До сихъ поръ Чеховское царство было пустое — безъ боговъ, безъ героевъ, безъ легендъ, и вотъ, понатужившись, напрягшись до послѣднихъ предѣловъ, оно создало себѣ, наконецъ, свою легенду, свой паѳосъ, свою молитву — Передонова.
Передоновъ, — „Мелкій бѣсъ“, — великъ, Передоновъ божественно недосягаемъ. Повѣствуя о немъ, авторъ беретъ какой-то неуловимо библейскій, эпическій тонъ, какъ и подобаетъ повѣствовать о богахъ и герояхъ, — и когда Сологубъ разсказываетъ, какъ Передоновъ бреетъ кота, или дѣлаетъ на своемъ тѣлѣ мѣтки, чтобъ его не подмѣнили; или какъ раскраиваетъ перочиннымъ ножикомъ головы подглядывающимъ карточнымъ фигурамъ; или доноситъ на гимназиста, что тотъ барышня, — языкъ его повѣствованія становится ровенъ, прозраченъ и величаво-торжественъ, какъ лѣтопись о дѣяніяхъ мудрыхъ и доблестныхъ.
Вѣчный идеалъ Передонова — инспекторское мѣсто. Его религія — недотыкомка; его лирика — доносы. И невинно, и свято, и безгрѣшно проявляя себя въ томъ, что даровано ему Богомъ, онъ такъ же правъ въ своей передоновщинѣ, какъ фіалка въ своемъ благоуханіи, какъ Байронъ въ своихъ поэмахъ.
Все вязнущее, липкое, тусклое, первобытно-подлое, смердящее, помойное собралось въ Передоновѣ, и вотъ Передоновъ, геній липкости, тусклости, смрада, ходитъ по землѣ, невинный, какъ первый человѣкъ, прекрасный и простодушный, и все, къ чему онъ ни прикоснется, становится такимъ же божественно-пошлымъ, какъ и онъ.
Мы и не знали, намъ и въ голову не приходило, что пошлость можетъ быть такъ безгрѣшна, такъ титанична, такъ вдохновенна, — мы смѣялись надъ нею съ Гоголемъ, мы клеймили ее съ Щедринымъ, мы тосковали надъ нею съ Чеховымъ — и только Сологубъ показалъ намъ ее въ ея Микель-Анжеловскихъ размѣрахъ.
У пошлости огромные мускулы и величавая сѣдая борода. Ей мѣсто въ Сикстинской капеллѣ, и только случайно она попадаетъ въ городъ Скородожъ.
Передъ ней, какъ предъ божествомъ, повергается Сологубъ на колѣни и простираетъ руки и снова, и снова воспѣваетъ тотъ странный псаломъ, который пропѣла нѣкогда „декадентка“ Зинаида Гиппіусъ:
Страшное, грубое, липкое, грязное,
Жестко тупое, всегда безобразное,
Медленно рвущее, мелко-нечестное,
Скользкое, стыдное, низкое, тѣсное,
Явно-довольное, тайно-блудливое,
Плоско-смѣшное и тошно трусливое,
Вязко, болотно и тинно застойное
Жизни и смерти равно недостойное!
Воскуряетъ фиміамъ, и растворяется въ немъ, и превращаетъ хулу въ величаніе:
Рабское, хамское, гнойное, черное,
Изрѣдка-сѣрое, въ сѣромъ упорное,
Вѣчно лежачее, дьявольски косное,
Глупое, сохлое, сонное, злостное.
Передоновъ достоинъ такихъ акаѳистовъ, — и для Сологуба писать о человѣческой жизни это значитъ прославлять Передонова.
Перечтите всѣ его произведенія, вы нигдѣ не найдете, чтобы онъ прославилъ какой-нибудь другой, не передоновскій міръ, чтобы онъ благословилъ какую-нибудь другую, противоположную передоновщинѣ, жизнь.
Передоновщина для него отнюдь не отрицательная половина міра (которому противополагалась бы какая-нибудь положительная), — нѣтъ, это весь міръ, и если этому міру что можно противопоставить, такъ только смерть, небытіе, отрицаніе міра.
Передоновщина не потому для Сологуба ужасна, что она — жизнь; напротивъ, жизнь для него ужасна потому, что она — передоновщина:
Люди, стѣны, мостовыя,
Колесницы,
Все докучныя, да злыя
Небылицы.
Говорятъ, что „Мелкій Бѣсъ“ — романъ бытовой, изображающій и обличающій уѣздную жизнь русскихъ 80-хъ годовъ. И говорятъ это потому, что другія произведенія Сологуба почти неизвѣстны. Сологубъ написалъ много — только въ самое послѣднее время вышли: пятая книга его стиховъ „Родинѣ“; шестая книга его стиховъ „3мій“ и „Пламенный кругъ“; „Политическія сказочки“; романы: „Мелкій бѣсъ“ и „Навьи чары“; мистерія „Литургія Мнѣ“; трагедія „Побѣда Смерти“; разсказы „Истлѣвающія личины“, и „Книга Разлукъ“ и если прочитать всѣ эти вещи, — а у него онѣ тѣснѣе связаны одна съ другой, чѣмъ у кого бы то ни было изъ современныхъ русскихъ писателей, — то станетъ понятно, что ни 80-е годы, ни уѣздная жизнь совсѣмъ не занимаютъ писателя, и что онъ, знающій и изображающій русскую провинцію, какъ никто послѣ Чехова, чрезвычайно далекъ отъ ея обличенія. Какъ мы видѣли выше[1], до быта Сологубу нѣтъ никакого дѣла: „никакихъ для него нѣтъ нравовъ, и никакого нѣтъ быта, и всѣ завязки давно завязаны, и всѣ развязки давно предсказаны“.
Въ Передоновѣ онъ обличаетъ не пошлую, а всякую жизнь.
Не уѣздный городъ, а міръ.
Не бытъ, а бытіе.
У Сологуба есть своя „Жизнь Человѣка“, гораздо страшнѣе Андреевской, и онъ простодушно повѣствуетъ о ней:
Нѣкій Саранинъ былъ малаго роста, а жена у него была высокая. Онъ захотѣлъ сравняться съ нею, — и далъ ей волшебнаго снадобья, чтобы она уменьшилась и стала бы, какъ онъ. Но ошибся стаканами и принялъ снадобье самъ, и началъ ежедневно уменьшаться — и вотъ шляпа падаетъ ему на плечи, и брюки доходятъ ему до ушей, и жена продаетъ его на выставку фирмѣ Стригаль и Ко, и Стригаль и Ко напяливаютъ на него крошечные сюртучки, и онъ, болтая фалдочками, бѣгаетъ въ окнѣ лилипутикомъ, на смѣхъ уличнымъ мальчишкамъ, и уменьшается, и уменьшается, а жена его заводитъ себѣ на Стригалевы деньги любовниковъ, брилліанты, экипажи, дома и, — какія гнусныя подробности страшнаго воображенія! — кормитъ его, какъ птицу, съ пальца, а онъ пищитъ, а онъ пишетъ кому-то крошечныя прошеньица, а Стригаль и Ко въ славѣ, Стригаль и Ко расширяютъ мастерскія, Стригаль и Ко богаты, Стригаль и Ко великодушны: они кормятъ Саранина по-царски — и одно спасеніе для Саранина отъ жены, отъ себя, отъ Стригаль и Ко — это уменьшаться, уменьшаться до микроскопическихъ размѣровъ и, превратившись въ пылинку, улетѣть на сквознячкѣ, — и всѣ здѣсь Передоновы, — и Стригаль, и Саранинъ, и его жена, — но прекрасенъ, но спасителенъ, но благороденъ одинъ только „сквознячокъ“.
Воистину, Сологубъ поэтъ сквознячка.
Въ „Навьихъ чарахъ“ радостныя дѣвушки идутъ тропою жизни — въ чаяніи „сквознячка“:
„Все идти, идти подземнымъ узкимъ, извилистымъ ходомъ. Невѣдомо куда.
И свѣтъ меркнетъ… Въ глазахъ туманъ…
Темнѣетъ.
И нѣтъ конца.
Жестокій путь!
И вдругъ оконченъ темный трудный путь!
Передъ сестрами открытая дверь. И въ нее льется, льется бѣлый смутный и торжественный свѣтъ освобожденія“.
„Сквознячокъ“, „открытая дверь“ — единственно сюда уходитъ Сологубъ отъ Передонова. Мы всѣ узники въ этомъ замкнутомъ мірѣ; покуда нѣтъ „сквознячка“, покуда „двери" не „открыты“, —
Мы плѣненные звѣри
Голосимъ, какъ умѣемъ.
Глухо заперты двери,
Мы открыть ихъ не смѣемъ.
Возлѣ этихъ „дверей“ разыгрывается вакханалія бытія, а не быта, Передоновщина всей жизни, а не какого-нибудь уголка ея:
Высоко поднимая колѣни,
Безобразные лѣшіе лаютъ,
И не ищутъ скрывающей тѣни,
И блудницъ опьянѣлыхъ ласкаютъ.
И внимая нестройному вою,
Исхудалые узники плачутъ,
И колотятся въ дверь головою
И визжатъ, и хохочутъ, и скачутъ.
И одна надежда на „сквознячокъ“, на „открытую дверь“, на „бѣлый свѣтъ освобожденія“.
Сквознячка жаждутъ всѣ Сологубовы герои, ибо всѣ они, юноши, дѣвы и дѣти, неизбѣжно и неизбывно Передоновы.
Прекрасна дѣвушка Елена и прекрасна жизнь ея, но и самая лучшая жизнь — Передоновщина, и самая лучшая жизнь недостойна человѣческаго я и, какъ бы Елена ни убѣгала отъ Передоновщины, ей не уйти, потому что Передоновщина субстанція міра, а не случайный признакъ, не атрибутъ.
— „Міръ весь во мнѣ. Но страшно, что онъ таковъ, каковъ онъ есть. Надо обречь его на казнь, и себя съ нимъ“.
И вотъ „сквознячокъ“: Елена умираетъ, и Сологубъ благословляетъ ее („Елена“).
У гимназистика Саши вся жизнь сплошная ласка, пятерки, похвальные листы, семья; но дѣтскимъ чутьемъ чуетъ онъ въ себѣ затаившагося Передонова и всей душой рвется на „сквознячокъ“:
— Но что бы тамъ ни было, какъ хорошо, что есть она, смерть-освободительница („Землѣ земное“).
Когда римскіе воины-Передоновы искрошили мечами беззащитныхъ дѣтей, — отрокъ Линъ сказалъ имъ:
— „Я не хочу жить въ такомъ презрѣнномъ мірѣ, гдѣ совершаются такія жестокія дѣла“ и восторженно ринулся къ освободительному „сквознячку“. („Чудо отрока Лина“).
Изголодавшаяся Дуня утѣшаетъ себя „сквознячкомъ“:
— „Хорошо, что есть смерть!“ („Утѣшеніе“).
А дѣвочка Рая, убившаяся съ четвертаго этажа, является послѣ смерти Митѣ Домоструку, какъ недотыкомка Передонову, и примиряетъ его съ міромъ, съ передоновщиной, съ недотыкомкой — обѣщаніями смерти:
— „Не бойся. Подумай, ничего этого не будетъ. Какъ легко“.
Дѣвочка Рая — вотъ доброе божество Сологубовой миѳологіи. Она любезна ему потому, что умерла.
„Если бы Раечка выросла, — думаетъ Митя, — была бы горничная, какъ Дарья, помадилась бы и косила бы хитрые глаза“, — то-есть попала бы въ область Передоновщины, сроднилась бы съ Недотыкомкой.
„Если бы она выросла“… То есть, если бы она жила. Значитъ, чтобы сдѣлаться Передоновымъ, чтобы сродниться съ Недотыкомкой, достаточно одного — жить. Жить не такъ или иначе, а вообще жить, быть, существовать, носить въ себѣ міръ.
Жизнь для Сологуба—фикція уже потому, что она — жизнь. Смерть для него — единая реальность. Смерть—мѣрило жизни.
Передоновщина смѣло и сильно противопоставляется Сологубомъ не другой какой-нибудь жизни, какъ думали критики „Мелкаго Бѣса“, — а, повторяю, смерти.
Сологубъ стыдитъ жизнь смертью, и дѣлаетъ это не по какимъ-нибудь теоретическимъ выкладкамъ, а по живому, искреннему, непосредственному чувству. Та страшная возможность, которую носитъ въ себѣ человѣкъ, прекратить навѣки этотъ постыдный, кошмарный, уродливый міръ „докучныхъ да злыхъ небылицъ“, гдѣ онъ очутился, — единственная занимаетъ Сологуба.
Какою кажется ему жизнь, мы знаемъ изъ „Мелкаго Бѣса“. Но смерть — ни разу не изобразилъ ее Сологубъ въ ея уродствѣ, въ ея безсмысленности, въ смрадности ея, — всегда въ ея благородствѣ и величіи. Онъ явно пристрастенъ къ смерти, какъ и всякіе другіе авторы къ своимъ положительнымъ героямъ.
Смерть единственный положительный герой Сологубова романа.
Гоголю говорили: вы изображаете Чичикова, Сквозникъ-Дмухановскаго, Держиморду. Гдѣ же ваши положительные герои?
И Гоголь указалъ на Кастонжогло.
Если бы Сологубу сказали: вы изображаете Передоновыхъ да Сарапиныхъ, — гдѣ же ваши положительные герои?
Онъ указалъ бы на смерть, на саранинскій „сквознячокъ“, на „открытую дверь“, на Домострукову Раю.
И указалъ бы съ благоговѣніемъ, съ восторгомъ, съ трепетомъ. Видя въ жизни сплошную Передоновщину, влюбленно и привѣтливо описываетъ онъ все, что имѣетъ касательство къ смерти:
„Медленно и сильно вонзила Елена въ грудь, прямо противъ ровно бившагося сердца, кинжалъ до самой рукоятки — и тихо умерла“.
Вотъ какими нѣжными словами говоритъ Сологубъ объ этой побѣдѣ единственнаго своего божества — Раи:
Маленькій Саша пошелъ на кладбище, прильнулъ къ материной могилѣ: „На неуловимо-краткое время слодостный и нѣжный восторгъ овладѣлъ имъ. Настала неизъяснимая теплота въ чувствахъ, словно пришла утѣшительница и низвела съ собою рай. Блѣдный, съ сіяющей и радостною улыбкою на губахъ, Саша еще ближе приникъ къ бѣлому кресту и широкими черными глазами смотрѣлъ передъ собою, мимо померкшаго для него міра“…
Даже паденіе маленькой дѣвочки на мостовую съ четвертаго этажа, и раскроившійся ея черепъ, и вытекшіе мозги, и кровь, и раздробленныя кости, умѣетъ Сологубъ встрѣтить улыбкой и привѣтомъ.
Всякій живущій — Передоновъ. Все, что живетъ, дышитъ, движется, развивается, чувствуетъ, — предается Сологубомъ въ липкіе когти Недотыкомки.
Самое Солнце — источникъ всякой жизни и всякаго роста, — кажется Сологубу какимъ-то страшнымъ и тусклымъ Передоновымъ, простершимся въ небесахъ.
Какимъ-то гигантскимъ мѣщаниномъ, распятымъ надъ нами, кажется оно Сологубу.
Еще никому не представлялось солнце смутнымъ, темнымъ и омрачающимъ, и только одинъ Сологубъ знаетъ, что, когда впервые появилось солнце: —
Смутились радостные боги,
Померкли свѣтлыя мечты.
По космологіи Сологуба, солнце не даритъ лучей, — оно ихъ крадетъ, и, какъ нѣкій божественный Передоновъ, оно похищаетъ отъ насъ „многоцвѣтный праздникъ жизни“:
Всѣ лучи похитивъ съ неба, лишь одинъ царить онъ хочетъ.
Многоцвѣтный праздникъ жизни онъ таитъ отъ нашихъ глазъ,
Въ яркой маскѣ ликъ свой кроетъ, стрѣлы пламенныя точитъ.
Этотъ вѣчный податель міровой жизни — просто какой-то небесный Передоновъ, и Сологубъ считаетъ его такимъ же мелкимъ бѣсомъ, какъ и уѣзднаго учителя:
Онъ сотворилъ, чтобъ поглотить,
Онъ равнодушно безпощаденъ,
Равно любить, равно губить
Превозносящихся и гадинъ.
Такъ и стоятъ они другъ противъ друга два грандіозныхъ Передонова — одинъ на небѣ, другой на землѣ, — и вѣчно между собою перекликаются, а мы, попавъ между ними, —„колотимся въ дверь головою, и визжимъ, и хохочемъ, и скачемъ“, и надѣемся на „открытую дверь“ и на „бѣлый свѣтъ освобожденія“.
Кромѣ акаѳиста Передонову, Сологубъ воспѣваетъ еще „Литургію Мнѣ“, и возглашаетъ горделиво:
Я — Богъ таинственнаго міра,
Весь міръ въ однѣхъ моихъ мечтахъ.
Но это только значитъ, что я и Передоновъ — одно и то же, — и какъ бы въ подтвержденіе этого Сологубъ разсказалъ намъ свою мудрую повѣсть о мальчикѣ Готикѣ („Два Готика“).
Съ этимъ мальчикомъ Готикомъ произошло странное приключеніе.
Онъ выглянулъ въ окно и замѣтилъ себя самого.
Другой точно такой же мальчикъ Готикъ тихонько крался изъ сада. Онъ пригибался, прячась за кусты, — вотъ шмыгнулъ за калитку, — исчезъ за деревьями, на тропинкѣ, что круто спускалась къ рѣкѣ.
Готикъ повѣрилъ, что онъ видѣлъ себя же самого, и рѣшилъ, что это онъ же самъ и ходилъ къ своей возлюбленной Селенитѣ, къ прекрасной царевнѣ Селениточкѣ, у которой
. . . дивный замокъ
Весь пронизанъ луннымъ свѣтомъ.
И берегъ свои ночныя хожденія къ Селенитѣ, какъ нѣкую тайну, и былъ готовъ даже пострадать за Селениту, принести себя въ жертву любви, — но потомъ оказалось, что это вовсе не онъ ходилъ къ Селенитѣ, а горничная Настя: она надѣвала его блузку и сапоги и отправлялась въ этой одеждѣ къ парнямъ.
Это, по Сологубу, значитъ, что я самъ, даже я, — не мѣрило міра, я тоже міръ, тоже Передоновъ, — не слѣдовало бы это забывать, говоря объ индивидуализмѣ Сологуба. Странный индивидуалистъ, который вѣчно про себя помнитъ, что вмѣсто его Я, можетъ оказаться горничная Настя. И когда я шепчу имя своей возлюбленной:
— Она Селениточка,
можетъ придти Передоновъ и перевести это такъ:
— А на селѣ ниточка.
И что хуже всего, — Передоновъ этотъ — самъ же Готикъ. Готикъ самъ приводитъ къ Селенитѣ — Недотыкомку.
Въ этомъ-то и суть, что Передоновъ — я, и что отъ Передонова я могу избавиться не соціальными реформами, не тѣми или иными преобразованіями міра, а только уничтоженіемъ міра. Когда Елена ощутила въ своемъ прекрасномъ тѣлѣ передоновщину, когда Саша ощутилъ передоновщину въ своей прекрасной душѣ, — они, чтобы уничтожить ее, не стали починять и передѣлывать міръ, не стали класть на него заплаты, а вышли изъ него. Міра все равно не передѣлаешь; въ мірѣ
Все на мѣстѣ, все сковано,
Звено къ звену.
Навѣкъ зачаровано
Въ плѣну, въ плѣну.
Это глупый Сарапинъ, когда сталъ уменьшаться, побѣжалъ искать новаго снадобья для того, чтобы увеличиться.
Мы же должны всѣ надежды возложить на „сквознячокъ“.
„Сквознячокъ“ единственное, къ чему приводитъ насъ этотъ типичнѣйшій изъ современныхъ писателей.