Куда уплыла широкая стонущая волна старой русской пѣсни, съ ея грустными захватывающими переливами, съ наивными безсознательно-красивыми словами? Неужели она безповоротно вытеснена безобразными и безсмысленными фабричными напѣвами? Въ глуши Могилевской губерніи, на разстояніи болѣе ста верстъ отъ желѣзной дороги, деревенскія бабы распѣваютъ «Канхветка моя лядинистая». Этотъ гостинецъ, вмѣстѣ съ безобразными «модными» кофтами, принесли имъ мужья изъ далекихъ городовъ, куда они ходятъ на заработки.
Знаменитыя пѣсни „Не одна во полѣ дороженька“, „Не бѣлы снѣги“ — заброшены совсѣмъ. Деревенская молодежь ихъ не любитъ, говоритъ, что это пѣсни мужицкія (оказывается, что мужикамъ не нравится „мужицкое“, ихъ же собственное свойство!).
Я вспоминаю эти красивыя, полузабытыя пѣсни, а тѣ, тамъ внизу, все поютъ и поютъ! Сегодня нѣтъ между ними согласія и единства. Каждая тянетъ свое. Вотъ широкимъ сѣрымъ винтомъ крутится однообразная тоскливая мелодія, прерываемая длинными паузами, во время которыхъ я замираю отъ ожиданія, отъ смутной надежды, что этотъ куплетъ былъ послѣднимъ. Но винтъ продолжаетъ кружиться, ввинчивается въ мои мысли, разбиваетъ ихъ…
„Мамашенька руга-ала!“
Широко, повѣствовательно и убѣдительно сообщаетъ новый тягучій голосъ, и мнѣ кажется, что я вижу источникъ его — растянутый поблекшій ротъ, увѣнчанный круглымъ краснымъ носомъ, и я всецѣло, становлюсь на сторону „мамашеньки“, которая ругала.
А вотъ другой восторженный голосъ предлагаетъ
Куда уплыла широкая стонущая волна старой русской песни, с её грустными захватывающими переливами, с наивными бессознательно-красивыми словами? Неужели она бесповоротно вытеснена безобразными и бессмысленными фабричными напевами? В глуши Могилёвской губернии, на расстоянии более ста вёрст от железной дороги, деревенские бабы распевают «Канхветка моя лядинистая». Этот гостинец, вместе с безобразными «модными» кофтами, принесли им мужья из далёких городов, куда они ходят на заработки.
Знаменитые песни „Не одна во поле дороженька“, „Не белы снеги“ — заброшены совсем. Деревенская молодёжь их не любит, говорит, что это песни мужицкие (оказывается, что мужикам не нравится „мужицкое“, их же собственное свойство!).
Я вспоминаю эти красивые, полузабытые песни, а те, там внизу, всё поют и поют! Сегодня нет между ними согласия и единства. Каждая тянет своё. Вот широким серым винтом крутится однообразная тоскливая мелодия, прерываемая длинными паузами, во время которых я замираю от ожидания, от смутной надежды, что этот куплет был последним. Но винт продолжает кружиться, ввинчивается в мои мысли, разбивает их…
„Мамашенька руга-ала!“
Широко, повествовательно и убедительно сообщает новый тягучий голос, и мне кажется, что я вижу источник его — растянутый поблёкший рот, увенчанный круглым красным носом, и я всецело становлюсь на сторону „мамашеньки“, которая ругала.
А вот другой восторженный голос предлагает
