И задрожатъ предъ строгой музой
Предатель, тать и лжепророкъ…
Я навѣщу больныхъ въ больницѣ,
Утѣшу узника въ темницѣ,
И въ смрадной бѣдности, въ чаду
Разврата грязнаго, въ блудницѣ
Я сердце женщины найду.
Да сверхъ того оказывается, что явленія нашей жизни, доступныя для сатиры такъ мизерны и жалки, что для пораженія их нѣтъ даже особенной надобности являться Медузой гнѣвною, и что тати и предатели наши вообще такого легкаго характера, что ихъ можно сразить на повалъ, даже безъ особенной строгости, а просто бойкимъ стихомъ; такъ они мало устойчивы. И вотъ мечъ сатиры приходится опускать въ ножны (не идти же въ самомъ дѣлѣ на муху съ обухомъ), а ратовать болѣе юмористическими пріемами. Такъ г. Минаевъ и дѣлаетъ. Напримѣръ, его справедливо возмущаютъ пѣвцы безъ убѣжденій, эти продажные растлители общественнаго сознанія… Порою они являются его воображенію въ довольно грязномъ образѣ, какъ они
Мѣднолобаго царства шуты,
Фаты мысли, холопы поклоновъ
Свой языкъ обратили въ кнуты,
И в развратѣ блестящихъ салоновъ
Имъ бичуютъ развратъ нищеты!
Но такимъ образомъ все дѣло и оканчивается. Г. Минаевъ не говоритъ имъ ничего громящаго, ничего такого, отъ чего бы они задрожали. Да и не для чего; всѣхъ ихъ и каждаго поочередно онъ самъ доѣхалъ уже десять разъ въ десяти эпиграммахъ; пускай нѣкоторыя из такихъ эпиграммъ и не особенно ядовиты; этого пріема mort aux rats было достаточно, чтобы имъ былъ убитъ не одинъ
Умолкшій скальдъ, отдавшій лиру
Въ наслѣдство невскому трактиру.
Или такой лирикъ, который
Чуждый житейскихъ тревогъ,
Бредитъ все небомъ Италіи,
Въ пѣснѣ не скажетъ — сапогъ,
Скажетъ навѣрно — сандаліи
Что его добивать, онъ смѣшонъ и жалокъ, стало быть ужь и безвреденъ
Жалокъ отпѣтый творецъ,
Въ прессѣ надъ нимъ насмѣхаются,
Но не робѣетъ пѣвецъ:
Имъ и теперь увлекаются
Барышни лѣтъ сорока,
Два-три сѣдыхъ старика…
И межъ своими знакомыми
Онъ осаждаемъ альбомами…
Послѣдній куплетъ, приведенный нами, между прочимъ, можетъ служить доказательствомъ, какъ сильно г. Минаевъ, за послѣднее время, съумѣлъ себѣ выработать форму. Прежде онъ весьма нерѣдко цѣликомъ занималъ и у другихъ писателей, но мало по малу, придавая своимъ полемическимъ шалостямъ самые разнообразные размѣры, самыя капризныя оболочки, онъ кончилъ своею формою. Въ такой формѣ являются всѣ его новыя стихотворенія, сатирическое значеніе которыхъ несравненно выше, чѣмъ въ прежнихъ его произведеніяхъ. Мы видимъ въ этомъ положительное вступленіе таланта этого автора въ періодъ полной зрѣлости; только посовѣтовали бы г. Минаеву, чтобы онъ уже усвоилъ своему творчеству и трезвую сдержанность. Въ многописаніи — нѣсть спасенія, а торопливость дѣлаетъ, напримѣръ, хоть то, что взявшись, напр. за переводъ байроновскаго Дон-Жуана, онъ далъ публикѣ поэму, конечно приличную, но — далеко не байроновскую. Кромѣ того мы замѣтили, даже и въ новыхъ его стихотвореніяхъ, нѣкоторую растянутость, которая иногда значительно ослабляетъ то впечатлѣніе, которое они должны бы были производить, а часто даже и небрежность, производящую темноту, портящія такъ стихотворенія, что становится просто жаль. Вотъ напр. послѣдняя строфа изъ его отличнаго стихотворенія Вампиръ:
Вотъ почему честна твоя арена…
Ихъ не убьютъ сатирами пѣвцы:
Для мертвецовъ страшна одна геена,
А всѣ они — живые мертвецы;
Ты ихъ одна задушишь какъ сирена
И гнусные моральные скопцы,
Попавъ въ твои губительныя сѣти,
Дадутъ другимъ дорогу въ этомъ свѣтѣ.
И задрожат пред строгой музой
Предатель, тать и лжепророк…
Я навещу больных в больнице,
Утешу узника в темнице,
И в смрадной бедности, в чаду
Разврата грязного, в блуднице
Я сердце женщины найду.
Да сверх того оказывается, что явления нашей жизни, доступные для сатиры так мизерны и жалки, что для поражения их нет даже особенной надобности являться Медузой гневною, и что тати и предатели наши вообще такого лёгкого характера, что их можно сразить наповал даже без особенной строгости, а просто бойким стихом; так они мало устойчивы. И вот меч сатиры приходится опускать в ножны (не идти же в самом деле на муху с обухом), а ратовать более юмористическими приёмами. Так г. Минаев и делает. Например, его справедливо возмущают певцы без убеждений, эти продажные растлители общественного сознания… Порою они являются его воображению в довольно грязном образе, как они
Меднолобого царства шуты,
Фаты мысли, холопы поклонов
Свой язык обратили в кнуты,
И в разврате блестящих салонов
Им бичуют разврат нищеты!
Но таким образом всё дело и оканчивается. Г. Минаев не говорит им ничего громящего, ничего такого, от чего бы они задрожали. Да и не для чего; всех их и каждого поочерёдно он сам доехал уже десять раз в десяти эпиграммах; пускай некоторые из таких эпиграмм и не особенно ядовиты; этого приёма mort aux rats было достаточно, чтобы им был убит не один
Умолкший скальд, отдавший лиру
В наследство невскому трактиру.
Или такой лирик, который
Чуждый житейских тревог,
Бредит всё небом Италии,
В песне не скажет — сапог,
Скажет наверно — сандалии
Что его добивать, он смешон и жалок, стало быть уж и безвреден
Жалок отпетый творец,
В прессе над ним насмехаются,
Но не робеет певец:
Им и теперь увлекаются
Барышни лет сорока,
Два-три седых старика…
И меж своими знакомыми
Он осаждаем альбомами…
Последний куплет, приведенный нами, между прочим, может служить доказательством, как сильно г. Минаев за последнее время сумел себе выработать форму. Прежде он весьма нередко целиком занимал и у других писателей, но мало-помалу, придавая своим полемическим шалостям самые разнообразные размеры, самые капризные оболочки, он кончил своею формою. В такой форме являются все его новые стихотворения, сатирическое значение которых несравненно выше, чем в прежних его произведениях. Мы видим в этом положительное вступление таланта этого автора в период полной зрелости; только посоветовали бы г. Минаеву, чтобы он уже усвоил своему творчеству и трезвую сдержанность. В многописании — несть спасения, а торопливость делает, например, хоть то, что взявшись, напр. за перевод байроновского Дон-Жуана, он дал публике поэму, конечно приличную, но — далеко не байроновскую. Кроме того мы заметили, даже и в новых его стихотворениях, некоторую растянутость, которая иногда значительно ослабляет то впечатление, которое они должны бы были производить, а часто даже и небрежность, производящую темноту, портящие так стихотворения, что становится просто жаль. Вот напр. последняя строфа из его отличного стихотворения «Вампир»:
Вот почему честна твоя арена…
Их не убьют сатирами певцы:
Для мертвецов страшна одна геенна,
А все они — живые мертвецы;
Ты их одна задушишь как сирена
И гнусные моральные скопцы,
Попав в твои губительные сети,
Дадут другим дорогу в этом свете.
