чено все… Ну, извѣстно, имъ это даромъ не прошло. Нѣ-этъ!.. Хе-хе-хе!.. Сейчасъ, конечно, начальству донесли. Наскакали исправникъ, прокуроръ, чины всякіе… Что такое? Какъ смѣли? Где пророкъ?.. Въ тюрьму его, бестію! Вы что? Бунтовать? Не хотите православными быть? — Ррозогъ!… Дуй ихъ, такихъ-сякихъ, каналій!.. Ну, что? Будете, по своему вѣрить?.. Будем!.. — Ага! Еще подсыпь!.. Ну, однако, пороли-пороли… Солдатъ вызывали. Солдатики эти не то что курицъ или барановъ, а почитай, и коровъ-то всѣхъ переѣли… Ничего неймется! Уперлись, подлецы, стоятъ на своемъ: мы мухаметанской вѣры — и больше никаких!… Много тогда господа начальники изъ-за нихъ безпокойства приняли, а подѣлать такъ ничего и не могли. Такъ вѣдь и отступились отъ проклятыхъ!..
Послѣднія слова лавочникъ произнесъ съ видимымъ сожалѣніемъ.
— Ну, я теперь и дразню ихъ: погодите, молъ, сяплашки вы этакіе, свайки, вилки капустные! Вотъ, ужо приведутъ васъ опять въ православную вѣру, такъ ужъ не отбояритесь!.. Не терпятъ они этого, свиные уши! Хе-хе-хе! Не ндравится это им!
В это время въ избу вошелъ степенный худощавый татаринъ съ серьезными карими глазами и подбритой на щекахъ черной бородкой. Приложивъ руку к сердцу, онъ красиво поклонился мнѣ и бережно взялъ обѣими ладонями мою протянутую руку.
— Ибрагимъ Ишмоновъ… — произнесъ онъ.
— Это, ваше скородіе, грамотей то ихній, за мѣсто муллы то который, — пояснилъ лавочникъ.
— Какой мулла?.. Нитъ! — скромно отвѣтилъ вошедшій, съ достоинствомъ садясь, по моему приглашенію, на скамейку. Грамота мала-мала знаемъ… по-татарски… Прусятъ когда наша — молитвы ситаем… Баранчукъ (мальчишекъ) усимъ мала-мала…
За Ибрагимомъ вошла еще толпа татаръ. Среди них было нѣсколько стариковъ патріархальнаго вида, съ сѣдыми бородами, въ халатахъ и съ посохами въ рукахъ.
— Саламаликам… Будь здоровъ… — говорили они, входя. — Насчетъ какой дѣла будѝшь? Землямѣръ будишь? Насчетъ земли?..
— Да, насчетъ вотъ одворичныхъ мѣстъ…
— Одворицы повѣрять? Миря̀ть?.. Шулай, шулай! (Такъ, такъ). А мѣсто для мисеть миря̀ть будишь?
— Но вѣдь вамъ мечеть не позволяютъ строить?
— То-то нилза!.. Не позволя̀ть… Ми думалъ — землямѣръ пріѣхалъ — разрѣшенье вышло… Наша просьбу писалъ… Мнуга писалъ бумажка… давно ужъ посылалъ… псе нисего нитъ, псе нитъ!.. Эка, бида! А-яй, плуха̀ дѣла!..
Татары вздыхали и сокрушенно покачивали головами.
— Так вам и дозволятъ, дожидайтесь, — вступился сердито лавочникъ. — Э-эхъ, салма безтолковая! По твоему какъ же выходитъ, чья вѣра-то настоящая — наша или ваша?
чено всё… Ну, известно, им это даром не прошло. Не-эт!.. Хе-хе-хе!.. Сейчас, конечно, начальству донесли. Наскакали исправник, прокурор, чины всякие… Что такое? Как смели? Где пророк?.. В тюрьму его, бестию! Вы что? Бунтовать? Не хотите православными быть? — Ррозог!… Дуй их, таких-сяких, каналий!.. Ну, что? Будете по-своему верить?.. Будем!.. — Ага! Ещё подсыпь!.. Ну, однако, пороли-пороли… Солдат вызывали. Солдатики эти не то что куриц или баранов, а почитай, и коров-то всех переели… Ничего неймётся! Уперлись, подлецы, стоят на своём: мы мухаметанской веры — и больше никаких!… Много тогда господа начальники из-за них беспокойства приняли, а поделать так ничего и не могли. Так ведь и отступились от проклятых!..
Последние слова лавочник произнёс с видимым сожалением.
— Ну, я теперь и дразню их: погодите, мол, сяплашки вы этакие, свайки, вилки капустные! Вот, ужо приведут вас опять в православную веру, так уж не отбояритесь!.. Не терпят они этого, свиные уши! Хе-хе-хе! Не ндравится это им!
В это время в избу вошёл степенный худощавый татарин с серьёзными карими глазами и подбритой на щеках чёрной бородкой. Приложив руку к сердцу, он красиво поклонился мне и бережно взял обеими ладонями мою протянутую руку.
— Ибрагим Ишмонов… — произнёс он.
— Это, ваше скородие, грамотей-то ихний, заместо муллы-то который, — пояснил лавочник.
— Какой мулла?.. Нит! — скромно ответил вошедший, с достоинством садясь, по моему приглашению, на скамейку. Грамота мала-мала знаем… по-татарски… Прусят когда наша — молитвы ситаем… Баранчук (мальчишек) усим мала-мала…
За Ибрагимом вошла ещё толпа татар. Среди них было несколько стариков патриархального вида, с седыми бородами, в халатах и с посохами в руках.
— Саламаликам… Будь здоров… — говорили они, входя. — Насчёт какой дела будѝшь? Землямер будишь? Насчёт земли?..
— Да, насчёт вот одворичных мест…
— Одворицы поверять? Миря̀ть?.. Шулай, шулай! (Так, так). А место для мисеть миря̀ть будишь?
— Но ведь вам мечеть не позволяют строить?
— То-то нилза!.. Не позволя̀ть… Ми думал — землямер приехал — разрешенье вышло… Наша просьбу писал… Мнуга писал бумажка… давно уж посылал… псе нисего нит, псе нит!.. Эка, бида! А-яй, плуха̀ дела!..
Татары вздыхали и сокрушённо покачивали головами.
— Так вам и дозволят, дожидайтесь, — вступился сердито лавочник. — Э-эх, салма бестолковая! По-твоему как же выходит, чья вера-то настоящая — наша или ваша?
