Тоненькая, какъ былинка, кудрявая, хрупкая, съ тонкими, длинными, очень красивыми ногами и немного неуклюжими отъ роста руками, четырнадцатилѣтняя Маруся зашла въ комнату кухарки Катерины и, сверкая огромными глазами, радостно сказала:
— Выглади мнѣ юбку, пожалуйста. Я сегодня иду въ циркъ, на дневное.
— Выгладить можно,—согласилась Катерина, тыча въ ротъ своему четырехлѣтнему сыну Ганькѣ край блюдца съ горячимъ чаемъ.
И такъ какъ радость переполняла доброе Марусино сердце, то Маруся рѣшила и на Катерину бросить лучъ-другой своего счастья.
— А ты Катерина, была когда-нибудь въ циркѣ?
— Нѣтъ, барышня. Не была. Гдѣ намъ ходить…
Маруся отъ ужаса и огорченія даже всплеснула розовыми тонкими руками.
— Да что ты говоришь?! Какъ же это такъ? Ну, это прямо таки невозможно! Уже такая большая, имѣешь даже сына, а въ циркѣ еще не была!
Катерина казалась полнымъ контрастомъ порывистой, пребывавшей въ вѣчномъ молитвенномъ экстазѣ, Маруси.
Она спустила сына съ колѣнъ и Исправлена опечатка: оапатично возразила:
— А чего я тамъ не видала, въ циркѣ этомъ?
— Да какъ же такъ можно говорить! Господи! Вѣдь, тамъ, понимаешь, люди подъ потолкомъ летаютъ… Лошадь, напримѣръ, бѣжитъ, а на нее человѣкъ ногами вскочитъ,—понимаешь, прямо на спину ногами,—перекувернется и перепрыгнетъ на другую лошадь! Вещи прямо непостижимыя! А клоуны! Они такіе смѣшные, что ужасъ.
И такъ какъ сердце ея все еще было переполнено радостью и любовью ко всѣмъ людямъ, она рѣшительно воскликнула:
— Знаешь, что? Я попрошу маму, чтобы она и тебя взяла въ циркъ. Мы только вдвоемъ, а у насъ цѣлая ложа. Хочешь, Катеринушка? Ну, соглашайся, ну, дуся!..
— Да чего тамъ хорошаго?—нерѣшительно возразила Катерина.—Ну, прыгаютъ люди и пусть себѣ прыгаютъ. Богъ съ ними.
— Но, вѣдь, ты же этого никогда не видѣла, Катеринушка? Ты подумай, какой ужасъ: оно есть, а ты его не видѣла!.. Я сейчасъ пойду попрошу маму.
Мама ломалась недолго.
— У тебя, навѣрное, не всѣ дома. Ну, кто же это по циркамъ съ кухарками ходитъ? Хотя, положимъ, разъ дневное, такъ не суть важно. Едва-ли кто изъ нашихъ знакомыхъ будетъ тамъ.
— Дай носикъ!
Маруся подпрыгнула, какъ собаченка, лизнула мать въ носъ, помчалась къ Катеринѣ, бросилась въ ея объятія и даже отъ избытка чувствъ обрушила тысячу ласкъ на голову серьезнаго, мрачно сопящаго Ганьки.
— Ѣдемъ, ѣдемъ! Воображаю, какъ ты будешь ахать, когда увидишь всѣ тамошнія чудеса! Ухъ! Я задохнусь отъ радости.
На извозчикѣ ѣхали втроемъ, и Маруся, сидя у матери на колѣняхъ, то-и-дѣло восторженно заглядывала въ глаза Катеринѣ.
— Дуся, Катерина! Я такъ за тебя рада, я такъ счастлива! Мамочка, подумай: она никогда не была въ циркѣ. Можно ли жить послѣ этого!?
И когда всѣ трое усѣлись въ широкую барьерную ложу, у Маруси совершенно пропала непосредственность воспріятія. Она уже не могла наслаждаться циркомъ, какъ раньше. Она собиралась переживать всѣ впечатлѣнія отраженными отъ Катерины. Если бы было можно, она помѣстилась бы внутрь Катерины, чтобы самой пережить ея первые волшебныя впечатлѣнія и восторги.
И она дрожала отъ нетерпѣнія и стонала, страдая отъ того, что представленіе не начинается.
И вотъ вышла толпа служителей въ красныхъ берейторскихъ костюмахъ, выстроилась въ два ряда. Заиграла музыка, и тяжелая, сытая лошадь съ плоскимъ сѣдломъ на спинѣ выбѣжала на арену. Вслѣдъ за ней выпорхнула наѣздница въ короткой юбочкѣ, разсыпалась цѣлымъ дождемъ воздушныхъ поцѣлуевъ, и, какъ нарядная бабочка, вспорхнула на сѣдло.
— Смотри, смотри,—шептала, дрожа отъ восторга, Маруся:—она, стоя, ѣдетъ. Она черезъ ленты перепрыгиваетъ!! Ты посмотри: она перепрыгиваетъ черезъ обручъ, а лошадь въ это время—черезъ барьеръ. Это очень трудно. Понимаешь?
Маруся ерзала на мѣстѣ, вертѣлась и все время заглядывала въ лицо спокойной монументальной Катерины.
— Нравится, нравится? — спрашивала она, вся дрожа.
— Ѣдетъ хорошо, — апатично согласилась Катерина.—Только куда же она это ѣдетъ?
— Какъ куда? Вотъ тутъ все и будетъ ѣздить по кругу. Это, вѣдь, очень трудно.
— Разъ трудно, чего жъ она, дурная, ѣдетъ?
— Ахъ, какая ты, ей-Богу, странная! Разъ было бы легко, никому и неинтересно. Неужели тебѣ не нравится? Ну, вотъ сейчасъ уже другой номеръ—музыкальные клоуны. Это ужъ тебѣ понравится! Смотри, на чемъ онъ играетъ: обыкновенныя сковородки, а онъ по нимъ палочками бьетъ, и выходитъ мотивъ. А это! Смотри-ка, смотри! Метла, обыкновенная метла, на ней бычачій пузырь, струна, и онъ играетъ. Видишь, совсѣмъ какъ скрипка.
— Да на скрипкѣ-то оно, пожалуй, лучше бы вышло,—съ сомнѣніемъ сказала Катерина.
— Такъ то же скрипка,—пойми ты. На скрипкѣ не штука сыграть! А на этомъ трудно. Ну, ты подумай: кто же на метлѣ будетъ играть?
— То-то же я и говорю, что не стоитъ,—лѣниво сказала Катерина, обращая глаза къ потолку:—Это что жъ тамъ такое за веревки понакручены?
— А это будутъ летающіе люди. Съ одной трапеціи на другую будутъ перелетать. Замѣчательно интересно!
Это была неблагодарная задача: Катерина тлѣла и дымила, какъ сырое полѣно, а Маруся дула на это полѣно во всю силу своихъ слабыхъ легкихъ, стараясь раздуть священный огонь удивленія и восторга.
— Ну, вотъ ты посмотри, вотъ эти акробаты… Одинъ вспрыгнулъ другому на плечи, перекувырнулся въ воздухѣ и попалъ на плечи третьему. Вѣдь, это же трудно. Ну, вотъ ты подумай: вѣдь, твой мужъ Николай этого бы не сдѣлалъ. Вѣрно, вѣдь?
— Упалъ бы,—согласилась Катерина.—Да и чего ему дѣлать? Слава Богу, въ зеленной служитъ, свой хорошій хлѣбъ имѣетъ. Кувырнись онъ такъ,—его хозяинъ въ три шеи за эти кувырки. Нѣтъ, онъ у меня мужикъ умный.
Бѣдная Маруся, какъ хрупкая птичка, раздавленная солиднымъ, спокойнымъ толстымъ полѣномъ, свернула головку на бокъ и умолкла, погасла до самаго конца представленія…
Подъ потолкомъ летали люди, на землѣ танцевали слоны. Катерина была спокойна, монументальна, поИсправлена опечатка: препрепрежнему, и только изрѣдка изъ устъ ея вырывались тяжелыя грузныя слова:
— И чего еще люди выдумаютъ!
Мать Маруси тоже заинтересовалась борьбой этихъ двухъ началъ: восторженнаго, вдохновеннаго Марусинаго и желѣзобетоннаго, грузнаго, соннаго Катерининаго.
Она, со своей стороны, сдѣлала попытку зажечь Катерину.
— Ну, ты посмотри: слоны танцуютъ. Могла ты себѣ представить, чтобы слоны танцовали? А?
— Да, не слонячье это дѣло,— со вздохомъ соглашалась Катерина. — Нешто возможно? А что, барыня, ежели я къ обѣду пирожки сдѣлаю съ ливеромъ? Ничего?
— Ну, братъ, тебя не проберешь ничѣмъ,—подумала мать и, погладивъ угасшую дочь по худенькому плечу, сочувственно предложила:
— Можетъ, устала? Домой хочешь?
— Что жъ… пойдемъ домой,— вяло вздохнула Маруся.—Тутъ осталось одно только отдѣленіе. Не стоитъ его смотрѣть.
Послѣ обѣда зажгли елку.
Огромное пышное дерево, съ верху до низу унизанное сверкающими картонажами и игрушками, сіяло сотней разноцвѣтныхъ электрическихъ лампочекъ, спрятанныхъ между густыхъ, разлапистыхъ вѣтокъ.
Гости, войдя въ гостиную, ахнули отъ восторга.
— Чудно! Чудно! Маруся тебѣ нравится?
— Да… нравится,—неохотно промямлила увядшая, угрюмая Маруся.
— Что-то она это безо всякаго восторга сказала,— засмѣялась мать. —Впрочемъ, она у меня уже дѣвочка большая, и елкой ее не очень-то поразишь.
— А привести сюда малютку, такъ, вѣдь, малютка остолбенѣетъ!—подхватилъ толстый господинъ съ огненнымъ носомъ.
— Нѣту маленькихъ,—усмѣхнулась хозяйка дома.— Богъ не посылаетъ. А ты знаешь, что, Маруся?.. Приведи сюда Ганьку! Это сынишка нашей кухарки,— объяснила она огненноносому. — Пусть онъ полюбуется.
Угасшая Маруся вдругъ снова вспыхнула и помчалась на кухню.
Крохотный человѣкъ Ганька въ розовой рубашкѣ и сѣрыхъ штанахъ до пятъ стоялъ, окруженный толпой взрослыхъ, и, сосредоточенно сопя, глядѣлъ на елку.
И все цвътные огни и картонажи отражались въ его выпуклыхъ сѣрыхъ глазахъ, а самъ онъ маленькій на неувѣренныхъ ногахъ, напоминалъ сѣрую мышку среди огромныхъ львовъ и тигровъ.
Но онъ стоялъ мужественно, безо всякаго страха и смущенія, поддерживаемый сзади у затылка за рубашку большой, сильной, пахучей рукой Марусиной мамы.
— Ну, что, Ганя, нравится тебѣ елка? — допрашивала его Марусина мама, склоняясь къ нему своимъ великолѣпнымъ станомъ.—Хорошая елка? Нравится?
И всѣ гости, тѣшась его оцѣпенѣлымъ видомъ тоже наклонялись къ нему и, перебивая другъ-друга, спрашивали:
— Ну, что, Ганя, хорошая елка?
— Ну, чего-жъ ты молчишь, Ганечка?—нетерпѣливо трясла его за загривокъ, какъ кошка котенка, Марусина мама.—Хорошая елка? Нравится?..
Ганя поднялъ на нее выпуклые осмысленные глазенки и, пощурившись немного, сказалъ увѣренно и вѣско, самымъ солиднымъ баскомъ:
— Нѣ, не нравится.
Всѣ ахнули, сдвинулись ближе.
— Ганечка! Ну, что ты такое говоришь, подумай!.. Такая елка и вдругъ тебѣ не нравится. Ну, почему она тебѣ не нравится? Ну, скажи?
Ганя опустилъ голову, посопѣлъ немного и сказалъ полузадумчиво, полусмущенно:
— Паршивая елка!
— Ахъ, дрянь мальчишка! — съ краской негодованія на щекахъ воскликнула хозяйка и дернула своей бѣлой душистой рукой Ганьку за загривокъ,—Подумаешь, эта елка ему не нравится! Много онъ елокъ видѣлъ на своемъ вѣку! «Не нравится!».
— Просто дуракъ,—печально сказалъ господинъ съ огненнымъ носомъ.—Пусть проваливаетъ къ себѣ на кухню.
— Маруся, уведи его,—скомандовала мать, оттолкнувъ Ганьку, солиднаго, спокойнаго, серьезнаго.
Маруся схватила Ганьку за загривокъ, гдѣ начинался воротъ розовой рубашки, и повлекла, какъ кошка своего котенка, къ выходу.
— До свиданья,—сказалъ на прощанье Ганька спокойнымъ, увѣреннымъ басомъ.
Кухня…
За столомъ сидитъ мужъ Катерины—Николай—и, кряхтя, прихлебываетъ чай.
Катерина сидитъ противъ него, и на лицѣ у нея написано столько изумленія, столько трепета, что посмотри на нее въ эту минуту Маруся,—она осталась бы довольна.
Катерина даже не говоритъ,—она только ахаетъ.
— Ахъ, ты жъ, Господи! Вѣдь поди жъ ты, а?
— Вотъ тебѣ и поди жъ, — подмигиваетъ Николай любуясь на ея остолбенѣлое удивленіе.
— Ахъ, ты жъ, чудеса, да и только!
— Вотъ тебѣ и чудеса.
— Это жъ что жъ такое будетъ, а?
— Вотъ тебѣ то и такое.
— Да какъ же это вышло?! Разскажи еще, помельче, разскажи, какъ и что.
— Вотъ тебѣ, какъ и что. Приходитъ, значитъ, вчера къ моему хозяину наша Агаѳья, руки этакъ въ боки, да и стала рѣзать: «Наплевать,—говоритъ, — мнѣ на вашу службу! А если,—говоритъ,—Панька у меня изъ сундука кремовые платки таскаетъ, такъ это ужъ,—говоритъ,—извините… Такого, — говоритъ,—закону нѣтъ!». Плюнула и ушла!
— Ушла?!
— Ушла. Такъ вотъ—плюнула и ушла.
— Это что жъ такое будетъ?!—даже застонала отъ удивленія и трепетнаго ужаса Катерина.
— Вотъ тебѣ и что.
А въ углу, за сундукомъ, сидитъ Ганька. На колѣняхъ у него раскрыта коробка отъ гильзъ, а въ ней такія богатства, передъ которыми и у пушкинскаго слѣпого рыцаря забила бы слюна: колпачокъ отъ аптечной бутылки, колесико шпоры, дохлый, совсѣмъ изсохшій майскій жукъ и довольно-таки заржавленное стальное перо.
Ганьки не узнать… Куда и солидность его дѣвалась. Глаза широко раскрыты, блистаютъ восторгомъ, а изъ отверстаго рта тоненькой ниточкой тянется прозрачная слюна.
Въ это время на кухню зачѣмъ-то заходитъ сама барыня. Между прочимъ, она отдаетъ распоряженія на счетъ ужина, но Ганька прекрасно понимаетъ, что дѣло не въ томъ… Просто она пришла похвастать чудесной оберткой отъ карамели, прилипшей къ каблуку ея открытой щегольской туфли…