— Не отложишь! Это, братъ, матушка, не пустякъ. Служба!
— Ну, отваляй какъ-нибудь. Чего там!
— Отваляй? Нѣтъ, братъ, не отваляешь! Это вы промежъ себя, по женскому дѣлу, такъ у васъ все въ скороговорку идетъ. „Ахъ, ты, такая, молъ, сякая, анаѳема! Отъ анаѳемы и слышу!“ У насъ эдакъ нельзя. Дѣло отвѣтственное. Нужно голосомъ вывести.
Вонъ еще двѣ какія-то записочки. Эти-то что? „О здравіи болящей Макриды“. Нашли время!.. Лѣзутъ съ Макридой! Тутъ отъ одной анаѳемы не продохнуть. Вонъ, господинъ пѣвецъ Собиновъ прислалъ анаѳему на всѣхъ собинистокъ „иже фа діезъ не пріемлютъ…“ Кажись, такъ, ежели я не спуталъ чего.
— Трудно нынче жить стало! — вздохнула дьяконица. — Все какъ-то по особенному…
— Отъ Луриха… „Сатирикону анаѳема, иже не пятяся задомъ, подобно Симу и Іафету, прикры наготу чэмпіонову, но яко Хамъ надругался. И будьте добры, отецъ діаконъ, ежели возможно, до седьмого колѣна…“ Опытная рука писала. Посовѣтуюсь.
— Охъ! Дѣла, дѣла!
— Отъ тайнаго совѣтника Акимова… Государственному Совѣту анаѳема! Господи! И съ чего бы это? Вотъ, ужъ, именно, какъ сказано: сами себя и другъ друга. Буквально — весь животъ свой! Неисповѣдимо! Вотъ сама посуди, діаконица, исповѣдимо-ли это?
— Какъ быдто нѣтъ. Казенная анаѳема-то?
— Нѣтъ, приватнаго свойства.
— Мудреное дѣло! Какъ кончишь — пойди на кухню, тамъ тебя баба спрашиваетъ.
— Баба? Скажи, что теперь не до молебновъ. Ежели
— Не отложишь! Это, брат, матушка, не пустяк. Служба!
— Ну, отваляй как-нибудь. Чего там!
— Отваляй? Нет, брат, не отваляешь! Это вы промеж себя, по женскому делу, так у вас всё в скороговорку идёт. „Ах ты, такая, мол, сякая, анафема! От анафемы и слышу!“ У нас эдак нельзя. Дело ответственное. Нужно голосом вывести.
Вон ещё две какие-то записочки. Эти-то что? „О здравии болящей Макриды“. Нашли время!.. Лезут с Макридой! Тут от одной анафемы не продохнуть. Вон, господин певец Собинов прислал анафему на всех собинисток „иже фа-диез не приемлют…“ Кажись, так, ежели я не спутал чего.
— Трудно нынче жить стало! — вздохнула дьяконица. — Всё как-то по-особенному…
— От Луриха… „Сатирикону анафема, иже не пятяся задом, подобно Симу и Иафету, прикры наготу чемпионову, но яко Хам надругался. И будьте добры, отец диакон, ежели возможно, до седьмого колена…“ Опытная рука писала. Посоветуюсь.
— Ох! Дела, дела!
— От тайного советника Акимова… Государственному Совету анафема! Господи! И с чего бы это? Вот уж, именно, как сказано: сами себя и друг друга. Буквально — весь живот свой! Неисповедимо! Вот сама посуди, диаконица, исповедимо ли это?
— Как быдто нет. Казённая анафема-то?
— Нет, приватного свойства.
— Мудрёное дело! Как кончишь — пойди на кухню, там тебя баба спрашивает.
— Баба? Скажи, что теперь не до молебнов. Ежели
