Эта картина своей идилличностью могла умилить кого угодно: сумерки; на диванѣ, въ углу уютно примостилась Клавдія Михайловна; около нея сидѣлъ Выпукловъ и читалъ ей вполголоса какую-то книжку; у полупотухшаго камина—я; у моихъ ногъ игралъ маленькій сынъ Клавдіи Михайловны—Жоржикъ. Было тихо, только въ каминѣ изрѣдка потрескивало не совсѣмъ догорѣвшее полѣно.
— Дядя, что это? —спрашивалъ Жоржикъ, протягивая мнѣ книжку.
— Это? Слонъ.
— А зачѣмъ онъ такой?
— Маму не слушался,—отвѣчалъ я, стараясь изъ всего извлечь для ребенка нравоученіе.—Не слушался маму, ѣлъ одно сладкое—вотъ и растолстѣлъ!
— А вотъ это желтенькое—слушалось маму?
— Жирафа? Обязательно.
Умиленный ребенокъ наклонился и поцѣловалъ добродѣтельную жирафу въ ея желтую съ пятнами шею.
— Какъ васъ любитъ Жоржикъ,—замѣтила Клавдія Михайловна, поворачивая ко мнѣ лицо съ большими загадочно мерцавшими глазами.
— Я думаю!—самодовольно улыбнулся я.—Ко мнѣ дѣти такъ и льнутъ.
— Вамъ его бы свести въ кинематографъ.
— Когда-нибудь сведу.
— А вы сейчасъ бы его повели.
Эта картина своей идилличностью могла умилить кого угодно: сумерки; на диване в углу уютно примостилась Клавдия Михайловна; около неё сидел Выпуклов и читал ей вполголоса какую-то книжку; у полупотухшего камина — я; у моих ног играл маленький сын Клавдии Михайловны — Жоржик. Было тихо, только в камине изредка потрескивало не совсем догоревшее полено.
— Дядя, что это? — спрашивал Жоржик, протягивая мне книжку.
— Это? Слон.
— А зачем он такой?
— Маму не слушался, — отвечал я, стараясь из всего извлечь для ребенка нравоучение. — Не слушался маму, ел одно сладкое — вот и растолстел!
— А вот это жёлтенькое — слушалось маму?
— Жирафа? Обязательно.
Умилённый ребенок наклонился и поцеловал добродетельную жирафу в её жёлтую с пятнами шею.
— Как вас любит Жоржик, — заметила Клавдия Михайловна, поворачивая ко мне лицо с большими загадочно мерцавшими глазами.
— Я думаю! — самодовольно улыбнулся я. — Ко мне дети так и льнут.
— Вам его бы свести в кинематограф.
— Когда-нибудь сведу.
— А вы сейчас бы его повели.
