Оба супруга залились неудержимымъ смѣхомъ.
— Да право! — воскликнулъ ликующій лавочникъ. — Ноги сложу калачомъ, женъ себѣ заведу полдюжины… Чего еще? Сиди да жри махан, да валяйся съ бабами на перинѣ… У нихъ, ваше скородіе, у кажнаго обязательно перина есть и самоваръ… И жрать они здоровы — татаринъ супротивъ русскаго втрое съѣстъ. А бабы ихнія только и знаютъ — самовары чистить — хоть смотрись въ него… И въ баню еще каждый день, почитай, ходятъ… Гостямъ тоже первое угощеніе — баня…
— Ну, да, все это я знаю, — безъ церемоніи прервалъ я болтовню лавочника. — А не разскажете-ли вы лучше о томъ, какъ крестились здѣшніе татары? Давно-ли? И почему, и когда они отпали отъ православія?
— Отчего-же, извольте-съ!.. Когда наши татаришки крестились — этого я вамъ доподлинно обсказать не могу: не то при императорѣ Николаѣ, не то еще раньше — не могу сказать… Чего не знаю — такъ не знаю. Врать-съ не стану. Давно только… Тогда вѣдь съ этимъ татарьемъ много не церемонились, крестили безъ разговоровъ — и больше ничего!.. Крестись, такой-сякой, не то въ солдаты на 25 лѣтъ, да и тамъ все равно окрестятъ… Хе-хе-хе!.. Ну, такимъ манеромъ и приводили ихъ, значитъ, въ нашу вѣру… въ россійскую то есть… Окрестили это его, шельму, да и ладно! Начальство прежде было покладистое: погонитъ это татарье въ церкву, а потомъ получаетъ, что слѣдуетъ, и плюнетъ на все… А татаришки и рады! Батюшка тоже въ то время у нихъ былъ человѣкъ расхожій — частенько его домой приволакивали въ ненатуральномъ видѣ… Пригрозитъ онъ имъ придти съ молебномъ или перевѣнчать всѣхъ. Ну, татарье живымъ манеромъ натащатъ ему масла, яицъ, барановъ тамъ и прочаго — только, пожалуйста, оставь въ покоѣ! Писай тамъ, въ книгѣ, что хошь, а насъ не трогай!.. Ну, долго-ли — коротко-ли это у нихъ такъ продолжалось — не знаю, но только прослышали они, что въ Казани всѣ крещеные татары опять въ свою вѣру перемахнулись… Взбѣленились и наши сяплашки; какой-то у нихъ пророкъ быдто тоже проявился на ту пору, изъ уфимскихъ башкиръ… Смутьянитъ ихъ, подъуськиваетъ… Галдятъ наши татаришки и отъ работъ совсѣмъ отбились. Писарь мнѣ разсказывалъ, что время яровое сѣять пришло, а татарье и сохъ даже не налаживаетъ… Ходятъ гурьбой, талалакаютъ — сговариваются все… Наконецъ, вскочили разъ всѣ на коней — и маршъ верхомъ въ село, куда приходомъ были… Подъѣхали къ поповскому дому, кричатъ: Эй, бачка! Выходи, бачка!.. Ну, тотъ очухался, вышелъ. Чего надо? — спрашиваетъ. А то, — отвѣчаютъ, что мы больше въ церкву ходить не желаемъ, а молиться будемъ опять по своему, какъ наши дѣды молились — въ мечети… Вотъ, тебѣ и весь сказъ. Повернули коней — и были таковы. Думаютъ, дурачье, что и кон-
Оба супруга залились неудержимым смехом.
— Да право! — воскликнул ликующий лавочник. — Ноги сложу калачом, жён себе заведу полдюжины… Чего ещё? Сиди да жри махан, да валяйся с бабами на перине… У них, ваше скородие, у кажного обязательно перина есть и самовар… И жрать они здоровы — татарин супротив русского втрое съест. А бабы ихние только и знают — самовары чистить — хоть смотрись в него… И в баню ещё каждый день, почитай, ходят… Гостям тоже первое угощение — баня…
— Ну, да, всё это я знаю, — без церемонии прервал я болтовню лавочника. — А не расскажете ли вы лучше о том, как крестились здешние татары? Давно ли? И почему и когда они отпали от православия?
— Отчего же, извольте-с!.. Когда наши татаришки крестились — этого я вам доподлинно обсказать не могу: не то при императоре Николае, не то ещё раньше — не могу сказать… Чего не знаю — так не знаю. Врать-с не стану. Давно только… Тогда ведь с этим татарьём много не церемонились, крестили без разговоров — и больше ничего!.. Крестись, такой-сякой, не то в солдаты на 25 лет, да и там всё равно окрестят… Хе-хе-хе!.. Ну, таким манером и приводили их, значит, в нашу веру… в российскую то есть… Окрестили это его, шельму, да и ладно! Начальство прежде было покладистое: погонит это татарьё в церкву, а потом получает, что следует, и плюнет на всё… А татаришки и рады! Батюшка тоже в то время у них был человек расхожий — частенько его домой приволакивали в ненатуральном виде… Пригрозит он им придти с молебном или перевенчать всех. Ну, татарьё живым манером натащат ему масла, яиц, баранов там и прочего — только, пожалуйста, оставь в покое! Писай там, в книге, что хошь, а нас не трогай!.. Ну, долго ли — коротко ли это у них так продолжалось — не знаю, но только прослышали они, что в Казани все крещёные татары опять в свою веру перемахнулись… Взбеленились и наши сяплашки; какой-то у них пророк быдто тоже проявился на ту пору, из уфимских башкир… Смутьянит их, подуськивает… Галдят наши татаришки и от работ совсем отбились. Писарь мне рассказывал, что время яровое сеять пришло, а татарьё и сох даже не налаживает… Ходят гурьбой, талалакают — сговариваются всё… Наконец, вскочили раз все на коней — и марш верхом в село, куда приходом были… Подъехали к поповскому дому, кричат: Эй, бачка! Выходи, бачка!.. Ну, тот очухался, вышел. Чего надо? — спрашивает. А то, — отвечают, что мы больше в церкву ходить не желаем, а молиться будем опять по-своему, как наши деды молились — в мечети… Вот тебе и весь сказ. Повернули коней — и были таковы. Думают, дурачьё, что икон-
