будучи на свободѣ. Теперь я видѣлъ собственными глазами и слышалъ собственными ушами эти ужасы: среди ночи, подъ землею передо мною жестоко истязали связаннаго человѣка! Голова моя кружилась. Я чувствовалъ себя такъ, какъ если бы былъ со всѣхъ сторонъ окруженъ чудовищами и страшными гадами, готовыми разорвать меня на куски…
— На нѣсколько минутъ въ погребѣ воцарилось молчаніе. „Окончили, сказалъ я себѣ, теперь очередь за мною!..“ Но немного погодя до меня снова начали доноситься: „бухъ! ой-ой!“ и глухіе стоны… „Милю! — крикнулъ одинъ изъ бывшихъ (хорошо помню, что онъ крикнулъ „Милю“), — заткни ему глотку! И ему заткнули глотку! Несчастный не кричалъ болѣе, и звуки ударовъ доносились теперь до меня безъ всякихъ перерывовъ. А въ „Люксембургѣ“ раздавались рукоплесканія. Знаменитая арія Травіаты разливалась нѣжными звуками въ тихомъ ночномъ воздухѣ. И эти рукоплесканія, и эти сладостные звуки казались мнѣ теперь ужаснѣе и отвратительнѣе, чѣмъ скрежетъ зубовный, которымъ наполненъ адъ. Такіе ужасы и такіе восторги рядомъ! По одну сторону стѣны дѣйствуетъ палочка капельмейстера, по другую песочный мѣшокъ палача! Глубочайшее варварство бокъ-о-бокъ съ пѣнками цивилизаціи! Да, эта цивилизація только горькая насмѣшка, богохульство, позоръ!.. Травіата стала для меня отвратительною. Отвратительною стала для меня и сама Болгарія! Надо было пролить столько болгарской крови, надо было уложить двѣсти тысячъ русскихъ труповъ по нашимъ полямъ и горамъ, чтобы увидѣть въ свободной Болгаріи, въ ея столицѣ, въ самомъ центрѣ этой столицы, повтореніе сценъ варварскаго правосудія мрачныхъ среднихъ вѣковъ!
Докторъ съ омерзеніемъ плюнулъ. Начавъ свой разсказъ спокойно и ровно, онъ не выдержалъ до конца и теперь кипѣлъ, какъ вулканъ. Его глаза блестѣли отъ негодованія и слезъ. Онъ постоянно вытиралъ платкомъ потѣвшій лобъ и быстро ходилъ взадъ и впередъ по тѣсному пространству между моимъ письменнымъ столомъ и окномъ. Моя комната казалась ему тѣсною. Онъ снова переживалъ страданія той страшной ночи.
— Потомъ опять наступило молчаніе — продолжалъ онъ, — а немного спустя въ корридорѣ послышались шаги. Я задрожалъ. Слышно было, что идетъ много народа, и что несутъ что-то тяжелое. Прошли мимо моихъ дверей, вошли въ сосѣднюю комнату, и тамъ бросили на полъ что-то мягкое и тяжелое, какъ человѣческій трупъ. Слышно было, какъ булькала вода, выливаемая изъ кувшина. Голосовъ никакихъ не было слышно. Я все ждалъ, что вотъ вотъ подойдутъ къ моей двери, отворятъ ее и повлекутъ меня въ погребъ. Ни живъ
