но юноша въ бѣлыхъ брюкахъ былъ такъ самодовольно глупъ, что ничего не замѣчалъ.
Удивительнѣе всего, что дама въ сѣромъ тоже ничего не замѣчала, хотя мы и недоумѣвали—почему? Была она очень не глупа, и всѣ ея разговоры съ другими, болѣе солидными пассажирами, постоянно доказывали это.
Была она, какъ будто, „не отъ міра сего“, какъ говорила пѣвица—часто совсѣмъ не понимала, что ей нашептывалъ бѣлоногій юноша, и отъ этого пикантная комбинація, задуманная нами, казалась еще уморительнѣе.
Кончилась вся затѣя съ „розыгрышемъ“ ровно за два часа до Пирея, когда всѣ пассажиры сидѣли за обѣденнымъ табльдотомъ.
Цѣпкинъ, котораго по общему молчаливому уговору усаживали рядомъ съ дамой въ сѣромъ, покончивъ съ рыбой (только вилка! Боже, сохрани ножъ!), потеръ руки и обратился къ своей сосѣдкѣ съ самымъ свѣтскимъ видомъ:
— Ну-съ, вотъ вамъ и Пирейчикъ! Знаете что, мадамъ? Давайте мы устроимъ маленькій кутежъ, а? Отъ Пирея до Афинъ десять минутъ ѣзды,—поѣдемъ въ Афины. И художникъ съ нами, и пѣвица, и, вообще, вся наша тѣсная компанія, а? Вотъ мой планъ: въ Афинахъ пойдемъ въ кинематографъ, я вамъ буду объяснять на армянскомъ языкѣ картины—вы увидите, какъ смѣшно! А потомъ—въ какой-нибудь—шантанчикъ! Покушаемъ чего-нибудь вкусненькаго, велимъ заморозить бутылочку, посмотримъ на пѣвичекъ и послѣ этакого тарарама, взвинтивъ, какъ слѣдуетъ, свои нервочки—домой, баиньки! Я буду вашимъ кавалеромъ, мадамъ—хотите?
— Что?—спросила дама въ сѣромъ, будто очнувшись отъ дремоты.
но юноша в белых брюках был так самодовольно глуп, что ничего не замечал.
Удивительнее всего, что дама в сером тоже ничего не замечала, хотя мы и недоумевали — почему? Была она очень не глупа, и все её разговоры с другими, более солидными пассажирами, постоянно доказывали это.
Была она как будто «не от мира сего», как говорила певица, часто совсем не понимала, что ей нашёптывал белоногий юноша, и от этого пикантная комбинация, задуманная нами, казалась ещё уморительнее.
Кончилась вся затея с «розыгрышем» ровно за два часа до Пирея, когда все пассажиры сидели за обеденным табльдотом.
Цепкин, которого по общему молчаливому уговору усаживали рядом с дамой в сером, покончив с рыбой (только вилка! Боже сохрани нож!), потёр руки и обратился к своей соседке с самым светским видом:
— Ну-с, вот вам и Пирейчик! Знаете что, мадам? Давайте мы устроим маленький кутёж, а? От Пирея до Афин десять минут езды — поедем в Афины. И художник с нами, и певица, и вообще вся наша тесная компания, а? Вот мой план: в Афинах пойдем в кинематограф, я вам буду объяснять на армянском языке картины — вы увидите, как смешно! А потом — в какой-нибудь шантанчик! Покушаем чего-нибудь вкусненького, велим заморозить бутылочку, посмотрим на певичек и после этакого тарарама, взвинтив, как следует, свои нервочки, — домой, баиньки! Я буду вашим кавалером, мадам, хотите?
— Что? — спросила дама в сером, будто очнувшись от дремоты.
