Не кляните вы меня
Темно-голубые!
Я бы радъ васъ не топтать,
Радъ промчаться мимо,
Но уздой не удержать
Бѣгъ неукротимый!…
Вотъ начало первого стихотворенія А. К. Толстаго, которое намъ случилось прочитать лѣтъ десять тому назадъ, и за которое мы сразу полюбили его музу. Съ тѣхъ поръ прошло много времени, и мы постоянно весьма усердно слѣдили за его поэтическою дѣятельностью… Что же оказалось?
Оказалось, что А. К. Толстой далъ дѣйствительно нѣсколько стихотвореній, насквозь проникнутыхъ чисто русскою, народною струею, свѣжихъ и самобытныхъ, высказанныхъ тѣмъ языкомъ, какимъ будутъ высказываться будущіе русскіе поэты («Спѣсь», «Коль любить, такъ безъ разсудку», «Правда», «Ой, кабы Волга матушка» и т. д.)
Оказалось, что А. К. Толстой одаренъ тѣмъ чуткимъ пониманіемъ народа, какого мы лишены, и что еслибы онъ захотѣлъ, то могъ бы высказать этому народу многое такое, чего онъ не пойметъ, если бы за такое высказываніе принялись мы. Для такого высказыванія у него, въ числѣ качествъ его таланта, весьма много даже своеобразнаго, глубоко-русскаго юмора. Кто не знаетъ, какъ
У приказныхъ воротъ собирался народъ
Густо
Говорилъ въ простотѣ, что в его животѣ
Пусто
— Дурачье! сказалъ дьякъ, изъ васъ долженъ быть всякъ
Въ тѣлѣ
Еще въ думѣ вчера мы съ трудомъ осетра
Съѣли!
Оказалось, что народныя желанія, стремленія и надежды ему не чужды, что онъ былъ бы весьма доволен
Кабы всегда чарка доходила до рту!
Да кабы приказныхъ по боку да къ чорту!
Да кабы голодный всякій день обѣдалъ!
Да батюшка-бъ царь нашъ всю правду-бы вѣдалъ!
Но оказалось въ тоже самое время, что поэтъ, стоя прямо подлѣ пути своего призванія, все плутаетъ подлѣ него:
Не одну видитъ дороженьку
И онъ станетъ, призадумается,
И пойдетъ впередъ, воротится,
Начинаетъ идти съизнова
И дорогою засмотрится и т. д.
т. е. другими словами: то уходитъ въ область безпечальнаго созерцанія, то погружается въ темную непроглядь мистицизма, то рисуетъ безцвѣтные и безцѣльные пейзажи, то наконецъ (и это всего печальнѣе) поддакиваетъ карканью черныхъ вороновъ, которые застрекотали, какъ сорока Якова, что все зло въ жизни отъ молодежи, и въ поддакиваніи своемъ увлекается до того, что, обращаясь къ созданному имъ образу, произноситъ страшныя и на перекоръ всякому свѣту мысли и слова:
И на этихъ людей,
Государь Пантелей,
Палки ты не жалѣй
Сучковатыя!
И все это только за то, что эти, по мнѣнію А. К. Толстаго слѣпорожденные не терпятъ «звона гуслярнаго.»
Все, чего имъ не взвѣсить, не смѣряти,
Все кричатъ они надо похѣрити,
. . . . . . . . . . . .
И манеры (!!?) у нихъ дубоватыя,
И ученье-то ихъ грязноватое.
Но неужели на какое бы то ни было ученье, если бы оно и въ самомъ дѣлѣ было грязновато (да и что у насъ есть безъ грязи?) можно подѣйствовать палкой… Неужели еще не живъ примѣръ того, сколько зла произвела палка, хотя бы между тѣми же «темно-голубыми колокольчиками?» Чтобы кто не кричалъ, неужели же правда-то матушка безсильна перекричать кого бы то ни было, и неужели наконецъ самыя манеры, если онѣ дубоваты — могутъ быть преступленіемъ? Послѣднее-то вѣдь даже за абсурдомъ, за безсмыслицей. Съ первого появлянія этого стихотворенія на страницахъ Русскаго Вѣстника, чему конечно былъ до-нельзя радъ этотъ маститый журналъ, и до новой встрѣчи съ нимъ въ изданіи А. К. Толстаго — мы смотрѣли и смотримъ на «Пантелея-Цѣлителя» — какъ на ошибку, отъ которой даровитый его авторъ гляди, гляди и откажется, да и не можетъ не отказаться во имя самоуваженія къ
Не кляните вы меня,
Тёмно-голубые!
Я бы рад вас не топтать,
Рад промчаться мимо,
Но уздой не удержать
Бег неукротимый!…
Вот начало первого стихотворения А. К. Толстого, которое нам случилось прочитать лет десять тому назад, и за которое мы сразу полюбили его музу. С тех пор прошло много времени, и мы постоянно весьма усердно следили за его поэтическою деятельностью… Что же оказалось?
Оказалось, что А. К. Толстой дал действительно несколько стихотворений, насквозь проникнутых чисто русскою, народною струёю, свежих и самобытных, высказанных тем языком, каким будут высказываться будущие русские поэты («Спесь», «Коль любить, так без рассудку», «Правда», «Ой, каб Волга-матушка да вспять побежала!» и т. д.)
Оказалось, что А. К. Толстой одарён тем чутким пониманием народа, какого мы лишены, и что если бы он захотел, то мог бы высказать этому народу многое такое, чего он не поймёт, если бы за такое высказывание принялись мы. Для такого высказывания у него, в числе качеств его таланта, весьма много даже своеобразного, глубоко-русского юмора. Кто не знает, как
У приказных ворот собирался народ
Густо;
Говорил в простоте, что в его животе
Пусто!
— Дурачьё! — сказал дьяк, — из вас должен быть всяк
В теле;
Ещё в думе вчера мы с трудом осетра
Съели!
Оказалось, что народные желания, стремления и надежды ему не чужды, что он был бы весьма доволен
Кабы всегда чарка доходила до рту!
Да кабы приказных по боку да к чёрту!
Да кабы голодный всякий день обедал!
Да батюшка б царь наш всю правду бы ведал!
Но оказалось в то же самое время, что поэт, стоя прямо подле пути своего призвания, все плутает подле него:
Не одну видит дороженьку
И он станет, призадумается,
И пойдёт вперёд, воротится,
Начинает идти сызнова
И дорогою засмотрится и т. д.
т. е. другими словами: то уходит в область беспечального созерцания, то погружается в тёмную непроглядь мистицизма, то рисует бесцветные и бесцельные пейзажи, то наконец (и это всего печальнее) поддакивает карканью чёрных воронов, которые застрекотали, как сорока Якова, что всё зло в жизни от молодёжи, и в поддакивании своём увлекается до того, что, обращаясь к созданному им образу, произносит страшные и наперекор всякому свету мысли и слова:
И на этих людей,
Государь Пантелей,
Палки ты не жалей
Сучковатыя!
И всё это только за то, что эти, по мнению А. К. Толстого слепорождённые не терпят «звона гуслярного.»
Всё, чего им не взвесить, не смеряти,
Всё, кричат они, надо похерити,
. . . . . . . . . . . .
И манеры (!!?) у них дубоватые,
И ученье-то их грязноватое.
Но неужели на какое бы то ни было ученье, если бы оно и в самом деле было грязновато (да и что у нас есть без грязи?) можно подействовать палкой… Неужели еще не жив пример того, сколько зла произвела палка, хотя бы между теми же «тёмно-голубыми колокольчиками»? Что бы кто ни кричал, неужели же правда-то матушка бессильна перекричать кого бы то ни было, и неужели наконец самые манеры, если они дубоваты — могут быть преступлением? Последнее-то ведь даже за абсурдом, за бессмыслицей. С первого появляния этого стихотворения на страницах «Русского Вестника», чему, конечно, был донельзя рад этот маститый журнал, и до новой встречи с ним в издании А. К. Толстого — мы смотрели и смотрим на «Пантелея-Целителя» — как на ошибку, от которой даровитый его автор гляди, гляди и откажется, да и не может не отказаться во имя самоуважения к
