— Я не знаю… Это не мое дѣло… — бормочу я.
— А можетъ скажешь, та́къ думаемъ… Вотъ мулла сукманскій калякалъ, что праздникамъ можна Бога молить, въ мисеть гулять?.. а?.. Ни знаешь?…
— Нѣтъ, не знаю, не знаю! — мучительно вырывается, наконецъ, у меня.
Между тѣмъ, мы подошли къ большой высокой избѣ съ крыльцомъ, стоявшей отдѣльно отъ другихъ строеній, посреди просторнаго двора, который зеленѣлъ бархатной травкой. Кругомъ избы правильнымъ хороводомъ росли бѣленькія, стройненькія березки, что-то тихо лепетавшія своими листочками. Эти свѣжіе, серебристые листочки приникали къ самымъ стекламъ оконъ, какъ бы заглядывая внутрь избы…
— Вотъ, наша моленный домъ… — съ благоговѣніемъ въ голосѣ, негромко сказалъ кто-то возлѣ меня.
Я остановился, сложивъ записную книжку. Остановилась въ молчаніи и вся толпа татаръ.
Старая, уже посѣрѣвшая и даже слегка покачнувшаяся изба смотрѣла на насъ съ какой-то строгой печалью. Не смотря на ея простоту и даже убогость, отъ нея вѣяло чѣмъ-то молитвеннымъ, полнымъ глубокаго значенія…
— Я не знаю… Это не моё дело… — бормочу я.
— А может скажешь, та́к думаем… Вот мулла сукманский калякал, что праздникам можна Бога молить, в мисеть гулять?.. а?.. Ни знаешь?…
— Нет, не знаю, не знаю! — мучительно вырывается наконец у меня.
Между тем, мы подошли к большой высокой избе с крыльцом, стоявшей отдельно от других строений, посреди просторного двора, который зеленел бархатной травкой. Кругом избы правильным хороводом росли беленькие, стройненькие берёзки, что-то тихо лепетавшие своими листочками. Эти свежие, серебристые листочки приникали к самым стёклам окон, как бы заглядывая внутрь избы…
— Вот, наша моленный дом… — с благоговением в голосе, негромко сказал кто-то возле меня.
Я остановился, сложив записную книжку. Остановилась в молчании и вся толпа татар.
Старая, уже посеревшая и даже слегка покачнувшаяся изба смотрела на нас с какой-то строгой печалью. Несмотря на её простоту и даже убогость, от неё веяло чем-то молитвенным, полным глубокого значения…
