ныхъ ссыльныхъ. Мы, узнавши объ этомъ, подали прошеніе къ губернатору и получили билетъ на свободное возвращеніе обратно въ Россію, только безъ права жить въ нашемъ родномъ уѣздѣ. Однако, мы, какъ только въѣхали въ Россію, такъ и отправились прежде всего домой, въ наши села, потому что намъ некуда было больше идти. Прожили мы тамъ два мѣсяца, а потомъ священкики узнали о нашемъ пребываніи и донесли. Высидѣли мы четыре дня въ арестномъ домѣ за переходъ границы, а потомъ насъ по сельскому этапу препроводили сюда. Проживши здѣсь нѣкоторое время, мы попросились у исправника, чтобы онъ позволилъ нам жить въ деревнѣ Ошламчакша, Арвинской волости, здѣшняго Царевококшайскаго уѣзда (всего верстахъ въ пяти отъ нашей родной деревни). Намъ разрѣшили. Мы прожили там мѣсяцъ или два, а потомъ насъ зовутъ въ волостное правленіе. Туда пріѣхалъ нашъ исправникъ и говоритъ намъ: „Ну, братцы, вамъ надо переѣхать опять въ Царевъ, потому что ваше духовенство не позволяетъ вамъ жить здѣсь“. Мы переѣхали сюда и уже больше отсюда не отлучались. Только одинъ изъ насъ нанялся было служить въ селѣ Кутьялахъ, Арвинской волости. Прожилъ онъ тамъ недѣли три, а потомъ разъ ночью пріѣзжаетъ на мельницу урядникъ из Яранскаго уѣзда, постучалъ къ нему, посмотрѣлъ на него и уѣхалъ. А потомъ оттуда написали къ нашему исправнику бумагу, человѣкъ нашъ вернулся сюда, и съ тѣхъ поръ мы здѣсь окончательно поселились. Такъ мы устроились и попривыкли здѣсь, люди здѣсь хорошіе, да бѣда только въ томъ, что мы и здѣсь-то еще не приписаны, а числимся все еще въ Сибири. Къ сельскому обществу намъ приписаться нельзя: надо землю свою имѣть; хотѣли было записаться мы въ городскіе мѣщане. Все сначала устроилось хорошо, и городской голова соглашался, исправникъ, да узнало про это наше яранское духовенство, написало, кому слѣдуетъ, бумагу — и намъ отказали. Все бы ничего, здѣсь жить можно, да приходится каждый годъ выправлять паспорта изъ Сибири. Спасибо здѣшнему исправнику: хорошій онъ человѣкъ, дай ему Богъ здоровья, онъ все насъ жалѣетъ и самъ выписываетъ намъ каждый годъ паспорта, а то чтобы мы безъ него подѣлали? Вотъ хотимъ теперь подавать прошеніе въ министерство, чтобы намъ дозволили гдѣ нибудь здѣсь приписаться“…
Всѣ мѣста своего разсказа кугу̀-сортинцы подтверждали соотвѣтствующими бумагами, и вообще они бережно сохраняютъ не только всю переписку по поводу ихъ дѣла, но даже хранятъ всѣ вырѣзки изъ газетъ, заключающія замѣтки и статьи о нихъ и объ ихъ вѣрованіи, при чемъ съ трогательной наивностью ссылаются въ своихъ прошеніяхъ на эти статьи, какъ на законы. „Лицъ, из-за которыхъ пришлось пострадать кугу-сортинцамъ, ни один изъ нихъ ни разу не побранилъ, говорит г. Мошковъ, а о несчастіяхъ своихъ они разсказывали такъ, какъ будто виновни-
ных ссыльных. Мы, узнавши об этом, подали прошение к губернатору и получили билет на свободное возвращение обратно в Россию, только без права жить в нашем родном уезде. Однако, мы, как только въехали в Россию, так и отправились прежде всего домой, в наши сёла, потому что нам некуда было больше идти. Прожили мы там два месяца, а потом священкики узнали о нашем пребывании и донесли. Высидели мы четыре дня в арестном доме за переход границы, а потом нас по сельскому этапу препроводили сюда. Проживши здесь некоторое время, мы попросились у исправника, чтобы он позволил нам жить в деревне Ошламчакша, Арвинской волости, здешнего Царевококшайского уезда (всего верстах в пяти от нашей родной деревни). Нам разрешили. Мы прожили там месяц или два, а потом нас зовут в волостное правление. Туда приехал наш исправник и говорит нам: „Ну, братцы, вам надо переехать опять в Царёв, потому что ваше духовенство не позволяет вам жить здесь“. Мы переехали сюда и уже больше отсюда не отлучались. Только один из нас нанялся было служить в селе Кутьялах, Арвинской волости. Прожил он там недели три, а потом раз ночью приезжает на мельницу урядник из Яранского уезда, постучал к нему, посмотрел на него и уехал. А потом оттуда написали к нашему исправнику бумагу, человек наш вернулся сюда, и с тех пор мы здесь окончательно поселились. Так мы устроились и попривыкли здесь, люди здесь хорошие, да беда только в том, что мы и здесь-то еще не приписаны, а числимся всё ещё в Сибири. К сельскому обществу нам приписаться нельзя: надо землю свою иметь; хотели было записаться мы в городские мещане. Всё сначала устроилось хорошо, и городской голова соглашался, исправник, да узнало про это наше яранское духовенство, написало, кому следует, бумагу — и нам отказали. Всё бы ничего, здесь жить можно, да приходится каждый год выправлять паспорта из Сибири. Спасибо здешнему исправнику: хороший он человек, дай ему Бог здоровья, он всё нас жалеет и сам выписывает нам каждый год паспорта, а то что бы мы без него поделали? Вот хотим теперь подавать прошение в министерство, чтобы нам дозволили где-нибудь здесь приписаться»…
Все места своего рассказа кугу̀-сортинцы подтверждали соответствующими бумагами, и вообще они бережно сохраняют не только всю переписку по поводу их дела, но даже хранят все вырезки из газет, заключающие заметки и статьи о них и об их веровании, причём с трогательной наивностью ссылаются в своих прошениях на эти статьи, как на законы. „Лиц, из-за которых пришлось пострадать кугу-сортинцам, ни один из них ни разу не побранил, говорит г. Мошков, а о несчастьях своих они рассказывали так, как будто виновни-
