Иногда усталому притомившемуся путнику приходится на ночь остановиться въ полуразрушенномъ замкѣ, пользующемся въ окрестностяхъ дурной славой.
Я вамъ, сударь, не совѣтую искать ночлега въ замкѣ, предостерегаетъ путника встрѣченный на дорогѣ поселянинъ. — Тамъ нечистая сила пошаливаетъ.
Но утомился путникъ, и не до того ему, чтобы разбирать: нечистая или чистая сила пошаливаетъ въ замкѣ.
И вотъ всходитъ онъ по гулкимъ Каменнымъ ступенямъ, покрытымъ щебнемъ и мягкой пылью… Луна заглядываетъ въ огромныя разбитыя окна, подъ покрытымъ черной паутиной потолкомъ безшумныя летучія мыши чертятъ свои при- чудливые узоры… А внизу мышеписки, стрекотанье, вздохи и трескъ — не то разсохшихся половиць, не то неотпѣтыхъ человѣчьихъ костей.
Завернулся усталый путникъ въ свой плащь, легъ — и тутъ такое, отъ чего волосы на утро дѣлаются бѣлыми, а взгляд надолго застываетъ стекляннымъ ужасомъ…
Много всякаго выползло, вышагнуло, выпрыгнуло и закружилось около путника въ безумномъ хороводѣ: незакопанные покойники, съ веревкой на шеь, вурдалаки, нежить разносортная, синіе некрещенные младенцы съ огромными водяночными головами и тонкими цѣпкими лапками, похожів на пауковъ, — шишиги, упыри, чиганашки — все что неразборчивая и небрезгливая ночь скрываетъ въ своихъ темныхъ складкахъ.
И кажется путнику, что уж нельзя больше выносить этого ужаса, что еще минутка, еще секундочка одна — и разорвется сердце стъ бѣшенныхъ толчковъ отъ спазмы леденящаго страха… Но чу! Что это? Въ самый послѣдній, въ предсмертный моментъ — вдругъ
Иногда усталому, притомившемуся путнику приходится на ночь остановиться в полуразрушенном замке, пользующемся в окрестностях дурной славой.
— Я вам, сударь, не советую искать ночлега в замке, — предостерегает путника встреченный на дороге поселянин. — Там нечистая сила пошаливает.
Но утомился путник, и не до того ему, чтобы разбирать, нечистая или чистая сила пошаливает в замке.
И вот всходит он по гулким каменным ступеням, покрытым щебнем и мягкой пылью… Луна заглядывает в огромные разбитые окна, а под покрытым чёрной паутиной потолком бесшумные летучие мыши чертят свои причудливые узоры… А внизу мышеписки, стрекотанье, вздохи и треск — не то рассохшихся половиц, не то неотпетых человечьих костей.
Завернулся усталый путник в свой плащ, лёг — и пошло тут такое, от чего волосы наутро делаются белыми, а взгляд надолго застывает стеклянным ужасом…
Много всякого выползло, вышагнуло, выпрыгнуло и закружилось около путника в безумном хороводе: незакопанные покойники с верёвкой на шее, вурдалаки[ВТ 1], нежить разносортная, синие некрещёные младенцы с огромными водяночными головами и тонкими цепкими лапками, похожие на пауков, шишиги[ВТ 2], упыри[ВТ 3], чиганашки — всё, что неразборчивая и небрезгливая ночь скрывает в своих тёмных складках.
И кажется путнику, что уж нельзя больше выносить этого ужаса, что ещё минутка, ещё секундочка одна — и разорвётся сердце от бешеных толчков, от спазма леденящего страха… Но чу! Что это? В самый последний, в предсмертный момент — вдруг
