Быть можетъ, строилъ свой псалтырь.
Но я не чуждъ и этой жизни…
И за это, что онъ только не чуждъ — она ему вполнѣ и недается. Этотъ мистическій элементъ взошелъ незаконно и въ его творчество, такъ что въ одномъ изъ своихъ стихотвореній онъ называет всѣ волненія міра ложными.
Что въ своей мелкой жизни, онъ
Смертной жизнію дыша,
Глядитъ съ любовію на землю,
Но выше просится душа,
Это говоритъ онъ самъ; что вообще въ своемъ міросозерцаніи онъ имѣетъ полнѣйшее право во имя свободы сознанія глядѣть на жизнь какъ ему угодно — мы уже, конечно, не станемъ оспаривать, но при земной дѣятельности, мы думаемъ, слѣдуетъ сообразоваться и съ тѣми требованіями, какія предъявляютъ жизнь и земное искуство. Иначе писатель становится внѣ людской дѣятельности и не заслуживаетъ земной критической оцѣнки. Ни молиться, ни вѣровать въ странныя мистическія мечты, подобныя вызваннымъ авторомъ въ его прологѣ къ драматической поэмѣ «Донъ-Жуанъ» — никого обязывать нельзя[1]. Это чистѣшіе акты личнаго сознанія человѣка; — по отношенію къ нимъ жизнь вправѣ предъявить поэзіи такое требованіе:
Молчи, скрывайся и таи
И мысли, и мечты свои
особливо, если имѣешь возможность и силу дѣйствовать для будущаго…
Но и способность дѣйствовать подкашивается мистицизмомъ въ самомъ источникѣ мысли. Сознательное безсиліе ярко высказываетъ А. К. Толстой въ цѣломъ рядѣ стихотвореній. Такъ въ стихотвореніи: «Господь, меня готовилъ къ бою», онъ говоритъ:
. . .Я устаю,
Я вышелъ въ поле безъ кольчуги,
И гибну, раненный въ бою.
Въ стихотвореніи «Въ совѣсти искалъ я долго обвинения» онъ высказываетъ всю драму, которую самъ на себя напускаетъ и заставляетъ себя выносить. Въ немъ есть истинно страдальческія строки:
Чисты мои мысли, чисты побужденья,
А на свѣтѣ жить мнѣ тяжело и больно
. . . . . . . . . . . . . . .
Каждый звукъ неяснымъ мнѣ звучитъ упрекомъ.
Залегло глубоко смутное сомнѣнье,
И душа собою вѣчно недовольна;
Нѣтъ ей приговора, нѣтъ ей примиренья,
А на свѣтѣ жить мнѣ тяжело и больно!
Согласить я силюсь, что несогласимо.
Но напрасно разумъ бьется и хлопочетъ…[2]
А въ одномъ изъ нихъ, великолѣпномъ по формѣ (Хорошо братцы, тому жить на свѣтѣ) онъ возводитъ даже нерѣшительность — въ главнѣйшее человѣческое достоинство…
Но мы стали разбирать графа Толстого такъ подробно, что пожалуй эдак никогда не кончишь… При всемъ нашемъ къ нему сочувствіи, мы не можемъ не сказать подъ конецъ нашей статьи, что А. К. Толстой еще не вполнѣ опредѣлился, и что вся его поэтическая будущность и значеніе въ народѣ находится еще доселѣ in spe… Все, конечно, зависитъ отъ того, какъ онъ совладѣетъ съ своимъ мистическимъ настроеніемъ, и оно ли его осилитъ, или онъ осилитъ его. Множество данныхъ, по нашему мнѣнію, что побѣда останется за поэтомъ. Онъ такъ здраво смотритъ на жизнь и все существующее, когда временно освобождается изъ-подъ пагубнаго для себя вліянія, что такъ и хочется ему сказать его же превосходными стихами:
Ой честь ли то молодцу ленъ прясти?
А и хвала ли боярину кичку носить?
Воеводѣ по воду ходить?
Гусляру-пѣвуну во приказѣ сидѣть,
Во приказѣ сидѣть, потолокъ коптить?
Или, прибавимъ, мучить и обезсиливать себя и свою мысль мета-
- ↑ Верный своему увлеченію, въ этой поэмѣ авторъ заставляетъ чорта говорить чуть не писарскимъ языкомъ и виршами, въ родѣ розенгеймовскихъ. Что за наивный пріемъ, достойный временъ первыхъ драматическихъ мистерій! Какъ мелокъ и Донъ-Жуанъ съ русской точки зрѣнія, если даже такой чортъ можетъ иметь на него вліяніе.
- ↑ Противъ такого состоянія есть лекарства, можетъ быть нѣсколько и героическія, но за то дѣйствительныя. Мы указали бы, какъ на таковые, ну хотя на «Основныя начала» Спенсера.
Быть может, строил свой псалтырь.
Но я не чужд и этой жизни…
И за это, что он только не чужд — она ему вполне и не даётся. Этот мистический элемент взошёл незаконно и в его творчество, так что в одном из своих стихотворений он называет все волнения мира ложными.
Что в своей мелкой жизни, он
Смертной жизнию дыша,
Глядит с любовию на землю,
Но выше просится душа,
Это говорит он сам; что вообще в своем миросозерцании он имеет полнейшее право во имя свободы сознания глядеть на жизнь как ему угодно — мы уже, конечно, не станем оспаривать, но при земной деятельности, мы думаем, следует сообразоваться и с теми требованиями, какие предъявляют жизнь и земное искусство. Иначе писатель становится вне людской деятельности и не заслуживает земной критической оценки. Ни молиться, ни веровать в странные мистические мечты, подобные вызванным автором в его прологе к драматической поэме «Дон-Жуан» — никого обязывать нельзя[1]. Это чистешие акты личного сознания человека; — по отношению к ним жизнь вправе предъявить поэзии такое требование:
Молчи, скрывайся и таи
И мысли, и мечты свои
особливо, если имеешь возможность и силу действовать для будущего…
Но и способность действовать подкашивается мистицизмом в самом источнике мысли. Сознательное бессилие ярко высказывает А. К. Толстой в целом ряде стихотворений. Так в стихотворении: «Господь, меня готовя к бою», он говорит:
. . .Я устаю,
Я вышел в поле без кольчуги,
И гибну, раненный в бою.
В стихотворении «В совести искал я долго обвиненья» он высказывает всю драму, которую сам на себя напускает и заставляет себя выносить. В нём есть истинно страдальческие строки:
Чисты мои мысли, чисты побужденья,
А на свете жить мне тяжело и больно
. . . . . . . . . . . . . . .
Каждый звук неясным мне звучит упрёком.
Залегло глубоко смутное сомненье,
И душа собою вечно недовольна;
Нет ей приговора, нет ей примиренья,
А на свете жить мне тяжело и больно!
Согласить я силюсь, что несогласимо.
Но напрасно разум бьётся и хлопочет…[2]
А в одном из них, великолепном по форме (Хорошо, братцы, тому на свете жить), он возводит даже нерешительность — в главнейшее человеческое достоинство…
Но мы стали разбирать графа Толстого так подробно, что пожалуй эдак никогда не кончишь… При всём нашем к нему сочувствии, мы не можем не сказать под конец нашей статьи, что А. К. Толстой ещё не вполне определился, и что вся его поэтическая будущность и значение в народе находится еще доселе in spe… Всё, конечно, зависит от того, как он совладеет с своим мистическим настроением, и оно ли его осилит, или он осилит его. Множество данных, по нашему мнению, что победа останется за поэтом. Он так здраво смотрит на жизнь и всё существующее, когда временно освобождается из-под пагубного для себя влияния, что так и хочется ему сказать его же превосходными стихами:
Ой честь ли то молодцу лен прясти?
А и хвала ли боярину кичку носить?
Воеводе по воду ходить?
Гусляру-певуну во приказе сидеть,
Во приказе сидеть, потолок коптить?
Или, прибавим, мучить и обессиливать себя и свою мысль мета-
- ↑ Верный своему увлечению, в этой поэме автор заставляет чёрта говорить чуть не писарским языком и виршами в роде розенгеймовских. Что за наивный приём, достойный времён первых драматических мистерий! Как мелок и Дон-Жуан с русской точки зрения, если даже такой чёрт может иметь на него влияние.
- ↑ Против такого состояния есть лекарства, может быть несколько и героические, но зато действительные. Мы указали бы, как на таковые, ну хотя на «Основные начала» Спенсера.
