Первоначальная история крестьянства. Сельское население Киевской Руси. Сельское население Киевской Руси не было сословием в современном смысле этого слова. Это была общественная группа, довольно резко отграниченная от других социальных элементов специальными занятиями и имущественным положением. Она делилась на две категории: свободную и несвободную. Лица, принадлежавшие к первой, назывались „людьми“, „смердами“. Несвободную группу составляли рабы (см. холопы). Термин „смерд“ употребляется и в Летописи и в „Русской Правде“. Несомненно, это самая многочисленная группа населения. Но кто такие смерды? — В исторической литературе существует по этому поводу разногласие. Владимирский-Буданов видит в смерде „княжого человека“. Он сидит на княжеской земле и связан с князем определенными финансов. и хозяйственными отношениями. Однако, с этим согласиться нельзя. Суждение Владимирского-Буданова основано на не совсем правильном толковании некоторых статей „Русской Правды“. Несомненно, более прав Сергеевич, считая их свободными людьми. Хозяйственное положение смердов было различное. Одни занимались охотой и рыболовством. Другие — земледелием. Земледельцы были в то же время и землевладельцами. В Летописи упоминаются „смердьи села“, т. е. усадьбы с пахотной землей и другими угодьями. Смерды жили отдельными территориальными союзами — „вервями“ (см.). В правовом отношении смерды пользовались неограниченной правоспособностью и дееспособностью наравне с княжеской дружиной. Но были и существенные отличия: 1) за убийство смерда платилась только „простая вира“, 2) честь „княжа мужа“ была сильнее ограждена чести „смерда“: при истязании смерда платили три гривны продажи, а при истязании „огнищанина“ вчетверо больше; 3) при отсутствии сыновей наследство смерда считалось выморочным и поступало в распоряжение князя, за выделением только части незамужним дочерям. Будучи мелкими хозяевами, смерды жили своим трудом и сильно страдали как от набегов кочевников, так и от княжеских усобиц. Для поддержания своего хозяйства они делали заем, за который во дворе кредитора должны были отрабатывать проценты, впредь до уплаты долга. Смерды, сделавшие заем, назывались „закупами“. Впрочем, Сергеевич, вопреки Ключевскому, видит в „закупничестве“ не договор займа, а только найма, с чем трудно согласиться. Закуп временно лишался своей правоспособности и дееспособности, но закон не лишал его своей защиты. Кредитор не мог обидеть закупа, бить его „не про дело“, увеличить размеры его ссуды и уменьшить земельный участок, предоставленный в его пользование; точно так же он не имел права переуступить его третьему лицу. Если же закуп уходил до расплаты с кредитором, то это влекло за собой рабство. Однако, закон допускал временные отлучки для поиска денег на уплату займа и для принесения жалоб князю. Помимо этого, вела к рабству и кража, совершенная смердом, если только господин уплачивал стоимость украденного. Для развивавшегося крупного землевладения было крайне важно иметь возможно большее количество рабов. По словам еп. Серапиона, сильные люди „имы имения не насыщашеся“, и, кроме того, „свободные сироты порабощают и продают“. Таким образом не мало смердов стало рабами. Окончательный удар самостоятельному положению смердов был нанесен татарским нашествием. Лишенные всего земледельческого инвентаря, смерды были принуждены итти на земли частных владельцев, духовных и светских, и становились арендаторами их земель и с их помощью устраивали свое хозяйство. Некоторым из них удалось осесть на землях же смердов, в качестве подсуседников и подворников. Становясь участниками мелкого хозяйства, одни из них, отдавая ему свой труд, за это пользовались долей из ежегодного урожая. Другие же получали только содержание. Дальнейшее ухудшение положения сельск. насел. совершалось под влиянием роста крупного землевладения. Мелкие хозяева не выдерживали с ним конкуренции и отказывались от самостоятельного ведения хозяйства. В том же направлении действовал и процесс „окняжения“ территории, благодаря чему население, даже удержавшее в своих руках мелкую собственность, превратилось в держателей княжеской земли. Так наметилось два разряда среди сельского населения: один из них жил на землях бояр, духовенства и князей, как частных собственников; другой жил на государственной территории. Первый в повинностном отношении состоял в зависимости от частного землевладельца и князя, как носителя государственных прав. Второй разряд имел дело только с князем, как с верховным собственником всей территории. Это были так называемые „черные люди“. В течение XV и XVI вв. количество „черных людей“ постепенно стало сокращаться. Князья, раздавая земли на правах поместья (см.), в целях организации военно-служилого класса, довольно широко пользовались этими свободными „черными“ землями, и благодаря этому постепенно исчезало свободное крестьянство. В XVII в. последнее уцелело только на севере России.
Происхождение крепостного права. Большая часть сельского населения в XVI в. жила уже на частно-владельческих землях, духовных и светских, и довольно скоро очутилась в крепостной зависимости от землевладельцев. Такая перемена в положении К. совершилась не сразу. К. — первоначально только арендатор частно-владельческ. земли. При найме земли К. заключал с помещиком арендный договор, называвшийся „порядной грамотой“. Договоры сначала были устные, но впоследствии стали письменными. Наиболее ранняя грамота относится к 1544 г. Арендный договор заключался или от имени одного лица, семьи, или целого товарищества. Содержание такого договора заключалось в следующем. Прежде всего в нем упоминался тот, кто рядился в К. (се яз Акул Васильев… да (с) своими детми… порядилисе есми). Затем упоминалось то лицо, которому рядились. К. садились жить „за церковью“, „за монастырем“, у старосты и К. такой-то волости или прихода. Далее определялись название, качества и величина арендуемого участка. Обыкновенно арендная сделка совершалась на небольшие участки земли, напр. треть обжи, пятину обжи, половину деревни, шестую выть. Порядная грамота заключалась на определенное количество лет: три года, пять, десять, двадцать лет. Тут же перечислялись условия аренды. Арендатор обязывался „меж не спустити“, „орати и сеяти“ и „пар парити“, и „сено косити“, и „огороды городити“, и „гной на землю возити“, „не запустошити никоторого места“. Иногда на арендатора возлагалась обязанность возвести новые постройки, „поставить по избе трех сажен с локтем, да (по) клети, да (по) хлеву с сенником, да по мылне (бане)“, „поставить в те урочные лета изба новая, да клеть с подклетом, да хлев и покрыть те новые хоромы соломою“. Затем перечислялись повинности в пользу землевладельца. Они заключались в платеже оброка и отправлении барщины. Оброк был натуральный и денежный. Первый решительно доминирует в первой половине века. Второй занимает видное место в порядных грамотах второй половины века. Оброк вносился разного рода сельскохозяйственными продуктами, как-то: рожью, ячменем, овсом, курами, яйцами, маслом, иногда рыбой. Вообще он разнообразился до крайности. Помимо оброка, К. были обязаны „на дело на монастырское ходити“, „изделье монастырское делати“. Относительно арендуемого участка К. обязывались „пашни пахати, и поле огородити и пожни росчистити“. Кроме того, порядчик обязывался „всякие государевы подати с волостными людьми платити вместе“. Иногда, при заключении порядных, рядившееся лицо получало льготу как в платеже государственных повинностей, так и в платеже владельцу земли. Освобождались иногда в виде льгот и от барщины, — „а жити нам в льготе на той деревне… вперед четыре года… и в те нам льготные лета… монастырского никоторого дела нам не делати“. Обыкновенно в порядную грамоту вписывались также условия о ссуде и подмоге, так как редкий порядчик мог приступить к заведению своего хозяйства без материальной помощи со стороны землевладельца. По существу между подмогой и ссудой нет никакой разницы. Это — или беспроцентный долг, погашавшийся самым фактом выполнения арендных условий: расчистки пашни, постройки хором, или процентное обязательство. И та и другая могла выражаться „в денежном займе“, „в семенах“, „в хлебе“[1] Денежная ссуда называлась „серебром“, хлеб, отданный в ссуду, „насопом“. Размеры денежной ссуды сильно колебались (напр., полтина, два, пять рублей и друг.). Сплошь и рядом барщинные работы являлись одним из средств уплаты процентов по долговым обязательствам. Кроме того, порядчик представлял за себя поручителя в том, что „будет жить во К., землю пахать и двор строить, новые хоромы ставить, а старые починивати, жить тихо и смирно, и никаким воровством не воровать и не стяжати“. В случае неисполнения этих условий поручители платили неустойку. По окончании срока аренды, К. мог уйти от землевладельца при условии выполнения всех лежавших на нем государственных повинностей и частновладельческих обязательств. Таковы условия крестьянской аренды. Нельзя не признать их довольно тяжелыми. Необходимость уплачивать „ссуду“ при выходе и „пожилое“ за все прожитые года привела к тому, что ссуда явилась источником крестьянской крепости, от которой освободиться законным путем было совершенно невозможно. В связи с ростом крестьянской задолженности создается так называемый институт „старожильства“. Долг делал К. „старинным“. Эти-то старожильцы уже в XV в. считались крепкими земле: собственники смотрели на них, как на людей, потерявших право выхода. Обыкновенно старожильцем считался тот, кто прожил на одном месте 10 лет (Владимирский-Буданов, Ключевский). Дьяконов не находит возможным определить срок, по истечении которого К. становился старожильцем, хотя по аналогии с западно-европейским и византийским правом предполагает, что в XV—XVI в. уже выработался срок, по которому определялось „старожильство“. По существу на этой же точке зрения стоит и новейший исследователь вопроса о старожильцах — П. Е. Михайлов. Разница между ним и Дьяконовым та, что последний образование юридической давности ставит в связи с задолженностью, с чем Михайлов не может согласиться. По его мнению, „старожильцы“ — не самые бедные, а, наоборот, наиболее зажиточные К. Вполне понятно, почему землевладельцы раньше всего стремились их оставить за собой, путем воспрещения им права выхода. Итак, старина возникала в силу юридической давности. С появлением писцовых книг старина стала определяться уже по ним. Старожильство — явление, свойственное не только землям частно-владельческим, но и государственным. Но старожильство „черных К.“ влекло за собой прикрепление к „тяглой“ общине; старожильство частно-владельческих К. прикрепляло их к помещику.
Крепостное право с момента его возникновения носило характер личной зависимости. Это зависело отчасти от ответственности помещика за исправное поступление податей, отчасти вследствие появления так называемого „кабального холопства“. Кабальное холопство возникло в половине XV в. В XVI в. оно довольно распространенное явление. Возникло оно из договора займа. Свободное лицо делало заем, выдавало от себя кабалу служилую, с обязательством „за рост служити“ во дворе кредитора. Кабальное холопство — юридическое состояние временного характера. Сначала оно прекращалось по уплате долга, но по указам 1 июня 1586 г. и 25 апреля 1597 года, независимо от размера долга, оно стало пожизненным. Если холопы пожелают уплатить долг, то господа имеют законное основание отказать им в этом. Кабальные холопы состояли при дворе кредитора. Они были обязаны исполнять его приказания и работать на него. Бывали примеры, когда они в XVI в. сажались на пашню и обрабатывали землю.
Положение К., взявшего ссуду и обязанного за нее отрабатывать процент, по своей экономической зависимости приближалось к положению кабального холопа. Сами владельцы не видели особенной разницы между юридическим состоянием кабального холопа и должника К. И тот и другой были должниками, связанными обязательной работой на помещика. Обязательная же ответственность помещика за платежи податей давала ему право не только на личность, но и на имущество К., открывала полную возможность для вмешательства в крестьянское хозяйство. Создавшиеся социально-экономические условия лишали К. возможности „законным путем“ выйти из „крепостной неволи“. Вследствие этого К. или посредством так называемого „своза“ переходят к другому помещику с переводом старого долга на нового помещика, или бегством разрывают сложившиеся отношения. К. бегут на южные и восточные окраины. Уменьшение населения в центре было огромное: к концу XVI в. в московском уезде оставалось только 25% крестьянских дворов в сравнении с началом века. Значительный процент убежавших можно отметить по писцовой книге тверских владений князя Симеона Бекбулатовича, сост. в 1580 г. Общее число крест. населения по „писцовой книге“ 2.217 ч. На это число приходилось 306 выходов К.; при чем только в 53 случаях К. вышли „законно“, в 188 случаях были вывезены, в 32 выбежали, в 16 случаях „сбегли беззвестно“, в 11 „сошли беззвестно“, в 6 скитались. В Новгородской области многие погосты и волости совершенно опустели. Конечно, уходившие К. не всегда бежали так легко на окраины. Иногда они переходили на земли крупных вотчинников, имевших возможность предложить К. льготы в платеже государственных и частных повинностей. Это на некоторое только время облегчало их положение. Но, конечно, не надолго. Старая кабала заменялась новой, и жизнь у нового владельца ничем не отличалась от жизни у прежнего собственника. От этого бегства К. особенно страдали интересы мелких и средних землевладельцев. Лишенные рабочих рук, они не могли правильно отбывать возложенные на них государственные повинности. Ослабление боевой готовности военно-служилого класса и уменьшение финансовых поступлений, благодаря запустению земель, заставили правительство принять меры против выхода и бегства К.
Меры против перехода К. Отдельные меры против перехода К. принимались и раньше. Еще в удельное время в княжеских договорах довольно часто встречается выражение: „промеж себя не принимать в свои уделы письменных, численных и тяглых людей. Этим сокращалась свобода перехода из одного удела в другой. Помимо этого, и в пределах самого княжества иногда запрещалось землевладельцам принимать старожильцев. Иногда в виде исключительной льготы князья жаловали землевладельцам право не выпускать из-за себя К. Такие грамоты были получены при Василии Темном Троице-Сергиевским монастырем по отношению к его вотчинам в 2 уездах: бежецком и углицком. Иногда князьями устанавливался срок отказа К. Так, Ферапонтов и Кирилло-Белозерский монастыри должны были отказывать К. только в Юрьев день осенний, а не „межень лета“ и „всегда“, или „о Рождестве Христове и о Петрове дне“. Эти грамоты допускали выход К. только при условии уплаты долга, „а коли серебро заплатит, тогды ему и отказ“. Несмотря на отдельные ограничения, огромная масса сельского населения пользовалась правом свободного перехода. Судебники 1497 и 1550 г. устанавливали, как общее правило, выход только раз в год, за неделю до Юрьева дня осеннего и неделю после него. Вводя этот обязательный срок, законодатель обставил крестьянские выходы такими условиями, что они должны были или значительно сократиться, или совсем прекратиться. При выходе К. платил по 1-му Судебнику „пожилое“ за пользование двором в лесистых местах по полтине, в безлесных по рублю за четыре года, по 2-му Судебнику несколько более. При сокращении срока пользования двором уменьшалось и „пожилое“. Конечно, „пожилое“ взималось только в том случае, когда К. селился уже в готовом дворе. От уплаты „пожилого“ освобождались только К., продавшиеся в холопы. Если лицо, продавшееся в холопы, хотело воспользоваться посеянным хлебом, то оно должно было заплатить все подати; в противном случае оно лишалось всего урожая. Эти условия были довольно стеснительны. Закон предписывал собирать „пожилое“ с „ворот“ дома хозяина. Но землевладельцы взыскивали пожилое и в большем размере, чем было назначено по закону. Помимо этого, необходимость уплатить все долговые обязательства, лежавшие на К., делала выход почти невозможным. Затем, сверх „пожилого“, К. платили еще за „повоз“ по 2 алтына с двора. Судебники говорят только о законном отказе. Они молчат о К., вышедших не в срок. Поэтому некоторые из исследователей предполагали (Костомаров), что искать таких К. было нельзя, так как еще не было прикрепления к земле. Но это опровергается фактами. Сохранилось не мало известий об исках против лиц, которые вывезли К. „за себя сильно, не по сроку, без отказу и беспошлинно“. Эти иски оканчивались в пользу челобитчиков, хотя, быть может, не всегда приводились в исполнение. Правила Судебников о крестьянском переходе сохраняли свою силу до конца XVI в. На почве незаконного вывоза и своза К. возникало немало исков. Чтобы как-нибудь их урегулировать, правительство царя Федора опубликовало 24 ноября 1597 года указ, который явился началом ряда мер, направленных, в интересах служилой массы, против перехода К. По смыслу указа 1597 г., если К. выбежали из поместий и вотчин бояр, дворян, приказних людей, детей боярских и из-за всяких людей, а также из патриарших, митрополичьих, владычних и монастырских вотчин за 5 лет (до нынешнего указа), и если в это время владельцы поместий и вотчин чинили или вчинят по судам иски о беглых К., то „давати суд и сыскивати накрепко всякими сыски и по суду и по сыску тех беглых К. с женами и с детми и со всеми животы возити назад, где кто жил“. Если К. выбежали раньше 1592 г. „лет за шесть, и за семь, и за десять, и болши“ (до 1597 г.), и владельцы поместий и вотчин не вчинили о них иска, то на таких К. суда не давать и назад их не вывозить. Этим устанавливалась 5-летняя давность для исков о беглых К. Другого смысла этот указ не имел, и тщетны попытки историков (Карамзин и др.) толковать смысл указа в том, что за пять лет был издан указ, отменявший Юрьев день. Этот указ не остановил ни бегства, ни своза К. Тогда указом 21 ноября 1601 г. запретили своз К. крупным землевладельцам духовным и светским, дворцовым селам и „черным“ волостям московского уезда. В других уездах низшие служилые люди могли вывозить „промеж себя“, как того требовал указ, но одному человеку не более двух К. от каждого землевладельца. Указ был сначала издан на один год. В 1602 г. он был опять повторен с прибавлением запрещения противиться землевладельцам законному вывозу К. Юрьев день, как срок вывоза, упоминается в обоих указах. Больше этот указ не повторялся. Можно думать, что право своза становилось опять неограниченным. Указ 1597 г. сохранял свою силу до указа 1607 г. царя Шуйского, которым устанавливалась 15-тилетняя давность и штраф за держание беглого. Впрочем, этот указ сторонники прикрепления отвергают, как подложный. Считать его таковым, однако, нет никаких оснований. 15-летняя давность просуществовала недолго. С воцарением Михаила состоялся боярский приговор, по которому „на беглых К. во крестьянстве велено суд давати до челобитья за 5 лет, а дале пяти лет на беглых К. во крестьянстве суда давать не велено“. Так представляется в настоящее время картина генезиса крепостного права.
Научные теории о происхождении крепостного права. Вопрос о происхождении крепостного права давно трактовался в литературе. Долгое время исследователи приписывали установление крепостного права инициативе правительства. В сторону закрепощения сельской массы правительство толкали интересы государственного хозяйства и служилого землевладения. В виду этого правительство прекратило переходы К. Поэтому крепостное право с самого начала своего возникновения было институтом поземельной крепости. Виновником указа о прикреплении считался Борис. Хотя самый указ о прекращении переходов до нас не дошел, тем не менее, на основании смысла указа 1597 г., предполагали, что такой указ был издан в 1592 г. Эту мысль высказал еще Карамзин, ее держался и Соловьев. Сторонником юридической теории происхождения крепостного права был и Чичерин. По его мнению, государство поступило превосходно, закрепостив К. При условии сохранения свободы крестьянских переходов была бы невозможна культурная деятельность правительства. Так же подходил к крепостному праву и Беляев. Крепостное право было исключительно прикреплением к земле. Появление элементов личного закрепощения, власти над личностью, относится лишь к последней четверти XVII в. Относительно времени прикрепления Беляев расходится с сторонниками юридической теории. По его мнению, на основании указа 1597 года нельзя говорить об издании указа о прикреплении в 1592 г. Мысль безусловно верная. Сам Беляев полагает, что такой указ был издан не ранее 1590 г. Юридической теории придерживается и Энгельман, давший только несколько иное обоснование. По его мнению, правительство указом 24 ноября 1597 г. лишь признало незаконными выходы К., ушедших после 1592 г. и записанных в писцовые книги 1590—1592 г. Наиболее энергичным сторонником юридической теории является Сергеевич. Только указ об общем прикреплении Сергеевич относит к началу царствования Федора Ивановича. Впоследствии свою точку зрения Сергеевич стремился точнее обосновать при критике теории Ключевского. Еще до последнего юридическая теория встретила робкие возражения со стороны Погодина. Ключевский дал совсем иное объяснение происхождения крепостного права. Он считает его продуктом не деятельности государства, а следствием неудачно сложившихся для К. бытовых условий. Считая, что „поземельное прикрепление“ и „крепостное право“ — два различных состояния, Ключевский объясняет происхождение крепостного права развивавшеюся в XVI веке задолженностью К. Государственная власть лишь закрепила законом те отношения, которые раньше создавались между помещиками и К. Законодательная формулировка юридического состояния К. появляется только в Уложении 1649 г. К., садясь на землю в качестве арендаторов, брали „ссуду“: это явление общераспространенное. Она же стала источником крестьянской крепости. К. не мог уйти от своего хозяина до уплаты долга, хотя бы срок аренды окончился. Ссуда сближала хозяина с состоянием кабального холопства. Особенно это было заметно в XVII в., когда „порядная грамота“ заменяется „ссудною записью“. Благодаря этому, крепостное право с самого его возникновения носило резко выраженный личный характер. Сергеевич подвергает теорию Ключевского жестокой критике. Он проводит резкое различие между „порядной грамотой“ и „служилой кабалой“. Поэтому не может быть и речи о сближении крестьянства с кабальным холопством посредством служилой кабалы. Не только в законодательстве XVI в., но и в Уложении 1649 г. проводится разница между этими двумя состояниями. Сергеевич также отрицает влияние задолженности К. на их прикрепление. Если К. брал „ссуду“, то это был только заем, за который платили проценты. Право выхода она не стесняла. Землевладельцы также не имели права возвращать к себе К., не уплатившего ссуды. За ними оставалось право предъявления иска об убытках. Но это обстоятельство нисколько не препятствовало переходу К. до момента издания общего закона об их прикреплении. Такое отношение к теории Ключевского было почти единичным в литературе. Историография развивалась по пути, указанному Ключевским. Особенное значение имеют труды Дьяконова. Разделяя вслед за Ключевским мнение о влиянии задолженности на генезис крепостного права, Дьяконов отметил институт старожильства, ставший источником крестьянской крепости и развивавшийся с середины XV до середины XVI в. Старожильство возникло на почве задолженности, поэтому оно могло служить фактической основой прикрепления, но отнюдь не было им самим. К теории Ключевского примкнул и Лаппо-Данилевский. Срединное положение между двумя теориями занял Владимирский-Буданов. Признавая доказанным тяжелое положение крестьянской массы, он в то же время не находит возможным сделать его основой крестьянской крепости. Вслед за Сергеевичем Владимирский-Буданов отрицательно относится к мысли Ключевского о влиянии кабального холопства на издельное крестьянство. По его мнению, прикрепление возникло в силу давности или старожильства. Это санкционировалось отдельными сепаратными указами. Поэтому не было нужды в издании общего закона о прикреплении. Впервые это появляется в Уложении 1649 г. Выдвигая старожильство, как основу крестьянской крепости, Владимирский-Буданов не соглашается с Дьяконовым относительно самой природы старожильства. Как в литовско-русском праве, так и в Московском государстве старожильство возникло на почве давности. После появления трудов Дьяконова, Сергеевич снова вернулся к вопросу о генезисе крепостного права. Он признал теперь и ухудшение экономического положения К., и развитие сельско-хозяйственной культуры на частно-владельческих землях, и рост налогов, и систему фермерского хозяйства. Все это признаки тяжелого положения К. Одновременно с этим заметна тенденция увеличения барщинного труда. Развиваются переходы на земли крупных землевладельцев. Финансовая политика правительства влекла за собой увеличение налогового бремени. Дав довольно верную бытовую картину жизни крестьянства в XVI веке, Сергеевич, однако, все же считает правильной свою прежнюю точку зрения на вопрос о происхождении крепостного права.
К. в XVII веке. Отмена урочных лет. В XVII в. юридическое положение К. значительно изменяется. Землевладельцы добиваются отмены урочных лет. Инициатива шла со стороны мелких и средних землевладельцев, которые не выдерживали конкуренции крупного землевладения. К. уходили на земли „сильных“ людей, и вернуть их оттуда не было никакой возможности для мелкого и среднего дворянина. Благодаря отсутствию рабочих рук, их хозяйство не развивалось. Существование урочных лет не позволяло помещикам возвращать на прежние места беглых К. К тому же некоторые крупные землевладельцы обнаруживали тенденцию получить право отыскивать беглых на более долгие сроки в виде исключительной привилегии. В 1613—14 г. Троицко-Сергиевский монастырь добился для себя 9-летней давности. Затем отдельными сепаратными указами для дворцовых сел, посадов и черных волостей давность устанавливалась в 10 лет. Служилые люди были недовольны такими льготами и жаловались, что у них троицкие власти вывозят „их старинных людей, которые жили за ними лет двадцать и больше“. Дворяне тогда стали хлопотать об удлинении срока „урочных лет“. Указом 1637 г. их желания были удовлетворены. Решено было „на беглых К. во крестьянстве суд давати против тех указных лет, за сколько лет Троицко-Сергиева монастыря властям на их монастырских на беглых во крестьянстве суд давати велено“. В 1639 г. эта льгота была распространена и на иноземцев. Дворяне однако этим не удовольствовались и стали хлопотать о полной отмене „урочных лет“. В 1641 г. они жаловались, что „сильные люди собирают к себе беглых К., берут на них ссудные записи и не выпускают“. Виноваты в этом урочные лета. Ответом было установление исковой давности в 10 лет для К. убежавших и 15 лет для К. вывезенных. В 1645 г. служилые люди разных городов подали новое челобитие об отмене „урочных лет“, ибо они „от служб обедняли и одолжали великими долги и конми опали, а поместья их и вотчины опустели и домы их оскудели и разорены без остатку от войны и от сильных людей“. Под влиянием этого челобития правительство приступило к переписи населения, решив эту перепись сделать источником крестьянской крепости. Для этой цели в 1646 г. был составлен „писцовый наказ“. При этом „сильные люди“ получили некоторые льготы. К., вышедшие за 10 лет и ранее, должны были быть записанными за старыми помещиками. Однако, вопрос об отмене „урочных лет“ все еще не был решен. На соборе 1649 г. провинциальное дворянство снова повторило свою просьбу об отмене „урочных лет“. На этот раз его желание было исполнено, и „урочные лета“ в Уложении 1649 г. были отменены. Уложение, отменив „урочные лета“, назначило штраф в размере 10 р. в год за пристанодержательство одного беглого К. Однако, бегство продолжалось, и удержание беглых было широко распространено. В виду этого увеличивались наказания „за прием и пристанодержательство беглых людей и К.“. Указ сент. 13 дня 1661 г. грозил „приказчикам кнутом, чтобы (иным) впредь не повадно было“, если удержание беглого было сделано без согласия помещика. В противном случае отвечает землевладелец: кроме штрафа в 10 р. за прожитые года, беглый возвращается еще домой с придачей собственного К. со всем имуществом. В 1664 г. количество „наддаточных“ людей было увеличено до 4. Указ 31 августа 1681 г. возвращался к началам „Уложения“ и велел „наддаточных К. за беглого К. не править“. Но действие указа оказалось непродолжительным. Указ 14 марта 1683 г. увеличил штраф за удержание беглого до 20 руб., но „вместо наддаточных людей“. Однако, указом 23 марта 1698 г. снова восстанавливалось отмененное правило о добавочном вознаграждении помещика за удержание беглого предоставлением 4 наддаточных К., помимо 20-рублевого штрафа. С отменой урочных лет землевладельцы получили право предъявления исков о возвращении беглых. Но последние разрешались только в том случае, если К. были записаны в писцовые или переписные книги (см. писцовые книги). В основание для первоначальных исков должна была лечь запись К. в писцовые книги 1638 г. К., записанные в писцовые книги более раннего периода, оставались за теми помещиками, на чьей земле они в это время сидели. О них нельзя было предъявлять никакого иска. Отменив урочные лета, правительство, однако, в Уложении 1649 г. не определило ни объема помещичьей власти, ни юридической сущности вновь слагавшегося института. Но во всяком случае даже на основании Уложения слагавшуюся крепость нельзя считать поземельной крепостью. К. были поставлены в такие отношения к землевладельцам, благодаря которым они попали в личную от них зависимость. Уложение допускало перевоз К. из поместья в поместье и из вотчины в вотчину, допускало выдачу вознаграждения землевладельцу за случайно убитого К. — крестьянином с женой, детьми и имуществом. Ни одна крестьянка не может выйти замуж без согласия своего помещика. В случае возвращения беглого К., женившегося на стороне, возвращали его с женой и детьми. Допускались разного рода сделки на К. Помещики получили право искать и отвечать в судах за своих К., за исключением ряда уголовных дел. Кроме того, запрещалось принимать от К. „изветы“ какого бы то ни было рода, „опричь великих дел“. Наконец, в Уложении нет ни одного слова о нормальных имущественных отношениях К. к помещику. Таким образом, по Уложению 1649 г. юридическая природа крепостного права носит резко выраженный личный характер. Уложение установило вечное право иска. На деле это не исполнялось. Бывали на практике частые уклонения в сторону от норм, выраженных в Уложении. Так, указом 17 декабря 1684 г. разрешалось всем К. и бобылям, пришедшим в города после Уложения 1649 г. и записанным в переписные книги 1678 г., оставаться в городах, а „помещиком и вотчинником… на тех всех пришлых людей во крестьянстве, и в холопстве, и в побегах, и в сносных животах суда давать не указано“.
Развивавшийся личный элемент в крепостном праве существенно изменил и самый характер порядной грамоты XVII в. сравнительно с порядными записями XVI века. Во-первых, в порядных уже начала XVII в. постоянно встречается обязательство со стороны порядчика о невыходе из-за землевладельца. К. обязуется „из-за монастыря не сбежати“, „без выходу жити“, „а впредь во крестьянстве (быть) крепок“. Согласно тем же порядным, землевладельцы могут К., нарушившего такой договор, „взять и вывесть на вотчину и в деревню на участок посадить“. Во-вторых, порядные XVII века все более и более сближаются с ссудною записью. Благодаря этому в ней нет упоминания об аренде земли. Речь идет исключительно об условии займа. К. выступает не столько арендатором, сколько заемщиком. Сближение порядной грамоты с ссудною записью указывало на тяжелое экономическое положение К. Условия займа также вели к вечной крепости. Получив ссуду „на лошади и на коровы, и на дворовое строенье, и на всякую животину, и на хлеб, и на семена, и на всякий крестьянский завод“, заемщик сплошь и рядом выдавал обязательство „жить безвыходно“. При этом в ссудной записи обыкновенно не упоминается ни о сроке возвращения ссуды, ни об уплате процентов. Так, благодаря выдаче ссудной записи, К. за долг и проценты должен был вечно жить у своего кредитора и по своему фактическому состоянию приближался к кабальному холопу. Постепенно на практике стало исчезать различие между К. и холопами, хотя законодательство проводило между ними отчетливую границу. Закон признавал К. коренным тяглецом. Он непременно должен был сидеть на земельном участке. Его нельзя было обезземелить взятием во двор. Он мог жаловаться на помещика за чрезмерные поборы и по суду возвратить перебранное. Впрочем, эти постановления на практике постоянно нарушались.
Сближение холопства с крестьянством. Параллельно движению крестьянства в сторону холопства намечался процесс слияния холопства с крестьянством. Землевладельцы, нуждаясь в рабочих руках, стали сажать на земельные участки своих холопов. Они назывались „задворными“ и „деловыми“ людьми. Впрочем, в разряде „задворных людей“ бывали не только холопы, полные или кабальные, но и бобыли, обедневшие К., полоняники. „Задворные люди“ не всегда занимались только землепашеством, среди них было не мало всякого рода ремесленников. Рост задворных людей во второй половине XVII века был очень велик. Это было учтено правительством. До 1678 г. задворные люди не были плательщиками налогов, но в этом году, при введении подворной подати, они были зачислены в разряд тяглого населения. Так исчезала существенная разница между холопом и К. Это сознавали и сами вольные люди. Рядясь к какому-нибудь землевладельцу, ими совершенно было все равно, быть ли им „во крестьянстве, или в бобыльстве, или во дворовых людях“. Определение их состояния предоставлялось на рассмотрение господина. Так намечался процесс слияния холопства и крестьянства, достигший своего завершения только при Петре, с введением подушной подати.
К. черносошные в XVI—XVII веках жили на государственных землях и находились в непосредственной зависимости от государства. Они резко выделялись из остальной массы населения. В податном отношении черносошные К. составляли обособленную группу. Правительственная власть запрещала другим разрядам сельского населения платить подати совместно с черными людьми, „а с черными людьми не тянут ни в какие проторы, ни в разметы“. Черные люди — свободные люди. Жили они волостями. Волость — тяглая община, состоявшая из нескольких сел и деревень. Волость являлась фактическим собственником земли. Отдельный К. постольку собственник, поскольку он член волостной общины. Земельные участки находились в индивидуальном пользовании. Лугами, лесами, выгонами распоряжалась община. К. передавали свои земельные участки по наследству, передавали другим лицам, при условии „тянуть государевы налоги“ совместно со всей общиной. Если К. распоряжались своими участками, то волость эксплуатировала волостные земли. Незанятые земли отдавались в наем, раздавались новым тяглецам. В первом случае оброк шел в мирскую казну; во втором — новый тяглец становился полноправным членом общины. Помимо этого, волость, по своему усмотрению, распоряжается лесами, рыбными ловлями и другими волостными угодьями. Население волости связано круговой порукой по отношению к уплате государственных податей и отправлению разного рода повинностей. Являясь юридическим лицом, волость выступает в качестве истца и ответчика во всех земельных тяжбах. Черные К. занимались земледелием и разного рода промыслами. He чужды были им и торговые операции. Впрочем, последние были очень стеснены „Уложением“ 1649 г. Экономическое положение черносошного К. было далеко не отрадно. На ряду с зажиточными самостоятельными хозяевами было не мало и бедных, которые, благодаря своей бедности, были лишены возможности оставаться самостоятельными членами волостной общины. Такие обездоленные люди брали участки земли в аренду или у частного собственника, или у черных же К., с обязательством отдавать собственнику половину своего урожая. Назывались они половниками (см.). Наравне с прочим черносошным крестьянством они несли государево тягло. Только ответственность за правильное поступление податей падала не на „волость“, a на собственников тех земель, на которых они сидели. К числу обедневших К. принадлежали и бобыли. Это непашенные тяглые люди, не состоявшие членами тяглой общины[2]. Они имеют только двор. Занимаются разного рода ремеслами, на доходы с которых и живут. Встречались бобыли „безместные“, „походячие“, не имевшие собственных дворов. Они обыкновенно работали по чужим дворам в качестве „наймитов“. Иногда, при изменившихся обстоятельствах, они могли опять сесть на землю, опять начать „крестьянствовать“. В XVI в. бобыльство среди общей массы населения составляло незначительный процент (от 2,6% до 16,6% в центре, и на южных окраинах от 6,3% до 41,8%), но после Смуты число их быстро увеличивается (Дьяконов, Лаппо-Данилевский). Черные люди прежде всего свободные люди. Они имели право предъявлять на суде иски и, в свою очередь, отвечать по искам. Закон охранял их личные и имущественные права. Постепенно в области последних стали проводить кое-какие ограничения. Собственно, государство не столько стесняло крестьянскую дееспособность, сколько следило за тем, чтобы от неограниченного права распоряжения не пострадали интересы государства. С этой целью черносошные К. не могли отчуждать земель „беломестцам“ без именного указа (1626 г.). Уложение 1649 г. также категорически запрещает заклад и продажу тем же „беломестцам“ и грозит наказанием кнутом. На практике, случаи перехода земель в руки „беломестцев“ попрежнему были обыкновенным явлением. Черные К., как и перехожие, пользовались свободой выхода и отказа. Они только должны были выполнить все правила Судебника об отказе. Однако, такой свободный переход существенно задевал интересы волости. Благодаря уменьшению плательщиков налогов, увеличивалось податное бремя. Поэтому вполне естественно желание со стороны волости вернуть ушедших тяглецов. И правительство было заинтересовано в том же. При большой наличности тяглецов обеспечивалось правильное поступление податей и отправление государевых повинностей. Поэтому правительство, начиная со второй половины XVI века, разрешало волостным людям возвращать ушедших на старые места, „где кто в которой деревне жил прежде того“. Так „старожильство“ черных К. уже во второй половине XVI века прикрепляло их к тяглой общине. Право выхода ими уже было потеряно (Дьяконов). Несмотря на категорические заявления правительства, уход все-таки продолжался. Сыск был очень затруднен. Поэтому статьи Уложения 1649 г. о беглых распространяли свое действие и на черные волости. Жизнь черных К. была построена на принципе широкого самоуправления. Распорядительным органом волости были „мирские советы“. Они избирали разных должностных лиц, раскладывали подати между членами тяглой общины, отправляли челобития правительству, заботились об удовлетворении религиозных потребностей волости, заключали займы для мирских нужд, выслушивали отчетность исполнительных властей. Исполнительными органами волости были старосты — представители волости. От имени всей волости они сносились с центральной администрацией. На их имя писались правительственные грамоты с обращением ко всему населению: „старосте и всем К.“. Кроме того, выборными были: сотские, пятидесятские, десятские, исполнявшие полицейские функции, судейки, отправлявшие земский суд. Впрочем, к земскому суду население относилось без особого уважения, оскорбляло властей и не желало подчиняться их судебными приговорами. С своей стороны, и судьи допускали не мало разного рода злоупотреблений при отправлении своих судебных обязанностей. Кроме того, волость выбирала „лучших людей“, „целовальников“ для присутствия, в XVI в., на суде наместника и для разного рода финансовых поручений. Волость на севере была только низшей общественной ячейкой. Волость не жила обособленно от посада. Между ними происходило постоянное общение, они образовывали более обширные общественные союзы, обнимавшие весь уезд. Такой союз имел в качестве исполнительного органа „всеуездного старосту“ и органом распорядительным „всеуездный земский совет“, для участия в котором волость посылала или особых посыльщиков, или поручало представительство своим постоянным властям. К концу XVII века земское самоуправление стало падать. Приказная бюрократия все чаще и больше вмешивалась в жизнь земскую и подчиняла ее своему влиянию. В XVIII веке сохранились только остатки самоуправления.
- ↑ По мнению Лаппо-Данилевского, ссуда, в отличие от подмоги, „по краткосрочном и, по крайней мере в некоторых случаях, безвозмездном пользовании ею, или подлежала возвращению или становилась долгом, проценты с которого крестьянину обыкновенно приходилось отрабатывать… вероятно на барской пашне, если только он не выплачивал их продуктами или… деньгами“.
- ↑ Но они не были свободны от тягла и платили особый бобыльский оброк. При введении подворного обложения и бобыли были втянуты в общую податную организацию. Указами 1630—1631 гг. o введении „живущей четверти“ бобыльский двор равнялся половине крестьянского.