Том Соуер за границей (Твен; Воскресенская)/СС 1896—1899 (ДО)/Глава VIII

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску
Yat-round-icon1.jpg

Томъ Соуеръ заграницей — Глава VIII
авторъ Маркъ Твэнъ (1835—1910), пер. Софья Ивановна Воскресенская
Собраніе сочиненій Марка Твэна (1896—1899)
Языкъ оригинала: англійскій. Названіе въ оригиналѣ: Tom Sawyer Abroad. — Опубл.: 1894 (оригиналъ), 1896 (переводъ). Источникъ: Commons-logo.svg Собраніе сочиненій Марка Твэна. — СПб.: Типографія бр. Пантелеевыхъ, 1896. — Т. 3.

Редакціи

 Википроекты: Wikipedia-logo.png Википедія


[221]
ГЛАВА VIII.

Мы закусили на другой день рано по утру и стали смотрѣть внизъ на пустыню. Воздухъ былъ такой пріятный, благорастворенный, хотя мы находились не высоко. Послѣ захода солнца можно спускаться ниже и ниже надъ степью, потому что она остываетъ весьма быстро, такъ что на разсвѣтѣ можно еще летѣть очень низко надъ землею.

Мы наблюдали за тѣнью, отбрасываемою на песокъ нашею воздушною лодкой, потомъ оглядывались по сторонамъ, выжидая, не покажется-ли что въ степи, затѣмъ снова слѣдили за тѣнью, какъ вдругъ, почти прямо подъ нами, оказалось множество людей и верблюдовъ, лежащихъ кругомъ совершенно спокойно, точно бы спавшихъ…

Пріостановивъ машину, мы отступили немного назадъ, такъ что стали прямо надъ ними, и увидали тутъ, что это все мертвые! Морозъ пробѣжалъ у насъ по кожѣ. Мы притихли и перекидывались словами лишь вполголоса, какъ на какихъ-нибудь похоронахъ. Потомъ мы опустились тихонько и я вылѣзъ вмѣстѣ съ Томомъ, чтобы подойти къ этимъ людямъ. Тутъ были и мужчины, и женщины, и дѣти. Солнце изсушило ихъ такъ, что они потемнѣли, морщились и загрубѣли, походя на тѣхъ мумій, которыя рисуются въ книжкахъ. Но при всемъ томъ, не повѣрите, они казались живыми, точно только погруженными въ сонъ: одни изъ нихъ лежали на спинѣ, раскинувъ руки на пескѣ, другіе на боку или ничкомъ, въ совершенно естественныхъ положеніяхъ, только зубы у нихъ оскаливались больше обыкновеннаго. Двое или трое сидѣли; между этими была одна женщина съ поникшею головою и ребенкомъ, лежавшимъ у нея поперекъ на колѣняхъ. Одинъ мужчина сидѣлъ, обхвативъ свои колѣна руками и уставясь своими мертвыми глазами на молодую дѣвушку, распростертую передъ нимъ. Онъ [222]казался до того грустнымъ, что было больно смотрѣть на него. И нельзя себѣ вообразить мѣста, болѣе безмолвнаго, нежели было это! Между тѣмъ, при легкомъ дуновеніи вѣтерка, прямые черные волосы, свѣсившіеся на щеки у этого человѣка, начинали колыхаться, и я вздрагивалъ, потому что мнѣ казалось, что онъ трясетъ головой.

Нѣкоторые изъ этихъ людей и животныхъ были полузанесены пескомъ, но большинство лежало открыто, потому что песокъ былъ здѣсь мелокъ, а самая почва тверда и камениста. Одежда несчастныхъ уже поистлѣла и многіе трупы лежали почти обнаженные: если мы дотрогивалпсь до какого-нибудь лоскута, онъ расползался у насъ въ рукахъ, какъ паутина. Томъ говорилъ, что эти люди лежатъ здѣсь, по всему вѣроятію, уже многіе годы.

Возлѣ нѣкоторыхъ изъ нихъ валялись заржавленныя ружья; у другихъ были сабли и длинные пистолеты въ серебряной оправѣ, заткнутые за шали, служившія поясами. Верблюды лежали не развьюченные, но мѣшки на нихъ разорвались, сгнили, и грузъ изъ нихъ вывалился на землю. Мы полагали, что оружіе уже ни къ чему мертвецамъ и взяли себѣ по саблѣ и нѣсколько пистолетовъ. Взяли мы тоже одинъ ящичекъ, потому что онъ былъ очень красивъ и затѣйливо выложенъ, и хотѣли схоронить трупы, но не могли придумать, какимъ способомъ сдѣлать это: подъ рукою не было ничего, кромѣ песка, а его могло снести вѣтромъ снова, это было ясно. Мы рѣшились покрыть, по крайней мѣрѣ, хотя ту бѣдную молодую дѣвушку, нѣсколькими шалями, которыя вытащили изъ одного лопнувшаго вьюка, но когда мы начали заваливать ее и пескомъ, у мужчины зашевелились волоса; мы содрогнулись и не смѣли продолжать: онъ точно пытался выразить намъ, что не хочетъ, чтобы мы ее закрывали, потому что ему нельзя будетъ тогда смотрѣть на нее. Я понималъ, что она была ему дорога и не хотѣлось бѣдному оставаться совсѣмъ одинокимъ.

Мы поднялись выше, направились далѣе и скоро это темное пятно среди песковъ исчезло изъ нашихъ глазъ и не суждено уже было намъ увидать, когда-либо опять, этихъ несчастныхъ. Мы дивились и разсуждали, стараясь угадать, какъ они здѣсь очутились, что ихъ постигло, но не могли придумать ничего. Сначала мы предположили, что они, по всей вѣроятности, сбились съ пути и блуждали, пока не истощили всѣхъ своихъ продовольственныхъ запасовъ и воды, а потомъ изнемогли отъ лишеній; но Томъ замѣтилъ, что ни хищные звѣри, ни коршуны, не трогали ихъ, поэтому наша догадка была невѣрна. Наконецъ, мы и перестали угадывать, рѣшившись вовсе не думать болѣе объ этомъ предметѣ, который только наводилъ на насъ уныніе. [223] 

Открывъ ящичекъ, мы нашли въ немъ драгоцѣнные камни и золотыя вещицы. Тутъ была цѣлая куча ихъ, вмѣстѣ съ нѣсколькими маленькими покрывалами, въ родѣ тѣхъ, которыя были на мертвыхъ женщинахъ. Они были окаймлены бахромами изъ странныхъ золотыхъ монетъ, намъ незнакомыхъ. Мы додумали, не воротиться-ли намъ, попытаться розыскать опять тѣхъ мертвыхъ и возвратить имъ эти вещи; но Томъ разсудилъ, что это не слѣдуетъ: въ этихъ мѣстахъ водилось много разбойниковъ; они могли придти и украсть это, и тогда грѣхъ былъ бы на насъ, потому что мы ввели бы ихъ въ искушеніе. И мы отправились далѣе; я только жалѣлъ о томъ, что мы не обобрали всего, что тамъ было; такимъ образомъ, не оставалось бы уже вовсе повода къ искушенію.

Мы провели два часа въ раскаленномъ воздухѣ на землѣ и насъ страшно мучила жажда, когда мы взобрались снова въ нашу лодку. Но, бросившись къ водѣ, мы нашли ее совсѣмъ испорченной, горькой, не говоря уже о томъ, что она нагрѣлась до того, что чуть не обжигала намъ ротъ. Пить ее было невозможно. Эта вода была изъ Миссисипи, значитъ, лучшая въ мірѣ; мы-вздумали взболтать ея осадокъ, надѣясь, что это поможетъ; но, нѣтъ, осадокъ былъ не лучше воды.

Ну, мы не испытывали такой уже крайней жажды, пока были заняты участью тѣхъ погибшихъ, но теперь стали ее ощущать, а лишь только удостовѣрились, что намъ нечего пить, она стала чѣмъ-то ужаснымъ, точно увеличилась впятеро противъ того, чѣмъ была за четверть минуты передъ тѣмъ. Скоро намъ пришлось сидѣть уже съ открытыми ртами и пыхтѣть по собачьи.

Томъ посовѣтовалъ намъ слѣдить зорко повсюду, потому что мы могли повстрѣчать оазисъ; иначе, страшно было и сказать, что съ нами произойдетъ. Мы послушались и стали смотрѣть въ подзорныя трубки по всѣмъ сторонамъ, до того, что руки у насъ совсѣмъ затекли и отказывались служить. Два часа… три часа въ одномъ этомъ глазѣньи и глазѣньи… и всюду одинъ только лесокъ, песокъ и песокъ… и сверкающіе надъ нимъ переливы знойнаго воздуха… О, Боже мой, Боже! Не знаетъ еще настоящаго бѣдствія тотъ, кто не мучился продолжительной жаждой, убѣждаясь въ томъ, что и не встрѣтить ему воды! Мнѣ стало, наконецъ, ни въ силу смотрѣть на эту раскаленную степь; я легъ на свой ларь отказываясь отъ всякаго участія въ дѣлѣ.

Но прошло нѣсколько времени и Томъ вскрикнулъ. Вода, была передъ нами! Цѣлое озеро, широкое и блестящее, съ склонившимися надъ нимъ дремотными пальмами, нѣжно и тонко отражавшимися въ водѣ. Ничего въ жизни не видывалъ я [224]красивѣе! Озеро было еще довольно далеко, но что могло это значить для насъ? Мы тотчасъ же наладили машину на стомильный ходъ и разсчитывали поспѣть туда въ семь минутъ. Но озеро оставалось все въ одномъ и томъ же разстояніи отъ насъ, мы какъ будто и не придвигались къ нему… Да, оно лежало все тамъ, вдалекѣ, все такое же блестящее и подобное мечтѣ, но мы не могли долетѣть до него… и потомъ вдругъ оно совершено исчезло.

Томъ вытаращилъ глаза и проговорилъ:

— Ребята, это былъ миражъ!

И сказалъ онъ это, точно чему обрадовался. Я же рѣшительно не видѣлъ никакого тутъ повода къ радости и отвѣтилъ:

— Можетъ быть. Но мнѣ все равно, какъ оно тамъ называется, а хотѣлъ бы я знать только то, куда оно подѣвалось?

Джимъ дрожалъ всѣмъ тѣломъ; онъ былъ такъ перепуганъ, что не могъ говорить, но было ясно, что онъ предложилъ бы тотъ же вопросъ, если бы былъ въ состояніи. Томъ возразилъ:

— Куда подѣвалось? Самъ видишь, что пропало.

— Да, вижу; но куда ушло?

Онъ посмотрѣлъ на меня и сказалъ:

— Послушай, Гекъ Финнъ, куда же оно могло бы уйти? Или ты не знаешь, что такое миражъ?

— Нѣтъ, не знаю. Что это такое?

— Это только иллюзія. Собственно ничего нѣтъ.

Мнѣ стало досадно на такую рѣчь и я отрѣзалъ:

— Къ чему городить вздоръ, Томъ Соуеръ? Не видалъ я озера?

— Ты воображалъ, что видишь.

— Я ничего не думаю воображать; просто, видѣлъ.

— А я тебѣ говорю, что ты не видѣлъ дѣйствительно, потому что видѣть было нечего.

Джимъ былъ до крайности пораженъ такими словами и потому вступился и началъ говорить жалобно и съ мольбою:

— Масса Томъ, сдѣлайте милость, не говорите такихъ вещей въ подобное страшное для насъ время. Вы подвергаете опасности не только себя, но втягиваете въ нее и насъ… Озеро было тамъ; я видѣлъ его также хорошо, какъ вижу васъ и Гека въ эту минуту.

А я прибавилъ:

— Да онъ самъ его видѣлъ! Онъ первый запримѣтилъ его. Чего же еще?

— Да, масса Томъ, это такъ; вы не можете отпереться. Мы всѣ видѣли озеро и это доказываетъ, что оно было тамъ.

— Доказываетъ! Какимъ это образомъ?

— Да такимъ, какъ на судѣ и повсюду. Одинъ человѣкъ [225]можетъ показывать спьяна, или спросонку, иди сдуру, и ошибается; и двое могутъ такъ; но если уже трое видятъ одно и тоже, будь они трезвы или пьяны, все равно, но дѣло уже несомнѣнно. Этого нельзя опровергнуть, вы сами понимаете это, масса Томъ.

— Нисколько не понимаю. Сорокъ тысячъ милліоновъ людей видѣли, что солнце переходитъ съ одной стороны неба на другую, но развѣ это доказывало, что оно, дѣйствительно, движется такъ?

— Разумѣется, доказывало. Но только никогда и не было нужды доказывать: всякій, у кого есть хотя сколько-нибудь смысла, самъ не сомнѣвается въ этомъ. И какъ солнце теперь катится по небу, такъ катилось и всегда.

Томъ обратился ко мнѣ и спросилъ:

— Ты какъ думаешь: солнце неподвижно?

— Томъ Соуеръ, къ чему задавать такіе дурацкіе вопросы? Каждый, кто только не слѣпъ, видитъ, что оно не стоитъ на одномъ мѣстѣ.

— Отлично! — сказалъ онъ. — Приходится мнѣ блуждать подъ небесами, не имѣя другого общества, кромѣ пары тупоголовыхъ скотовъ, которые знаютъ не болѣе, чѣмъ зналъ какой-нибудь университетскій главарь лѣтъ триста или четыреста тому назадъ!.. Да, Гекъ Финнъ, къ сожалѣнію, были даже въ тѣ времена папы, которые знали не больше тебя!

Спорить такъ было не благородно и я далъ это почувствовать Тому, сказавъ:

— Швыряться грязью не значитъ разсуждать, Томъ Соуеръ.

— Кто швыряется грязью?

— Да вы, Томъ Соуеръ.

— И не думалъ. Я полагаю, что сравненіе съ папой, даже съ самымъ невѣжественнымъ изъ всѣхъ, занимавшихъ престолъ, нисколько еще не обидно для увальня изъ глухихъ миссурійскихъ лѣсовъ. Это только честь для тебя, головастикъ! Если кто могъ бы тутъ обидѣться, такъ папа, и тебѣ нельзя было бы осуждать его, если бы онъ за то разразился проклятіемъ; но они не проклинаютъ. То есть, я хочу сказать, теперь.

— А прежде, Томъ?

— Въ Средніе Вѣка? Они только этимъ и занимались.

— Ты уже скажешь! Неужели, въ самомъ дѣлѣ, клялись?

Онъ тотчасъ завелъ свою мельницу и произнесъ намъ настоящую рѣчь, какъ это всегда бывало съ нимъ, когда онъ попадалъ въ свою колею. Я попросилъ его написать для меня послѣднюю половину этой рѣчи, потому что она была такая книжная, ее мудрено было запомнить, въ ней было не мало словъ, вовсе для меня непривычныхъ, да и выговорить-то ихъ, такъ языкъ сломаешь. [226] 

— Да, они проклинали. Я не хочу этимъ сказать, что они костили всѣхъ подъ рядъ, какъ Бенъ Миллеръ, и сыпали такими словечками, какъ онъ. Нѣтъ, они, пожалуй, употребляли тѣ же выраженія, но связывали ихъ иначе, потому что учились у самыхъ лучшихъ ученыхъ, и знали методъ, чего Бенъ Миллеръ не знаетъ, потому что онъ набрался клятвъ такъ, самоучкой, безъ всякаго руководства. А они знали. У нихъ была не легковѣсная, безцѣльная ругань, какъ у Бена Миллера, которая направляется всюду и не попадаетъ никуда, — а ругань ученая, систематичная; она была серьезна, сурова и страшна; при ней не стала бы публика стоять и хохотать, какъ это бываетъ, когда бѣдняга Бенъ Миллеръ принимается за свое. Бенъ Миллеръ выходи и кляни тебя хотя цѣлую недѣлю безъ перерыва, и это столько же задѣнетъ тебя, какъ гусиное гоготанье; совсѣмъ было не то въ Средніе Вѣка, когда какой-нибудь папа, великолѣпный на счетъ ругани, собиралъ всѣ свои такія слова вкупѣ и напускался съ ними на какого-нибудь короля, или на государство, или на еретика, или на еврея, или на кого бы то ни было, кѣмъ онъ былъ недоволенъ и кого хотѣлъ подтянуть. И проклиналъ онъ тутъ не всего человѣка разомъ; нѣть, принимаясь за этого короля или тамъ за какую другую личность, онъ начиналъ трепать человѣка съ макушки и затѣмъ во всѣхъ подробностяхъ. Онъ проклиналъ волосы у него на головѣ, кости въ его черепѣ, слухъ въ ушахъ, зрѣніе въ глазахъ, дыханіе въ ноздряхъ, проклиналъ его внутренности, жилы, ноги, руки, кровь, мясо и всѣ кости въ его тѣлѣ; проклиналъ его во всѣхъ чувствахъ любви, дружбы, отженялъ его вовсе отъ міра и проклиналъ всякаго, кто далъ бы этому проклятому хлѣба поѣсть, воды напиться, пріютилъ бы его, далъ бы какой-нибудь одръ, чтобы ему отдохнуть, или рубище прикрыться отъ непогоды. Вотъ это была ругань, о которой стоитъ поговорить; это было произнесеніе проклятій, единственныхъ въ мірѣ! Человѣку или странѣ, на которыхъ они падали, было бы въ сорокъ разъ лучше совсѣмъ умереть. Бенъ Миллеръ! Представить себѣ только, что онъ думаетъ проклинать! А въ Средніе Вѣка, даже самый бѣдненькій, у котораго и пары выѣздныхъ лошадей не было, захолустный епископъ могъ проклинать всѣхъ кругомъ. Нѣтъ, мы теперь не знаемъ, что такое проклятіе!

— Ну, чего плакать объ этомъ, — сказалъ я. — Полагаю, что можемъ и такъ прожить. Но все же умѣютъ проклинать нынѣшніе католическіе епископы?

— Да, они учатся этому, потому что оно входитъ въ составъ приличнаго воспитанія по ихъ спеціальности — вродѣ изящной словесности, такъ сказать, и хотя оно имъ ни къ чему, все [227]равно, что французскій языкъ миссурійской дѣвушкѣ, они все же изучаютъ это, какъ тѣ свое изучаютъ, потому что миссурійская дѣвушка, которая не умѣетъ лопотать, и епископъ, который не умѣетъ проклинать, не могутъ быть приняты въ обществѣ.

— Но они совсѣмъ не клянутъ теперь никого, Томъ?

— Развѣ что очень рѣдко. Можетъ быть, въ Перу, но и тамъ не среди такого народа, который знаетъ, что штука выцвѣла уже и на нее можно обращать столько же вниманія, какъ и на ругань Бена Миллера. Теперь уже и тамъ просвѣтились и знаютъ не меньше, чѣмъ саранча въ Средніе Вѣка.

— Саранча?

— Да. Въ Средніе Вѣка, во Франціи, когда саранча нападала на жатву, епископъ выходилъ въ поле, принималъ на себя самое суровое выраженіе и проклиналъ ее, эту саранчу, самымъ отборнѣйшимъ слогомъ. Все равно, какъ бы какого-нибудь еврея, еретика или короля, какъ я уже говорилъ.

— А что же саранча на это, Томъ?

— Только смѣялась и продолжала ѣсть зерно тѣмъ же порядкомъ, какъ начала. Различіе между человѣкомъ и саранчею въ Средніе Вѣка состояло въ томъ, что саранча была не глупа.

— О, Господи Боже, Господи Боже! — закричатъ Джимъ въ эту минуту. — Смотрите, озеро опять тутъ! Что вы теперь скажете, масса Томъ?

Дѣйствительно, передъ нами было снова озеро, тамъ же вдалекѣ, среди степи, совершенно гладкое, окруженное деревьями, словомъ, то же самое, что и прежде.

— Надѣюсь, что вы убѣждаетесь теперь, Томъ Соуеръ? — сказалъ я.

Онъ отвѣтилъ совершенно спокойно:

— Да, убѣждаюсь, что и теперь нѣть тамъ озера.

— Не говорите такъ, масса Томъ! — взмолился Джимъ.

— Страшно жарко, и васъ томитъ жажда, вотъ вы и не въ полномъ разсудкѣ, масса Томъ. Но какое чудное озеро! Право, не знаю, какъ и дотерпѣть до тѣхъ поръ, пока мы къ нему долетимъ; пить хочется мнѣ такъ, что страсть!

— Ну, и придется же тебѣ потерпѣть… и все понапрасну, потому что нѣтъ тутъ озера, говорю я тебѣ.

— Джимъ, — сказалъ я, — не спускай глазъ съ озера, я тоже не спущу.

— Будь спокоенъ! Честное мое слово, я не могъ бы отвернуться, если бы даже хотѣлъ!

Мы мчались быстро въ ту сторону, отсчитывая мили за милями, какъ ничто, а все не могли приблизиться къ озеру и на дюймъ, [228]а потомъ, совершенно внезапно, оно у насъ и исчезло! Джимъ пошатнулся и чуть было не упалъ. Опомнясь немного, онъ проговорилъ, задыхаясь, какъ рыба:

— Масса Томъ, это тѣнь, вотъ оно что, и я надѣюсь, что Господь не допуститъ, чтобы мы увидали ее еще разъ! Здѣсь было когда-нибудь озеро, но что-нибудь съ нимъ приключилось, и оно сгибло, а мы видимъ теперь его тѣнь. И видѣли уже дважды, это доказательство. Въ степи этой водятся привидѣнія… водятся, это ясно. О, масса Томъ, уберемся мы отсюда! Мнѣ лучше умереть, чѣмъ провести еще одну ночь здѣсь съ тѣнью этого озера, которая можетъ придти выть тутъ около насъ, а мы будемъ спать, не подозрѣвая опасности, въ которой находимся!

— Тѣнь, гусь ты такой! Это просто дѣйствіе зноя, воздуха и жажды на наше воображеніе. Если бы я… Давай-ка сюда зрительную трубку!

Онъ схватилъ ее и сталъ смотрѣть вправо.

— Летитъ стая птицъ, — сказалъ онъ. — Онѣ направляются къ западу, на перекосъ нашего курса, и съ какой-нибудь цѣлью: за питьемъ или пищей, или за тѣмъ и за другимъ вмѣстѣ. Поворачивай на правый бортъ!.. Держи руль!.. Спустись!.. Такъ… легче… умѣрь ходъ.

Мы уменьшили скорость, чтобы не перегнать птицъ, и слѣдовали за ними, держась въ четверти мили отъ нихъ позади; такъ прошло полтора часа, но когда мы снова были готовы придти въ отчаяніе, потому что жажда мучила насъ въ невыразимой степени, Томъ произнесъ:

— Возьмите подзорную трубу, кто-нибудь изъ васъ… и посмотрите, что тамъ вдали, впереди птицъ.

Джимъ взглянулъ первый и повалился назадъ, на свой ларь, совсѣмъ внѣ себя. Онъ чуть не рыдалъ, восклицая:

— Оно опять тамъ, масса Томъ, и теперь я знаю, что смерть моя приходитъ, потому что, если кто увидитъ три раза привидѣніе, тому конецъ. Зачѣмъ я только сунулся въ этотъ шаръ, понесло же меня!

Онъ не хотѣлъ смотрѣть болѣе, а то, что онъ говорилъ, пугало и меня, потому что я зналъ, что это истинная правда, то есть насчетъ привидѣній; и я тоже ни за что не хотѣлъ смотрѣть. Мы оба просили Тома повернуть назадъ и летѣть какою-нибудь другою дорогой, но онъ не согласился и обозвалъ насъ невѣжественными, суевѣрными трещотками. Ну, думалъ я, придется ему когда-нибудь, на-дняхъ, расплатиться за свою дерзость передъ привидѣніями. Они потерпятъ до извѣстнаго времени, можетъ быть, но не будутъ вѣчно терпѣть: кто разумѣетъ что-нибудь насчетъ привидѣній, [229]тоть знаетъ, до чего они обидчивы и мстительны тоже при этомъ.

Всѣ мы молчали и оставались на своихъ мѣстахъ; мы съ Джимомъ были перепуганы, а Томъ занимался своимъ дѣломъ. Наконецъ, онъ остановилъ свой шаръ и сказалъ:

— А теперь, поднимитесь-ка и посмотрите, глупыя вы башки!

Мы взглянули: подъ нами была теперь уже настоящая вода! Чистая, голубая, холодная, глубокая, подернутая рябью отъ вѣтерка, — самая чудная картина, какая только могла быть! Берега озера были покрыты травою, цвѣтами, осѣнены рощами высокихъ деревьевъ, увитыхъ виноградомъ. Все было такъ тихо, мирно, такъ усладительно, что хотѣлось даже плакать при видѣ такой прелести.

Джимъ и то разревѣлся и принялся кривляться, плясать, суетиться; онъ былъ такъ доволенъ, что съ ума сходилъ отъ радости. Была моя вахта и я долженъ былъ остаться при машинѣ, но Томъ съ Джимомъ спустились, выпили по боченку воды и мнѣ тоже принесли. Пивалъ я много хорошаго въ жизни, но ничего, что могло бы сравниться съ этою водою. Они спустились опять внизъ и выкупались; затѣмъ Томъ влѣзъ и смѣнилъ меня, а я съ Джимомъ купался; потомъ Джимъ смѣнилъ Тома, а мы съ Томомъ стали бѣгать въ запуски и бороться. Признаюсь, никогда еще въ жизни не забавлялся я такъ! Было не жарко, потому что дѣло шло уже къ вечеру, притомъ же мы были безъ платья. Одежда хороша въ школѣ, въ городахъ и на балахъ, но какой въ ней толкъ, когда кругомъ нѣтъ цивилизаціи или другихъ какихъ непріятностей и стѣсненій!

— Львы идутъ!.. Львы!.. Скорѣе, масса Томъ!.. Бѣги, спасайся, Гекъ!

О, полагаю, что мы улепетывали! Мы не подумали даже захватить свое платье и кинулись на лѣсенку, какъ были. Но Джимъ потерялъ голову, — это бывало съ нимъ всегда, когда онъ въ страхѣ или волненіи, — поэтому, вмѣсто того, чтобы подтянуть лѣсенку отъ земли настолько, чтобы звѣри не могли достать насъ, онъ повернулъ одинъ изъ машинныхъ рычаговъ и мы взвились вверхъ и стали болтаться въ пространствѣ, прежде чѣмъ онъ успѣлъ опомниться и понять, что за глупую штуку надѣлалъ. Тогда онъ оставилъ машину, но забылъ, что слѣдуетъ дѣлать далѣе; а мы находились на такой выси, что львы казались намъ щеночками, а вѣтромъ насъ такъ и раскачивало.

Но Томъ все же успѣлъ взобраться наверхъ, сталъ править и спустилъ шаръ пониже; но онъ повелъ его обратно къ озеру, гдѣ звѣри сидѣли, точно собравшись на военный совѣтъ. Я думалъ, что онъ тоже рехнулся, потому что зналъ же онъ, что я былъ [230]перепуганъ до того, что не могъ лѣзть вверхъ; неужели же онъ хотѣлъ опустить меня среди этихъ всякихъ тигровъ?

Но нѣтъ; голова у него была въ порядкѣ; онъ зналъ, что дѣлаетъ. Онъ спустился на футовъ тридцать или сорокъ отъ воды, остановилъ шаръ надъ самымъ центромъ озера и крикнулъ:

— Отпускай и вались!

Я повиновался и упалъ внизъ, ногами впередъ, стрѣльнувъ такъ чуть не съ милю до дна; а когда я вынырнулъ опять, Томъ сказалъ мнѣ:

— Теперь ложись на спину и плавай такъ, пока не отдохнешь и не придешь хорошенько въ себя; тогда я спущу тебѣ лѣстницу въ воду и ты вскарабкаешься наверхъ.

Все это было исполнено. Но какова была смѣтка у Тома?Если бы онъ старался опуститъ меня гдѣ-нибудь на землѣ, звѣринецъ могъ бы слѣдовать за нами, и пока мы выискали бы безопасное мѣсто, я выбился бы изъ силъ и упалъ.

Въ продолженіи всего этого времени львы и тигры разбирали наши вещи, стараясь, повидимому, раздѣлить ихъ поровну между собою; но, вѣроятно, вышло у нихъ какое-нибудь недоразумѣніе, кто-нибудь хотѣлъ стащить больше, чѣмъ приходилось на его долю, и тутъ началась такая свалка, что и представить себѣ нельзя. Всѣхъ звѣрей было штукъ до пятидесяти и все это смѣшалось въ одну кучу, рыча, ревя, кусаясь и царапаясь, въ воздухѣ мелькали хвосты и лапы, и нельзя было разобрать, что кому принадлежитъ; кругомъ такъ и летѣли клочья мѣха и клубы песка. Когда бой окончился, одни изъ звѣрей лежали мертвые, другіе удалялись, прихрамывая, а остальные сидѣли на полѣ сраженія, полизывая свои раны или поглядывая на насъ, причемъ точно бы приглашали насъ сойти и поиграть съ ними; намъ не хотѣлось ни того, ни другого.

Что касалось нашей одежды, то отъ нея не оставалось ничего: каждый лоскутъ ея былъ въ желудкѣ животныхъ, но врядъ-ли имъ могло поздоровиться отъ этого, потому что было тамъ много мѣдныхъ пуговицъ, въ карманахъ лежали ножи, курительный табакъ, гвозди, мѣлъ, камешки, крючки для уженья и всякая всячина. Но мнѣ не было дѣла до этого, а злило меня то, что у насъ оставались теперь только вещи профессора; запасъ платья у него былъ значительный, но намъ было невозможно показаться въ этомъ видѣ передъ кѣмъ-нибудь, — если бы случилось встрѣтиться съ обществомъ, — потому что брюки были длинны какъ туннели, а сюртуки и прочее въ томъ же родѣ. Но все же это годилось для передѣлки, а Джимъ былъ вродѣ колченожки-портного, и онъ обѣщалъ устроить каждому изъ насъ по одному приличному костюму, или даже по два.