Тоненькая, какъ былинка, кудрявая, хрупкая, съ тонкими, длинными, очень красивыми ногами и немного неуклюжими отъ роста руками, четырнадцатилѣтняя Маруся зашла въ комнату кухарки Катерины и, сверкая огромными глазами, радостно сказала:
— Выглади мнѣ юбку, пожалуйста. Я сегодня иду въ циркъ, на дневное.
— Выгладить можно,—согласилась Катерина, тыча въ ротъ своему четырехлѣтнему сыну Ганькѣ край блюдца съ горячимъ чаемъ.
И такъ какъ радость переполняла доброе Марусино сердце, то Маруся рѣшила и на Катерину бросить лучъ-другой своего счастья.
— А ты Катерина, была когда-нибудь въ циркѣ?
— Нѣтъ, барышня. Не была. Гдѣ намъ ходить…
Маруся отъ ужаса и огорченія даже всплеснула розовыми тонкими руками.
— Да что ты говоришь?! Какъ же это такъ? Ну, это прямо таки невозможно! Уже такая большая, имѣешь даже сына, а въ циркѣ еще не была!
Катерина казалась полнымъ контрастомъ порывистой, пребывавшей въ вѣчномъ молитвенномъ экстазѣ, Маруси.
Тоненькая, как былинка, кудрявая, хрупкая, с тонкими, длинными, очень красивыми ногами и немного неуклюжими от роста руками, четырнадцатилетняя Маруся зашла в комнату кухарки Катерины и, сверкая огромными глазами, радостно сказала:
— Выглади мне юбку, пожалуйста. Я сегодня иду в цирк, на дневное.
— Выгладить можно, — согласилась Катерина, тыча в рот своему четырёхлетнему сыну Ганьке край блюдца с горячим чаем.
И так как радость переполняла доброе Марусино сердце, то Маруся решила и на Катерину бросить луч-другой своего счастья.
— А ты, Катерина, была когда-нибудь в цирке?
— Нет, барышня. Не была. Где нам ходить…
Маруся от ужаса и огорчения даже всплеснула розовыми тонкими руками.
— Да что ты говоришь?! Как же это так? Ну, это прямо-таки невозможно! Уже такая большая, имеешь даже сына, а в цирке ещё не была!
Катерина казалась полным контрастом порывистой, пребывавшей в вечном молитвенном экстазе Маруси.
