— Да… Казанъ то-же… калякали… — зашамкалъ, вмѣшиваясь в разговоръ, другой старикъ — и мы тоже… Наша вѣра ми псе держалъ… тиконько… и молитва своя, и ураза (постъ), и коранъ… псе держал… какъ наша вѣра велитъ… какъ старики вѣрили — дѣды наши…
— Мало-ль что „дѣды“! А не крестись! — не утерпѣлъ вставить лавочникъ. — А крестился, такъ ужь шалишь, братъ! Крѣпко!.. Вѣра-то не лапоть, чтобы ее мѣнять…
— Ой, трудно было! А-яй мнуга наша за вѣру терпѣлъ… — не обративъ на него вниманія, вздыхали татары. — У-у! Солдаты, начальники… Что было!
— Да, не мало перетерпѣли, — съ сочувствіемъ подтвердилъ добродушный хозяинъ квартиры, до этого времени молчавшій. — На моей памятѣ̀ и все это было… Сколько розогъ то однѣхъ измочалили… А все ни к чему! Силой нешто заставить можно?.. Не такое это дѣло, такъ по-моему…
Я уже сложилъ мензулу. Одинъ изъ низенькихъ, коренастыхъ татаръ бережно положилъ ее на свое плечо. Захватили цѣпь, алидаду, бусоль и, выйдя изъ дому, направились вдоль по улице.
Печальна и уныла показалась мнѣ деревня послѣ всего слышаннаго. Какой-то заброшенностью, пришибленностью вѣяло отъ ея невзрачныхъ избенокъ, унылый видъ которыхъ не могло смягчить и солнце, которое, опускаясь, золотило ихъ своими лучами… Встрѣчные татары казались запуганными, робкими. Некрещеный татаринъ держится всегда самоувѣренно и независимо, чутко сознавая и охраняя свое достоинство, „отпавшіе“ же, встрѣчаясь съ нами, уже издали стаскивали свои малахаи и шляпенки и униженно кланялись своими круглыми головами въ невыразимо замасляныхъ „сяплашкахъ“. Даже ребятишки, которыя у татаръ вдвое подвижнѣе и экспансивнѣе, чѣмъ русскія дѣти, не говоря уже о вялыхъ и худосочныхъ вотскихъ ребятахъ, — здѣсь держали себя какъ-то особенно пугливо и тихо. Завидя насъ, они не окружали насъ живой, шумной, щебечущей стаей, а тревожно озирались и старались куда нибудь спрятаться…
Мелодично позвякивая, тащилась цѣпь по землѣ. Проворные татары шли быстро, такъ что слѣдовавшіе за нами старики изрядно запыхались, стараясь не отставать. Работа спорилась. Снимая и записывая что нужно, почти машинально, по привычкѣ, — я шелъ ровнымъ „землемерскимъ“ шагомъ, весь отдавшись своимъ думамъ…
— Такъ нилза мисеть-то ставить? а?.. — доносится до моего уха смиренное тихое шамканье запыхавшагося сторожа, который старается поспѣть за мной на своихъ трясущихся ногахъ. — Сапсимъ нилза? а?.. А въ сукманскую мисеть гулять можна? Бога молѝть?..
— Да… Казан тоже… калякали… — зашамкал, вмешиваясь в разговор, другой старик — и мы тоже… Наша вера ми псе держал… тиконько… и молитва своя, и ураза (пост), и коран… псе держал… как наша вера велит… как старики верили — деды наши…
— Мало ль что „деды“! А не крестись! — не утерпел вставить лавочник. — А крестился, так уж шалишь, брат! Крепко!.. Вера-то не лапоть, чтобы её менять…
— Ой, трудно было! А-яй мнуга наша за веру терпел… — не обратив на него внимания, вздыхали татары. — У-у! Солдаты, начальники… Что было!
— Да, немало перетерпели, — с сочувствием подтвердил добродушный хозяин квартиры, до этого времени молчавший. — На моей памятѐ и всё это было… Сколько розог-то одних измочалили… А всё ни к чему! Силой нешто заставить можно?.. Не такое это дело, так по-моему…
Я уже сложил мензулу. Один из низеньких, коренастых татар бережно положил её на своё плечо. Захватили цепь, алидаду, буссоль и, выйдя из дому, направились вдоль по улице.
Печальна и уныла показалась мне деревня после всего слышанного. Какой-то заброшенностью, пришибленностью веяло от её невзрачных избёнок, унылый вид которых не могло смягчить и солнце, которое, опускаясь, золотило их своими лучами… Встречные татары казались запуганными, робкими. Некрещёный татарин держится всегда самоуверенно и независимо, чутко сознавая и охраняя своё достоинство, „отпавшие“ же, встречаясь с нами, уже издали стаскивали свои малахаи и шляпёнки и униженно кланялись своими круглыми головами в невыразимо замасленных „сяплашках“. Даже ребятишки, которые у татар вдвое подвижнее и экспансивнее, чем русские дети, не говоря уже о вялых и худосочных вотских ребятах, — здесь держали себя как-то особенно пугливо и тихо. Завидя нас, они не окружали нас живой, шумной, щебечущей стаей, а тревожно озирались и старались куда-нибудь спрятаться…
Мелодично позвякивая, тащилась цепь по земле. Проворные татары шли быстро, так что следовавшие за нами старики изрядно запыхались, стараясь не отставать. Работа спорилась. Снимая и записывая что нужно, почти машинально, по привычке, — я шёл ровным „землемерским“ шагом, весь отдавшись своим думам…
— Так нилза мисеть-то ставить? а?.. — доносится до моего уха смиренное тихое шамканье запыхавшегося сторожа, который старается поспеть за мной на своих трясущихся ногах. — Сапсим нилза? а?.. А в сукманскую мисеть гулять можна? Бога молѝть?..
