сумрачной нашей дѣйствительности, при которой, по его словамъ,
Бѣдность, что дальше, то хуже,
Голодъ, лохмотья внутри,
Блеск и довольство снаружи.
Когда всѣ мы
Спячкой наслаждаясь
Улеглись, уткнувшись въ пыль
На привычку упираясь;
Какъ на дѣдовскій костыль.
Когда
Впередъ мы рвемся дружно, вмѣстѣ,
И часто, цѣлою страной,
Назад уходимъ лѣтъ за двѣсти…
И когда стоитъ только выдти на улицу, чтобы увидѣть, что повсюду
Гулъ и движенье… Кто-то ругается
И непремѣнно кого-нибудь бьютъ.
Изъ всего того, что мы уже сказали, очевидно, что на г. Минаева цельзя смотрѣть какъ на сильнаго сатирика. Но быть сатирикомъ весьма трудно, если даже не невозможно въ наше время. Говоря это, мы полагаемъ, что какъ условія для проявленія могучей сатиры, такъ и условія времени, въ которое мы живемъ, болѣе или менѣе извѣстны нашимъ читателямъ. А дожили мы даже до того, что и та степень отрицанія, какая проявляется у г. Минаева весьма мало терпима у насъ… самимъ обществомъ. Вотъ одно из тѣхъ облегчающихъ обстоятельствъ, которое не должна упускать из виду строгая критика, при обсужденіи нашихъ писателей и особенно сатирическихъ. Въ узкой средѣ, отмежеванной жизнью для дѣятельности сатирическихъ писателей, человѣкъ съ самымъ глубокимъ пониманіемъ, едва ли произведетъ что-либо, выходящее вонъ изъ ряду. Самъ г. Минаевъ это хорошо понимаетъ, замѣчая между прочимъ въ одномъ изъ своихъ стихотвореній, что у нашихъ пѣвцовъ
Всѣ оборваны струны на лирѣ,
И не нашей беззубой сатирѣ
Свергнуть иго всеобщаго зла.
Или въ другомъ, что
Черноземной русской силы
Наши строфы не проймутъ.
Мало того; такое состояніе очевидно его тяготитъ, что можно видѣть, напримѣръ, въ стихотвореніи его (нѣсколько впрочемъ реторическомъ) «къ Музѣ», въ «Обманутой Музѣ» и др. Но общій характеръ его настроенія таковъ, что онъ не позволяетъ ему долго надъ чѣмъ нибудь задумываться; ему не до отвлеченія; то, что однажды имъ сознано, онъ, по самому складу своего ума, считаетъ за абсолютно-вѣрное, по крайней мѣрѣ, для настоящей минуты, и ставитъ это закономъ для своей дальнѣйшей дѣятельности, тѣмъ болѣе, что онъ сознаетъ, что такая дѣятельность на практикѣ оказывается дѣйствительно почтенною и полезною. Обладая всяческими задатками для лиризма, онъ не видитъ въ жизни ничего, что заслуживало бы къ себѣ лирическаго отношенія, хотя въ одномъ мѣстѣ и говоритъ
…Я поэтъ
Родной земли и бѣдныхъ братій,
И съ дѣтства ранняго привык
Любить ихъ слезы и языкъ,
Ихъ торжество и ихъ проклятій;
Привыкъ ихъ нужды узнавать,
Ловить ихъ первыя молитвы… (?)
Мнѣ съ ними весело страдать
И падшимъ руку подавать
И звать для мести, и для битвы.
Я брошусь въ міръ борьбы идей,
Въ міръ плача, скорби и мученья,
И въ тьмѣ глубокой для людей
Мое заблещетъ вдохновенье.
По всей вѣроятности онъ такъ бы и сдѣлалъ, еслибы жизнь на каждом шагу не представляла ему тѣхъ мелкихъ и пошлыхъ явленій, мимо которыхъ ему, по его натурѣ, просто нельзя пройти мимо, не назвавъ ихъ надлежащимъ именемъ; мало того: эти легкія побѣды такъ ему нравятся, что онъ по десяти разъ къ нимъ возвращается, и играетъ съ жертвами своего стиха, какъ кошка съ мышами… Оттого ему не остается уже времени выполнить вполнѣ даже другой половины своей поэтической программы, менѣе реторической, а гораздо ближе подходящей къ особенностямъ его дарованія и личнаго характера.
…Тамъ, гдѣ влавствуетъ порокъ,
Явлюсь я гнѣвною Медузой,
сумрачной нашей действительности, при которой, по его словам,
Бедность, что дальше, то хуже,
Голод, лохмотья внутри,
Блеск и довольство снаружи.
Когда все мы
Спячкой наслаждаясь
Улеглись, уткнувшись в пыль
На привычку упираясь;
Как на дедовский костыль.
Когда
Вперёд мы рвемся дружно, вместе,
И часто, целою страной,
Назад уходим лет за двести…
И когда стоит только выйти на улицу, чтобы увидеть, что повсюду
Гул и движенье… Кто-то ругается
И непременно кого-нибудь бьют.
Из всего того, что мы уже сказали, очевидно, что на г. Минаева цельзя смотреть как на сильного сатирика. Но быть сатириком весьма трудно, если даже не невозможно в наше время. Говоря это, мы полагаем, что как условия для проявления могучей сатиры, так и условия времени, в которое мы живём, более или менее известны нашим читателям. А дожили мы даже до того, что и та степень отрицания, какая проявляется у г. Минаева весьма мало терпима у нас… самим обществом. Вот одно из тех облегчающих обстоятельств, которое не должна упускать из виду строгая критика при обсуждении наших писателей, и особенно сатирических. В узкой среде, отмежёванной жизнью для деятельности сатирических писателей, человек с самым глубоким пониманием едва ли произведёт что-либо, выходящее вон из ряду. Сам г. Минаев это хорошо понимает, замечая между прочим в одном из своих стихотворений, что у наших певцов
Все оборваны струны на лире,
И не нашей беззубой сатире
Свергнуть иго всеобщего зла.
Или в другом, что
Чернозёмной русской силы
Наши строфы не проймут.
Мало того; такое состояние очевидно его тяготит, что можно видеть, например, в стихотворении его (несколько впрочем риторическом) «к Музе», в «Обманутой Музе» и др. Но общий характер его настроения таков, что он не позволяет ему долго над чем-нибудь задумываться; ему не до отвлечения; то, что однажды им сознано, он, по самому складу своего ума, считает за абсолютно-верное, по крайней мере, для настоящей минуты, и ставит это законом для своей дальнейшей деятельности, тем более, что он сознаёт, что такая деятельность на практике оказывается действительно почтенною и полезною. Обладая всяческими задатками для лиризма, он не видит в жизни ничего, что заслуживало бы к себе лирического отношения, хотя в одном месте и говорит
…Я поэт
Родной земли и бедных братий,
И с детства раннего привык
Любить их слёзы и язык,
Их торжество и их проклятий;
Привык их нужды узнавать,
Ловить их первые молитвы… (?)
Мне с ними весело страдать
И падшим руку подавать
И звать для мести и для битвы.
Я брошусь в мир борьбы идей,
В мир плача, скорби и мученья,
И в тьме глубокой для людей
Мое заблещет вдохновенье.
По всей вероятности он так бы и сделал, если бы жизнь на каждом шагу не представляла ему тех мелких и пошлых явлений, мимо которых ему, по его натуре, просто нельзя пройти мимо, не назвав их надлежащим именем; мало того: эти лёгкие победы так ему нравятся, что он по десяти раз к ним возвращается, и играет с жертвами своего стиха, как кошка с мышами… Оттого ему не остается уже времени выполнить вполне даже другой половины своей поэтической программы, менее риторической, а гораздо ближе подходящей к особенностям его дарования и личного характера.
…Там, где властвует порок,
Явлюсь я гневною Медузой,
