ его терзать жало ядовитыхъ насѣкомыхъ, какъ мучится невыносимо каждая вѣточка за себя и за другихъ. Нѣтъ, я не хочу дружбы! Такъ чего же мнѣ пожелать въ этомъ новомъ году? Одиночества въ затишьѣ, дубовой постели, съ которой я не видѣлъ бы ни блеска солнца, ни смѣха враговъ, ни слезъ друзей. Тамъ до самаго конца, и даже послѣ конца міра, я хотѣлъ бы въ непробудномъ снѣ мечтать, какъ промечталъ свои молодые годы: любить свѣтъ, желать ему добра, — вдали отъ людей».
Итакъ, еще вѣрный друзьямъ (какая боль за нихъ), Мицкевичъ смотрѣлъ уже на свою любовь какъ на событіе прошлой жизни, минувшей молодости. Онъ чувствовалъ себя теперь уже сложившимся, зрѣлымъ человѣкомъ, и общественныя страданія уже заглушали въ немъ личное горе. Это сказалось и на его отношеніяхъ къ Марылѣ, и на содержаніи импровизацій, которыя въ товарищескомъ кругу Мицкевичъ возобновилъ. Въ Вильнѣ, въ старое студенческое время, онѣ носили, какъ мы знаемъ изъ недавно найденныхъ образцовъ, шуточный характеръ. И въ базиліанской кельѣ возобновились импровизаціи Мицкевича. Слѣдствіе уже заканчивалось; Одынецъ былъ выпущенъ на свободу въ февралѣ 1824 года, въ апрѣлѣ, по ходатайству Лелевеля и на его поруки, былъ выпущенъ Мицкевичъ, поселившійся въ Вильнѣ; считавшіеся болѣе опасными преступниками и предназначенные къ высылкѣ въ Оренбургъ Занъ, Чечоть и Сузинъ содержались подъ стражей въ Базиліанскомъ монастырѣ, но свиданія съ ними разрѣшались безъ труда, такъ какъ процессъ филаретовъ заканчивался. Ничего важнаго открыть не удалось, но преступность филаретской организаціи прекрасно чувствовалась тогдашней реакціей и требовала искупительныхъ жертвъ. Участь другихъ филаретовъ еще не была извѣстна, но Мицке-
