коли такъ, слушай — и выложилъ ему все… Ну, и какъ дѣйствовать тоже научил… Онъ ихъ и покрылъ въ лучшемъ видѣ — трубы тамъ эфти разные, котлы, весь заводъ ихъ разорилъ-съ… Хе-хе-хе!.. Ну, опосля того на меня вотяченки-то и окрысились: погоди, грозятся, Петырка, узнаешь ты, каковъ скусъ въ кумышкѣ… А я посмѣялся еще тогда: не боюсь, молъ, я васъ, мыши поганыя! Ну, только разъ и заманили они меня, проклятые, въ глухой переулочекъ, вечеркомъ, навалились на меня десятка два и принялись… Ужъ и били-же, и вамъ доложу-съ!.. Такъ били, такъ били — ну, думаю, видно, смерть моя пришла… Только на мое счастье — вдругъ слышу, динь-динь-динь… Ѣдетъ кто-то! Вотиченки перепугались, меня бросили… Тѣмъ только и спасся! Доползъ кое-какъ до дому, насилу-насилу потомъ отдышался… Сейчасъ-же, значитъ, заявленіе сдѣлалъ, — слѣдствіе было… Какъ же-съ! Уголовное дѣло заведено-съ, как следуетъ!.. А правая рука, между прочимъ, и по сейчасъ правильнаго дѣйствія не имѣетъ… не вполнѣ аккуратно дѣйствуетъ… Вотъ, извольте взглянуть — вотъ этакъ подниманіе имѣетъ, а этакъ вотъ уже нельзя — нѣтъ настоящаго владанія…
Лавочникъ живо и ловко, какъ будто радуясь происшедшему, вертѣлъ передо мной искалѣченной рукой.
— А за членовредительство мною особо гражданскій искъ предъявленъ-съ, — заключилъ онъ. — На счетъ обезпеченія по случаю неспособности къ работѣ…
— Вотъ онъ завсегда такой, — улыбаясь и видимо любуясь на молодечество своего мужа, проговорила его жена. — Жилъ бы себѣ тихо-смирно — нѣтъ, надо таки сунуться! Изъ Раменья, отъ столовѣровъ, этакъ-же пришлось убраться…
— А что-же, такъ имъ и давать потачку? — задорно отвѣтилъ лавочникъ. — А на что у насъ установленъ законъ-то? Начальство приказываетъ, и ты долженъ слушаться и исполнять всякое правило… а не фордыбачить! Я не могу этого терпѣть — карахтеръ у меня не допущаетъ этого.
— Изъ Раменья тоже пришлось убраться, точно-съ — обратился онъ ко мнѣ, опираясь о прилавокъ всѣми десятью пальцами, как настоящій гостинодворецъ. — Такъ вѣдь тамъ народъ-то какой — самые закоренѣлые столовѣры, кержаки сибирскіе… Православный человѣкъ ежели, такъ для нихъ хуже собаки — за поганаго почитаютъ… Развѣ это не обидно? А окромя того, завели себѣ какого-то попа, а впослѣдствіи времени оказательство вышло, что онъ бѣглый солдатъ изъ штрафного батальона… Нешто это порядокъ?
— Ну, и пусть. Тебѣ-то что? — вставила жена.
— Не могу я этого терпѣть! Что же это будетъ?.. Этак и я, пожалуй, скажу: какой, молъ, я чистопольскій мѣщанинъ, — я архіерей, молъ!.. Ну, а на ту пору пріѣзжаетъ какъ разъ стано-
коли так, слушай — и выложил ему всё… Ну, и как действовать тоже научил… Он их и покрыл в лучшем виде — трубы там эфти разные, котлы, весь завод их разорил-с… Хе-хе-хе!.. Ну, опосля того на меня вотячёнки-то и окрысились: погоди, грозятся, Петырка, узнаешь ты, каков скус в кумышке… А я посмеялся ещё тогда: не боюсь, мол, я вас, мыши поганые! Ну, только раз и заманили они меня, проклятые, в глухой переулочек, вечерком, навалились на меня десятка два и принялись… Уж и били же, и вам доложу-с!.. Так били, так били — ну, думаю, видно, смерть моя пришла… Только на моё счастье — вдруг слышу, динь-динь-динь… Едет кто-то! Вотичёнки перепугались, меня бросили… Тем только и спасся! Дополз кое-как до дому, насилу-насилу потом отдышался… Сейчас же, значит, заявление сделал, — следствие было… Как же-с! Уголовное дело заведено-с, как следует!.. А правая рука, между прочим, и посейчас правильного действия не имеет… не вполне аккуратно действует… Вот, извольте взглянуть — вот этак поднимание имеет, а этак вот уже нельзя — нет настоящего владания…
Лавочник живо и ловко, как будто радуясь происшедшему, вертел передо мной искалеченной рукой.
— А за членовредительство мною особо гражданский иск предъявлен-с, — заключил он. — Насчёт обеспечения по случаю неспособности к работе…
— Вот он завсегда такой, — улыбаясь и видимо любуясь на молодечество своего мужа, проговорила его жена. — Жил бы себе тихо-смирно — нет, надо-таки сунуться! Из Раменья, от столоверов, этак же пришлось убраться…
— А что же, так им и давать потачку? — задорно ответил лавочник. — А на что у нас установлен закон-то? Начальство приказывает, и ты должен слушаться и исполнять всякое правило… а не фордыбачить! Я не могу этого терпеть — карахтер у меня не допущает этого.
— Из Раменья тоже пришлось убраться, точно-с — обратился он ко мне, опираясь о прилавок всеми десятью пальцами, как настоящий гостинодворец. — Так ведь там народ-то какой — самые закоренелые столоверы, кержаки сибирские… Православный человек ежели, так для них хуже собаки — за поганого почитают… Разве это не обидно? А окромя того, завели себе какого-то попа, а впоследствии времени оказательство вышло, что он беглый солдат из штрафного батальона… Нешто это порядок?
— Ну, и пусть. Тебе-то что? — вставила жена.
— Не могу я этого терпеть! Что же это будет?.. Этак и я, пожалуй, скажу: какой, мол, я чистопольский мещанин, — я архиерей, мол!.. Ну, а на ту пору приезжает как раз стано-
