ни мертвъ стоялъ я, какъ вдругъ изъ сосѣдней комнаты послышались слабые стоны. Несчастный мученикъ стоналъ и задыхался, какъ человѣкъ, находящійся въ состояніи агоніи. Я нашелъ довольно широкую щель въ деревянной перегородкѣ, раздѣлявшей наши комнаты, и припалъ къ ней глазомъ. На полу сосѣдней комнаты лежалъ развязанный теперь человѣкъ. Лицо его было мнѣ незнакомо. Ротъ его былъ запачканъ чѣмъ то краснымъ. Очевидно несчастнаго рвало кровью. Его били въ грудь; только отъ этого можетъ случиться подобная вець… Онъ тихо, стоналъ и агонизировалъ… Только на завтра вошелъ къ нему докторъ, да и то на одну минуту. И вотъ все, что этотъ господинъ сказалъ ему: „Такъ тебѣ проклятому, и надо! Лопни!“ Потомъ выругалъ его, и вышель, даже не взглянувъ на него. Я былъ возмущенъ! Его поведеніе было безчеловѣчнѣе, чѣмъ самихъ палачей. Только у насъ въ Болгаріи среди представителей нашей священной науки могутъ попадаться такіе негодяи!.. Прошелъ еще день, и больной исчезъ изъ комнаты…
— Что съ нимъ случилось?
— Узналъ послѣ, черезъ цѣлые пять мѣсяцевъ, когда былъ оправданъ военнымъ судомъ и освобожденъ. Это былъ несчастный, который былъ арестованъ по тому же дѣлу, что и я, такъ же какъ и я — невинно. Въ ту самую ночь онъ былъ также переведенъ изъ другого участка. Потомъ, ночью, перенесли его въ больницу, а изъ больницы, опять таки ночью, на кладбище, гдѣ и закопали неизвѣстно въ какомъ мѣстѣ.
— Понимаешь теперь, почему я не могу идти на концерть, на которомъ поютъ что нибудь изъ „Травіаты“?
Докторъ былъ правъ.
V.
Потерянный вечеръ.
Представленіе на аренѣ Пиза еще не началось, не смотря на то, что девять часовъ уже минуло. Причиною запозданія было слишкомъ еще незначительное число зрителей въ залѣ. Всего ихъ было человѣкъ семь-восемь, да и тѣ — больше на галереѣ. На первыхъ мѣстахъ, возлѣ самой сцены, сидѣли лишь офицеръ съ женою и ребенкомъ да какой-то штатскій.
Спущенные на лампахъ фитили бросали скорбный свѣтъ на обширную, пустую, жалко убранную обвѣтшавшими декораціями сцену. Струи холоднаго воздуха шли изъ за кулись… И сцена, и залъ, тоже потонувшій въ полумракѣ, навѣвали чувства неотразимаго унынія и меланхоліи. Мюссе сказалъ:
