щено говорить со мною!.. Когда пѣвица окончила свою арію, я чуть не присоединился къ доносившимся изъ за стѣны апплодисментамъ…
Лицо доктора омрачалось все болѣе и болѣе. Онъ задумался, охваченный воспоминаніями, и замолчалъ.
— Изъ того, что ты разсказалъ, я вижу наоборотъ, что ты долженъ быть признателенъ этой „Травіатѣ“, — прервалъ я его размышленія.
Докторъ взглянулъ на меня значительнымъ взглядомъ, какъ бы желая сказать: „погоди, я еще не кончилъ!“, и продолжалъ свой разсказъ свойственнымъ ему спокойнымъ, ровнымъ, свободнымъ отъ риторическихъ украшеній, тономъ.
— Публика рукоплескала, требовала повторенія, и я приготовился слушать пѣвицу во второй разъ. Она запѣла, но въ этотъ самый моментъ, совершенно неожиданно, до меня донесся откуда-то близко, какъ будто изъ подъ земли, тяжелый, глухой крикъ: „ой-ой"! и затѣмъ: „бухъ“!, потомъ опять „ой-ой“! и опять: бухъ!, и такъ послѣ каждаго вопля „ой-ой“ неизмѣнно слышался звукъ удара: „бухъ“!.. Травіата пѣла свою арію, но я уже не слушалъ ее. Волосы стали у меня дыбомъ, капли холоднаго пота выступили у меня на лбу. Подошелъ къ окошечку, которое надзиратель позабылъ запереть, высунулъ въ него голову, и Боже! что я увидѣлъ! Оконце погреба, выходившее въ корридоръ, было освѣщено и черезъ него ясно было видно, что дѣлалось внизу, въ погребѣ, изъ котораго доносились эти звуки. Въ погребѣ было четыре человѣка въ стоячемъ положеніи — городовые, а на полу, между ними, лежалъ связанный пятый, такъ обвитый веревками и потому неподвижный, что не кричи онъ, я пожалуй и не принялъ бы его за человѣка. Этого человѣка били, и онъ ревѣлъ. Кто былъ онъ? Не знаю. Я стоялъ у окошечка и смотрѣлъ, что будетъ дальше. Гнусно было это зрѣлище средневѣковаго звѣрства, но я не могъ оторваться отъ него. Потъ лилъ съ меня ручьемъ. Я ожидалъ такой же участи и для себя. Теперь только я понялъ, зачѣмъ перевели меня сюда. Этотъ погребъ быль, очевидно, застѣнкомъ полицейскихъ инквизиторовъ. Не забудь надзиратель запереть мое оконце, я не услышалъ бы ничего черезъ толстую стѣну, при всемъ моемъ остромъ слухѣ охотника… Благодаря этому слуху я ясно слышалъ теперь эти подземные стоны и сопровождавшіе ихъ удары по человѣческому тѣлу. Это были удары знаменитыми песочными мѣшками[1], о которыхъ такъ много слышалъ я еще
- ↑ Узкіе мѣшки, какъ бы кишки, наполненные пескомъ. Во времена
Стамбулова употреблялись предпочтительно передъ палками, потому что убивали,
не оставляя на тѣлѣ никакихъ слѣдовъ…
Прим. Перев.
