Толстой и сегодняшний день (Дорошевич)

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к: навигация, поиск

Толстой и сегодняшний день
автор Влас Михайлович Дорошевич
Источник: Дорошевич В. М. Собрание сочинений. Том IV. Литераторы и общественные деятели. — М.: Товарищество И. Д. Сытина, 1905. — С. 14
Толстой и сегодняшний день (Дорошевич) в старой орфографии
 Википроекты: Wikidata-logo.svg Данные


Вдали от «всякого другого жилья», около бочки, лежал на песке голый грек и грелся на припёке.

К нему с блестящей свитой подъехал царь.

Царь спросил:

— Не могу ли я что-нибудь для тебя сделать?

Грек посмотрел на стоявшую перед ним пышную толпу, вероятно, так, как мы смотрим на пёстро оперённых птиц, — с любопытством, но без зависти.

И ответил:

— Отодвинься немного от солнца.

Вероятно, многие из присутствовавших тогда с удивлением пожали плечами.

Через много-много сот лет пожал плечами и я, думая как-то случайно об этом эпизоде, случившемся так далеко и давно.

Неужели Диоген, действительно, ничего не мог попросить у Александра?

Неужели он не знал ни одного несправедливо обвинённого и не мог попросить за него царя?

Неужели в Греции все были так счастливы? И не было ни одного несчастного, чтоб сказать царю:

— Помоги ему!

Он мог бы, пользуясь царским словом, спросить несколько «талантов» и сделать на них много-много добра.

Конечно.

Только тогда он не был бы Диогеном…

К Л. Н. Толстому обращаются с вопросами:

— Что он думает о войне?

— Что он думает о той или другой форме правления?

— Что он думает о тех или других способах борьбы?

Мне кажется, что Толстой должен испытывать то же, что он испытывал, когда в Крыму к нему обратилась одна англичанка…

Не знаю, анекдот это или факт.

Говорят, что в Гаспре к Льву Николаевичу явилась целая компания туристов-англичан.

Среди них была одна дама, которая попросила карточку у великого писателя:

— Я с таким восторгом читала ваши произведения!

Лев Николаевич спросил:

— Какие же именно?

Любительница великих людей и их карточек не знала ни одного…

Я понимаю ещё, что русский человек может обращаться к Толстому со всеми этими вопросами.

Живя в России, конечно, нельзя знать Толстого.

Но совершенно непонятно, как человек может ехать из Парижа, чтобы «интервьюировать» Толстого по этим вопросам, как можно посылать ему телеграммы с уплаченным ответом «на сто слов» из Америки?

Слово из Америки стоит рубль.

Гораздо дешевле послать в ближайшую книжную лавку и купить сочинения Толстого.

Ездить, телеграфировать. Можно ли так бесполезно тратить время и деньги?

И, отправляясь к писателю, обнаруживать такое глубокое незнакомство с его произведениями?

Если бы французский журналист, отправляясь из Парижа в Ясную Поляну, купил себе на дорогу что-нибудь из произведений Толстого, — он вернулся бы обратно, не доехав до Эйдкунена.

Обратиться к Толстому с вопросом:

— Как нам лучше устроить нашу культурную жизнь?

Если бы Толстой был зол, — он подарил бы спрашивающему «Рабство нашего времени».

Я жил за границей, когда, — сразу на всех европейских языках, — вышла эта книга.

Я жил тогда в старом городе Франкфурте-на-Майне.

Зимою. Гулял по его средневековым узеньким улицам, с нависшими над головой выступами верхних этажей. Мимо покрытых инеем статуй Гуттенберга и Берне. Просиживал свободное время в маленькой «классной комнате», где Гёте написал пролог к «Фаусту».

Здесь «Der Geist»[1] беседовал «mit dem Teufel»[2].

И доставлял себе высокое удовольствие, которое — увы! — можно доставить себе только за границей. Читал параллельно «Женщину» Бебеля и «Рабство нашего времени» Толстого.

— Прежняя форма рабства исчезла, — говорит Толстой, — за ненадобностью. Есть иное средство превращать людей в рабов, на каком угодно расстоянии. Это — деньги.

— Капитал — орудие рабства, — говорит Бебель.

— Вся так называемая культура держится на рабстве! — говорит Толстой. — Деньгами одни заставляют других на себя работать!

То же говорит Бебель:

— Вся теперешняя культура держится на рабстве, и рабство держится при помощи денег.

И оба мечтают о том времени, когда этой несправедливости, этих «принудительных работ» не будет.

Так в полном согласии они доходят до… выгребной ямы.

Перед выгребной ямой они останавливаются и от выгребной ямы расходятся в разные стороны.

Вы найдёте, быть может, тон шутливым по отношению к Толстому? Ведь нынче нет читателя, — все цензоры!

Но, свободный в мысли и духе, даже перед Толстым зачем я буду стоять на коленях? Я предпочитаю улыбаться тем, кого люблю.

Толстой говорит:

— Ну, а кто, — при новом, каком бы то ни было, порядке вещей, — захочет заниматься грязной и отвратительной работой? Чистить, например, выгребную яму? Добровольно, конечно, никто не захочет! Следовательно, придётся же найти какие-нибудь средства принуждать одних делать то, чего не хотят делать другие. А принудительные работы — рабство. Следовательно, раз будет существовать культура, — будет и рабство.

Бебель говорит:

— Культура при помощи успехов техники, сумеет сделать так, что отвратительных, грязных, вредных, а потому и унизительных работ не будет совсем. Она сделает всякую, самую грязную теперь, работу чистой, безвредной, лёгкой и приятной. И чистить выгребную яму будет таким же лёгким и приятным делом, как всякое другое.

Воображению рисуется прямо идиллия.

— Пойдёмте чистить выгребную яму! — предлагает Франц Амалии, как теперь он предлагает:

— Пойдёмте играть в теннис!

— Ах, какая счастливая мысль! — радостно всплёскивает руками Амалия. — Какой восторг! Я давно не чистила выгребных ям! Мама, мама! Я иду с Францем чистить выгребную яму!

— Надень, в таком случае, чистые воротничок и рукавчики! — говорит мать, нежно глядя на радостно оживившуюся дочь. — Нельзя на такую работу идти замарашкой! Там будет вся молодёжь.

Может быть, так оно и будет…

Но теперь это вызывает улыбку. Быть может, такую же, какой улыбнулся бы мой дед, если б ему сказать:

— Из Москвы можно будет разговаривать с человеком, живущим в Петербурге.

— Как?

— По проволоке!

Это прибавило бы старичку ещё больше веселья.

И так Толстой говорит:

— Культура немыслима без принудительных, неприятных работ. Принудительные работы — рабство. Долой культуру!

Бебель говорит:

— Культура сумеет уничтожить неприятные работы! Да здравствует и развивается культура!

И вы спрашиваете у Толстого:

— Как лучше устроить культурную жизнь?

С его точки зрения, вы спрашиваете:

— Какие бы новые выдумать формы рабства?

Вы ждёте совета?

Ответа? И ответа, который бы вас удовлетворил? Который бы вам помог?

У Толстого спрашивают:

— Что он думает о войне?

И потом ужасно недовольны его ответом.

Человек считает что-нибудь преступлением. Справедливо, нет, — вопрос другого сорта. Но он убеждён:

— Это преступление.

И его спрашивают:

— А что, если преступление совершит Иван Иванович, — что это будет?

— Преступление.

— А если Пётр Петрович?

Что он может ответить?

— Тоже преступление!

— Но позвольте! Как же? Пётр Петрович ведь вам родственник, и даже близкий?!

Это у дикаря спросили:

— Что такое добро и зло?

И дикарь ответил:

— Если меня отколотят, это — зло. Если я отколочу, это — добро.

Так ведь то дикарь.

У Толстого надо заранее предполагать другую логику.

К Толстому приступают, и даже по телеграфу:

— Какую форму государственного устройства вы считаете лучшей?

Представьте себе, что к атеисту кто-нибудь обратился бы за советом:

— Как лучше достигнуть вечного блаженства в загробной жизни?

Да ведь он не верит в самое существование этой жизни.

Толстой отрицает государство.

По его мнению, это такая форма общежития, которая и служит источником многих зол.

Прав он, не прав, — другой вопрос. Но он так думает.

Как же вы спросите человека:

— Как прочнее устроить то, что вы считаете злом?

Самым забавным вопросом является вопрос Толстому:

— О способах борьбы для лучшего устройства жизни.

Человек десятки лет повторяет одно и то же:

— Вы хотите перевернуть весь мир? Нет ничего легче. Начните с себя. Сделайтесь другим. И пусть каждый человек сделается иным. И тогда весь мир сделается иным. И на земле воцарятся справедливость и добро. Никакие же иные перевороты, кроме «переворота каждым самого себя», ничему не помогут!

Он указывает средство:

— Как сделаться иным?

— Отыщите Бога и делайте всё «по-Божьему».

Отыщите в себе.

В новом рассказе Толстого: «Божеское и человеческое», содержание которого рассказывалось в иностранных газетах, сектант радостно говорит:

— Бога нашёл! Бог-то Он — во! Вот где Он!

И показывает себе на грудь:

— Вот где Он, Бог-то! И у всякого человека! А я-то Его искал! А Он здесь! Здесь Он!

Один из самых интересных людей, каких я видел когда-нибудь, сектант Галактионов, на Сахалине, говорил мне с ясными глазами:

— Небеса? Они в рост человека!

И указывал на лоб:

— Вот где небеса-то! Вот где свет-то! Вот где надо, чтоб прояснилось, — и всё будет ясно и хорошо и добро!

И я глядел ему в глаза, — или, говоря его языком:

— Глядел в окошки его души и видел, как в горнице у него светло и чисто.

А ученик йоги, в Бенаресе, говорил мне:

— Бог, это — всё, что существует. Это вы, это я. Если вы, если я, — если мы говорим друг другу светлые, добрые мысли, это Брама блещет нетленным блеском своим в вашем уме. И блеску Бога блеском Бога отвечаю я.

И все они говорили одно и то же.

И если бы вы у каждого из них спросили:

— Как ещё, помимо этого, единственного, по их мнению, пути можно устроить лучше жизнь?

Каждый из них взглянул бы на вас с изумлением.

Как на человека, который спросил бы:

— А что для этого лучше надеть? Сюртук или смокинг?

Я с большим интересом слушал беседу с Толстым о «Рассвете».

— Американский это рысак или русский?

Толстой знает лошадей.

Главное, — «лошадь он признаёт».

Но если бы я был редактором, и мне предложил бы «интервьюер»:

— Хотите, я поеду к Толстому и спрошу его о лучшей форме государственного устройства и как к ней стремиться.

Я сказал бы:

— Не беспокойте и не ездите.

Потому что «государства Толстой не признаёт».

Если бы я, сознавая ложь и ничтожество, и глупость той жизни, которую веду я и ведут все вокруг меня, захотел переменить её совершенно, — я пошёл бы к Толстому и не упал бы перед ним на колени только потому, что, свободнейший из умов, он не любит рабства поклонения.

И сказал бы учителю:

— Учитель! ты, сомневавшийся, перестрадавший уже всё, чем страдаю я, перемучившийся, передумавший, — помоги мне, слабому, своим опытом, тем знанием, которого ты достиг, своим необъятным умом. Помоги мне выйти на иную дорогу!

Но если бы мне надо было разрешить вопрос:

— Как мне лучше работать: на жалованье или за построчный гонорар. При каком условии я лучше могу сохранить свободу творчества?

Я пошёл бы посоветоваться с кем угодно, кроме Толстого.

Что он мог бы сказать мне?

— Друг мой, вопрос о творчестве не может зависеть ни от жалованья ни от гонорара уж потому, что за литературное творчество не надо брать ни жалованья ни гонорара. Если вы хотите свободы творчества, — она у вас в руках: откажитесь от жалованья и от гонорара. И вы будете писать только тогда, когда вы хотите. И только то, что вы хотите. Потому что вам не зачем будет поступать иначе.

Самое курьёзное, конечно, было бы поехать спросить Толстого:

— Лев Николаевич! как лучше приготовлять телячьи котлеты: жареными, в сухарях или паровые, под белым соусом?

Что он мог бы ответить?

— Голубчик! я — вегетарианец! По-моему, ни так ни этак котлет готовить не следует!

А между тем, к Толстому только и обращаются, что с вопросом:

— Как лучше приготовить котлеты?

А между тем его ответы вызывают глубокое волнение в сердцах.

Одни радуются:

— Смотрите, сам Толстой…

Другие опечалены:

— Как Толстой, в такую минуту…

Между тем тут нет причин ни для радости ни для печали.

— Что же, значит, Толстой сейчас не нужен?

Нужнее, чем все мы, вместе взятые. Потому что мы исчезнем, а вечность останется. Толстой же занят вечными вопросами человеческого духа.

Мы заняты этой и следующими минутами. Великое и почтенное дело. Но ведь надо же заниматься и вопросами вечными. Они тоже стоят внимания.

Не надо только к человеку, думающему над вечностью, приступать с вопросом.

— Что сегодня готовить?

Мы все немножко — Ксантиппа по отношению к этому Сократу.

— Да, но если вопрос насущный? Какое же жестокосердие в эту минуту заниматься «своими кругами»!

Приходится слышать такие речи.

При чём же тут жестокосердие?

Человек искренно убеждён, что всё, что мы делаем, не то, что надо делать.

Его спрашивают.

Он отвечает, как должен человек отвечать, — искренно, чистосердечно:

— По-моему, всё это, господа, ни к чему. Нужно не это. А это неважно.

Это не индифферентизм.

В великом сердце Толстого нет места для индифферентизма.

Это врач, великий врач, к которому приходит больная, страдающая глубоким, смертельным недугом, но не желающая лечиться ничем, кроме лавровишневых и валериановых капель, и спрашивает:

— Доктор, что мне лучше принимать: лавровишневые капли или валерьянку?

Он отвечает ей, с глубокой грустью отвечает:

— Сударыня, принимайте то или другое, — решительно безразлично Я вам прямо должен сказать: ни то ни другое вам не поможет.

Верны ли его знания? Или он заблуждается, считая свои знания верными?

Но он так думает, он в этом убеждён, он так верит. И его долг сказать то, что он думает, только то, во что он верит.

Позвольте кончить тем, с чего я начал.

Было бы превосходно, если б Диоген ответил Александру:

— Дай мне столько-то денег.

Он мог бы раздать их беднейшим жителям города, Сделать несколько добрых дел.

Только тогда не было бы Диогена.

Не было бы этого образа, — голого грека, лежащего на песке около бочки и отвечающего даже Александру Македонскому:

— Всё, что ты можешь сделать для человека, это — посторониться от солнца!

И этот образ не заставлял бы задумываться поколения и поколения и не освещал бы ярким ироническим светом вздорность и пустоту всего, кроме свободы духа.

Было бы в тот вечер несколько сытых греков, которые на утро были бы снова голодны. И исчезла бы из истории человечества фигура Диогена.

Было бы это хорошо? Не было бы это потерей?

Я очень боюсь, что какой-нибудь придирчивый читатель, — с тех пор, как стали говорить о свободе, стали все придирчивы, — боюсь, что придирчивый читатель скажет:

— Что это? Вы, кажется, «защищаете» Толстого?

Избави Боже.

Я ещё не сошёл с ума и не собираюсь загораживать Монблана от ветра своей спиной.

Но в последнее время, по поводу телеграмм, ответов на вопросы «сегодняшнего дня», столько приходится слышать о Толстом, что мне хотелось поделиться на эту тему своими мыслями.

И сказать и радующимся, и опечаленным, и негодующим, — есть даже и такие:

— Господа. Нет оснований ни радоваться ни печалиться. А негодование уж совсем запоздало. На несколько десятков лет.

Если что-нибудь в словах Толстого показалось вам сюрпризом, — виноват не он и не вы, а то, что его книги, обойдя весь мир, не могут никак переехать только маленького расстояния:

— От Эйдкунена до Вержболова.

Примечания[править]

  1. нем. Дух
  2. нем. С чёртом