Какъ портятъ три напыщенныя подчеркнутыя нами строчки то впечатлѣніе, которое долженъ бы былъ произвести на читателя простой и счастливый конецъ этой строфы.
Резюмируемъ все нами сказанное: г. Минаевъ, по нашему мнѣнію, писатель заслуживающій всякаго уваженія и могущій выдержать весьма строгія критическія къ себѣ отношенія. Не обладая самобытнымъ творчествомъ, онъ полезный писатель, по тѣмъ идеямъ, которыя распространяетъ, и во всю свою дѣятельность ни разу себѣ не измѣнялъ. Кромѣ того онъ постоянно идетъ впередъ и выигрываетъ въ силѣ содержанія (Раутъ, Вампиръ, Герой невскаго проспекта, Кто), достигнувъ уже до самостоятельной формы, начемъ конечно еще не остановится… Вотъ все, что можно объ немъ сказать и чѣмъ онъ сталъ несравненно выше разныхъ безсодержательныхъ поэтовъ, въ родѣ гг. Полонскаго, Фета, Майкова и tutti-quanti. Но такъ какъ весьма многіе еще усумнятся въ томъ, что у него даже и форма чуть ли не лучше, чѣмъ у названныхъ нами пѣвцовъ, приведемъ хотя что нибудь изъ новыхъ его стихотвореній.
Вотъ напр. хоть начало его «Демократки» (холеры).
По землѣ, путемъ-дорогою
Неприступна, холодна,
Мѣрнымъ шагомъ, съ миной строгою,
Вся закрыта черной тогою,
Ходитъ странница одна.
Въ ея красотѣ скрыто что-то ужасное:
Черты молодыя…
Лишь кудри сѣдыя
Чело обрамляютъ безстрасное.
Идетъ она — жизни дыханія
Найти можно болѣе въ мраморѣ…
На сушѣ и на морѣ
Не дрогнетъ лица изваянія.
Идетъ…
Но, куда не придетъ она въ гости —
Тамъ въ страшныхъ мученіяхъ гибнетъ народъ,
И не кому мертвыхъ отпѣть на погостѣ:
Царитъ въ каждомъ бѣдномъ жилищѣ —
Кладбище и т. д.
Или вотъ маленькая піеска, въ которой онъ говоритъ о своемъ внутреннемъ мірѣ, но говоритъ коротко, не считая позволительным для поэта занимать слишкомъ долго вниманіе публики анализомъ своихъ сердечныхъ ощущеній:
Ужъ я сердце свое хороню, хороню…
Умирай съ нимъ скорѣе любовь съумашедшая,
Всѣ надежды, желанья, все счастье прошедшее,
Какъ покойниковъ — все я теперь хороню.
Пусть живетъ только мирно голубка безцѣнная,
Та, которую я за себя не виню…
Позабывши меня, ты живи, незабвенная,
Я же сердце свое хороню, хороню…
Оттѣнокъ грусти въ этомъ стихотвореніи мы считаемъ весьма характеристичнымъ; намъ кажется, что въ послѣдующихъ произвеніяхъ г. Минаева должна проснуться въ немъ такая же грусть и по другому поводу, когда съ годами увидитъ онъ, что своимъ смѣхомъ и юморомъ онъ точно также и въ своей граждански-поэтической дѣятельности только хоронилъ все то, что отживало и умирало въ наше переходное время… Все новое, живое и свѣжее родится не для насъ; наслѣдникомъ нашимъ будетъ другое, коллективное лицо, которое еще только недавно призвано къ жизни и котораго не знаетъ ни г. Минаевъ — ни большинство изъ насъ, живущихъ искуственною, теоретическою и, такъ сказать, теплично-литературною жизнью… лицо это — народъ, къ которому лучшіе изъ насъ конечно всегда относились съ симпатіями, но симпатіи наши почти постоянно оказывались безплодными.
Колокольчики мои,
Цвѣтики степные!
Что глядите на меня
Темно-голубые?
. . . . . .
И о чемъ звените вы
Въ день веселый мая,
Средь некошенной травы
Головой качая?
Конь несетъ меня стрѣлой
На полѣ открытомъ,
Онъ васъ топчетъ подъ собой,
Бьетъ своимъ копытомъ.
Колокольчики мои,
Цвѣтики степные,
Как портят три напыщенные подчеркнутые нами строчки то впечатление, которое должен бы был произвести на читателя простой и счастливый конец этой строфы.
Резюмируем всё нами сказанное: г. Минаев, по нашему мнению, писатель заслуживающий всякого уважения и могущий выдержать весьма строгие критические к себе отношения. Не обладая самобытным творчеством, он полезный писатель, по тем идеям, которые распространяет, и во всю свою деятельность ни разу себе не изменял. Кроме того, он постоянно идёт вперёд и выигрывает в силе содержания («Раут», «Вампир», «Герой невского проспекта», «Кто»), достигнув уже до самостоятельной формы, на чём, конечно, ещё не остановится… Вот всё, что можно об нём сказать и чем он стал несравненно выше разных бессодержательных поэтов, вроде гг. Полонского, Фета, Майкова и tutti-quanti. Но так как весьма многие ещё усомнятся в том, что у него даже и форма чуть ли не лучше, чем у названных нами певцов, приведём хотя что-нибудь из новых его стихотворений.
Вот напр. хоть начало его «Демократки» (холеры).
По земле, путём-дорогою,
Неприступна, холодна,
Мерным шагом, с миной строгою,
Вся закрыта чёрной тогою,
Ходит странница одна.
В её красоте скрыто что-то ужасное:
Черты молодые…
Лишь кудри седые
Чело обрамляют бесстрасное.
Идёт она — жизни дыхания
Найти можно более в мраморе…
На суше и на море
Не дрогнет лица изваяние.
Идёт…
Но, куда не придёт она в гости —
Там в страшных мучениях гибнет народ,
И некому мёртвых отпеть на погосте:
Царит в каждом бедном жилище —
Кладбище и т. д.
Или вот маленькая пьеска, в которой он говорит о своём внутреннем мире, но говорит коротко, не считая позволительным для поэта занимать слишком долго внимание публики анализом своих сердечных ощущений:
Уж я сердце своё хороню, хороню…
Умирай с ним скорее, любовь сумасшедшая,
Все надежды, желанья, всё счастье прошедшее,
Как покойников — всё я теперь хороню.
Пусть живёт только мирно голубка бесценная,
Та, которую я за себя не виню…
Позабывши меня, ты живи, незабвенная,
Я же сердце своё хороню, хороню…
Оттенок грусти в этом стихотворении мы считаем весьма характеристичным; нам кажется, что в последующих произвениях г. Минаева должна проснуться в нём такая же грусть и по другому поводу, когда с годами увидит он, что своим смехом и юмором он точно так же и в своей граждански-поэтической деятельности только хоронил всё то, что отживало и умирало в наше переходное время… Всё новое, живое и свежее родится не для нас; наследником нашим будет другое, коллективное лицо, которое ещё только недавно призвано к жизни и которого не знает ни г. Минаев — ни большинство из нас, живущих искусственною, теоретическою и, так сказать, теплично-литературною жизнью… лицо это — народ, к которому лучшие из нас конечно всегда относились с симпатиями, но симпатии наши почти постоянно оказывались бесплодными.
Колокольчики мои,
Цветики степные!
Что глядите на меня
Тёмно-голубые?
. . . . . .
И о чём звените вы
В день веселый мая,
Средь некошенной травы
Головой качая?
Конь несет меня стрелой
На поле открытом,
Он вас топчет под собой,
Бьёт своим копытом.
Колокольчики мои,
Цветики степные,
