Радищев, Александр Николаевич, знам. литератор, политический писатель и выдающийся поборник просветит. философии XVIII в. (1749—1802). Родившись в Саратов. губ. в дворянской семье среднего достатка, Р. получил хорошую образовательную подготовку благодаря заботам отца, человека весьма гуманного и культурного, и родственному попечению М. Ф. Аргамакова, у которого он воспитывался в Москве под руководством просвещенного француза-гувернера из эмигрантов, и пользуясь уроками лучших профессоров моск. ун-та; окончив затем Пажеский корпус (1762—66), в качестве питомца которого он рано познакомился с придворным бытом и нравами, Р. в 1766 г., вместе с 12 лучшими учениками, был отправлен, по выбору Екатерины, за границу в целях подготовки „людей к службе политической и гражданской способных“, в виду задуманных тогда „коронованным философом“ либеральных реформ. Молодые люди были направлены в лейпцигский ун-т. Программа их занятий была выработана самой государыней, при чем гл. обр. они должны были заниматься „моральной философией, историей, а наипаче правом естественным и всенародным“. За 5 лет заграничного обучения Р. глубоко впитал в себя начала рационалистического миросозерцания отцов просветительной философии XVIII в. (Лейбниц, Вольтер, Мабли, Руссо, Монтескье, Гельвеций, Гольбах, Вольф), примкнув к его радикальному крылу. С юношеским жаром увлекся он теорией естественного права и общественного договора. Научившись ненавидеть „деспотизм“ и восприняв теорию „тираноубийства“, как законный корректив против „уполномоченных злодеев“, Р. провозгласил своим высшим политическим идеалом „правила, народным правлениям приличные“, сочетая их столь характерно для своей эпохи с верой в просвещенный абсолютизм. Однако, Р. не был слепым поклонником своих западных учителей. Испытав на себе глубокое влияние французск. материализма и сенсуализма (научившись „мыслить по Гельвецию“), он все же не сделался материалистом. Усвоив вольтеровский деизм и будучи врагом всякого мистицизма (отсюда разрыв Р. с масонством), Р. тем не менее навсегда сохранил в себе „заквас“ немецк. идеализма (Лейбниц, Мендельсон), соединяя веру в „просвещенный разум“ с верою в высшее мировое духовное начало (бога), бессмертие души и „откровенный“ закон. Высказываясь за гражданское равенство и уравнение имуществ, он решительно отверг коммунистические „утопии“ Мабли с идеей национализации земли, оставаясь до конца индивидуалистом, защитником частной собственности и личного интереса („корысти“), как мощного двигателя экономического и культурного прогресса и „общего блага“. Не мало был обязан Р. в своем развитии влиянию старшего своего товарища по заграничн. учению и друга, вскоре умершего на чужбине, Ф. Ушакова, памяти которого он впоследствии посвятил целую книгу „Житие Ф. Ушакова“ (1786), напечатанн. в 1789 г. Вернувшись в Россию в 1771 г., Р., окрыленный лучшими надеждами, рвением честно послужить родине под покровительством либеральной императрицы, готовый даже „жертвовать и жизнью для пользы отечества“, должен был, однако, вскоре же почувствовать страшный контраст и разлад между своими теоретическими воззрениями, вывезенными в виде готовых формул с Запада вместе с впечатлениями европейской жизни, и российской действительностью. Восторженное настроение Р. сменяется горьким разочарованием и недовольством и, по мере того, как либеральная политика Екатерины все решительнее превращалась в 80-ые гг. в „фарсу“ просвещ. абсолютизма, Р. переходит к резкой критике и протесту против всего строя империи. Эти настроения Р. целиком мотивировались объективными условиями внутреннего состояния государства и положением того класса, из рядов которого вышел автор „язвительной“ книги. Эпоха Екатерины была одновременно моментом наивысшего расцвета дворянско-крепостной империи и началом ее рокового кризиса (пугачевщина, 1779) и разложения рабовладельческого хозяйства (голод 1786—87 гг.), грозившего государственным банкротством (падение курса, займы). Вопрос о крепостном праве и хозяйстве стал в центре общего внимания (ср. XI, 175). Как раз к этому времени образуются и первые кадры русской (дворянской) интеллигенции, складываются „кружки“ и „Салоны“, и начинает бродить критическая мысль (вольтерьянство, масонство). Нарождается независимая, сбросившая с себя придворную ливрею, литература и журналистика (Фон-Визин, Новиков и др.), появляется писатель-общественник, „вольнодумец“, обличитель, сатирик. Тогда же наметились и два течения общественной мысли — первоначальное „вольтерьянство“, как идеология феодального барства и вельможества (кн. М. Щербатов, гр. Мордвинов, гр. Воронцов, гр. Панин), сочетавшая крепостничество с политич. и религиозным вольнодумством, и вторичное, буржуазно-либеральное направление, исходившее из рядов среднего и мелко-поместного дворянства с легкой примесью разночинцев, от Вольтера резко повернувшее к Руссо и Мабли и соединявшее политич. радикализм с раскрепостительными тенденциями. Это были предтечи декабристов. Наиболее яркой фигурой среди этого второго слоя дворянско-демократич. интеллигенции конца XVIII в. и был Р., первый и наиболее типический представитель „кающегося дворянства“ на заре русской общественности.
Вернувшись из-за границы, Р. прежде всего приступил к осуществлению своей миссии, устроившись сначала в сенате, потом обер-аудитором (1773—1775) при штабе гр. Брюса, а затем (после женитьбы в 1775 г.) ассесором коммерц-коллегии (1777) у гр. А. Р. Воронцова, своего покровителя и друга, и, наконец, в с.-петерб. таможне у Даля (1780—90), принимая вместе с тем участие в работах „Комиссии о коммерции“. Заявив себя здесь вполне независимым и либеральным работником, Р. одновременно вступает на путь общественного служения. Вращаясь в литературных кружках (Новикова) и аристокр. салонах (кн. Дашковой, Воронцова), он начинает втягиваться в литературу, печатается в „Живописце“ (1773) и „Беседующем Гражданине“, вступает в члены „Общества друзей словесных наук“ и выпускает переводы (Мабли), в качестве сотрудника „О-ва старающихся о напечатании книг“, состоящего под покровительством самой императрицы. Под влиянием окружающих противоречий „уязвленная“ совесть Р. поднимает бунт, и он начинает писать свое знаменитое „Путешествие из Петербурга в Москву“, увлеченный образцами Стерна и Рейналя. Декларации екатерининского „Наказа“, когда „мягкосердие начало писать в России законы“, бунт Пугачева и, наконец, победоносное восстание американских колоний (1776—83), воспетое Р. в „Оде на вольность“, — таковы ближайшие возбудители, толкнувшие Р. выступить со своим смелым протестом и бросить в лицо „чудовищу“ ликующей империи свою бунтарскую книгу. По существу, Р. был далек от каких-либо революционных тенденций, подобно Вольтеру, Гольбаху, Руссо и Мабли. Франц. революция, вспыхнувшая уже после написания его книги, вызвала с его стороны явное осуждение: Р. — враг гражданской войны, когда „человек претворен в лютого тигра“, и его симпатии на стороне „мирной“ англ. революции 1688 г. Своей книгой он хотел открыть глаза Екатерине на истинное положение страны (подобно старухе с „терновым кольцом“ в главе „Сон“) и „уговорить помещиков“, покаявшись в своем „жестокосердии“, поспешить — пока еще не поздно, под угрозой новой пугачевщины — с отменой „рабства“. Автора еще не покинула вера в просвещен. разум мудрой власти, и он пишет свой „проект в будущем“ (гл. „Хотино“ и „Выдропужск“) — проект постепенной ликвидации „зверского обычая“ крепостного права — от лица „мудрого“ правителя, „законодавца“, полагая, что „государь есть первый гражданин народного общества“, и утверждая вместе с Мабли, что „высшая слава государя в его добровольном ограничении“, т.-е. в знании, „како власть со свободою сочетать должно“. (Самый проект ликвидации крепостных отношений см. XXV, 483/84). Р., так же, как и Мабли, не верил в способность „толпы“ на форуме издавать „разумные законы“ и вместе с Руссо готов был видеть „республику“ во „всяком государстве, управляемом законами“, хотя бы и монархическом. Законы, взвешенные на „весах любомудрия“ просвещенным законодателем, — лучшее средство воспитания народа. Книга Р. была так. обр. прежде всего апелляцией к власти автора „Наказа“. „Я размышлял, каким бы образом сие происшедшее могло достигнуть до слуха верховной власти“ — так думал Р., раскрывая шаг за шагом „язвы“ родины и развивая свой главный тезис, что Россия гибнет от рабства, убивая раба и развращая господина. Около 20 лет отдал Р. своей книге, первый отрывок которой появился еще в 1772 г. в журн. „Живописец“, а окончена она была только в год начала Вел. франц. революции (1789). „Путешествие“ Р. было делом его жизни, в книге своей он сказался весь, стяжав и себе и ей неувядаемую историческую память. Р., можно сказать, вынес смертный приговор рабовладельческой, дворянской, самодержавной империи, за что эта последняя, в свою очередь, вынесла в двух инстанциях (уг. палате и сенате) настоящий смертный приговор (24 июля и 8 авг. 1790 г.) автору („отсечь голову“), замененный Екатериной ссылкой на 10 лет в Сибирь (Илимск).
Книга Р. является ярким памятником просвет. литературы XVIII в., рядом с „Наказом“, как его антипод. „Бунт“ Р. был поднят во имя популярных политич. идей XVIII в., и Екатерина правильно увидела в его книге „яд заразы французской“, хотя и ошиблась, объявив, что „франц. революция его решила себе определить в России первым подвизателем“. Исходя из основных предпосылок рационалистич. доктрины естественного права и общественн. договора, Р. подверг убийственной критике весь строй России, направив главные удары против института „крещеной собственности“. Из естественного равенства людей и равного ограничения их свободы в граждан. обществе, где „один другому не подвластен“, но все повинуются единому закону, Р. вывел незаконность как „зверского“ обычая „порабощать себе подобных“, так и дворянских привилегий, объявив екатерин. дворянина „варваром“ и „общественным татем“, ежедневно похищающим чужой труд и насильно присвоившим „ниву“ земледельца. Опираясь на то же естественное право, Р. провозглашает, что земля должна принадлежать трудящимся, т.-е. тем, „кто ниву обработать может. Автор грозит при этом „пьявицам“-помещикам всеми ужасами народного „веселия мщения“ и оправдывает убийства крепостными жестоких господ, поскольку „крестьянин в законе мертв“. Он дает ряд вопиющих картин барского произвола и жестокости (рекрутчина, принудит. брак, торги крепостными, „омерзение девок“ и пр.), высмеивает „хвастовство породой“ и невежество дворян, у которых „на лице румяна, а на совести сажа“, и т. д. Далее автор убедительно доказывает экономич. невыгоды рабского труда, его непроизводительность, неизбежное оскудение „нивы, чуждой ее возделывателю“, подчеркивая, что при таких условиях „богатство“ страны покупается за счет разорения народа, и Р. готов развеять по ветру богатые „житницы“ дворян-„кровопийц“. Столь же резко обрушивается Р. и на правительств. режим империи, где „пасутся рабы жезлом самовластия“, обличая жестокое неправосудие, „зверской“ бюрократизм, „пышность“ царей и раболепство вельмож, ужасы военщины. Но Р., в пределах основной темы, затрагивает ряд и других вопросов, включая в свою книгу целые трактаты о свободном воспитании и живой школе на родном языке, о „законной“ проституции, о свободе печати и слова, веротерпимости, с резким протестом против насаждаемого духовенством „священн. суеверия“, о литературе и поэзии, развивая ряд замечательных мыслей о стихосложении, и т. д. Книга Р. потрясает силой и искренностью чувства автора, яркостью картин и открытой „дерзостью“ писателя, увлеченного благородным порывом. Его обличительные стрелы бьют не в бровь, а в глаз философу на троне, распустившему „павлиний хвост“ просвещ. абсолютизма, а появление книги в момент падения Бастилии как грозное memento заставило содрогнуться крепостническую империю.
Осужденный автор отправляется в ссылку и поселяется в Илимске (1792), „отрекшись“ перед грозным трибуналом от своей книги, „наполненной гнусными, дерзкими и развратными выражениями“. Но в душе Р. не изменил своему credo и в ссылке не пал духом, поддержанный своим другом гр. Воронцовым, облегчившим ему тяжесть изгнания. Здесь из-под пера Р. вышел замечательный (первый в России) философский трактат „О человеке, о его смертности и бессмертии“ (нач. в 1792 г.), где автор обнаружил обширную эрудицию и глубину мысли, сделав попытку примирения идеалистич. предпосылок с материалистич. учениями его времени. Тогда же им составлены очерки Сибири и рассуждение „О китайском торге“ для гр. Воронцова. Однако, Р. недолго пришлось томиться в ссылке: рескриптом Павла I 23 ноября 1796 г. он был возвращен на родину и поселен в своем имении в с. Немцеве Калужск. губ., а затем 15 марта 1801 г. последовала полная его амнистия, и он был даже призван снова на госуд. службу Александром I, получив назначение в „Комиссию законов“ (1801). Р. ожил духом и, вновь обманутый верой в „просвещ. власть“ — на сей раз „дней александровых прекрасного начала“, — весь отдался новым либеральным веяниям. Он становится неофициальным сотрудником „Негласного комитета“ и через него проводит в это время ряд проектов и актов, тесно связанных с преобразовательными планами конституц. кружка Александра I. В это время Р. (при посредстве Сперанского и Воронцова) составляет: 1) записку „О законоположении“ (1802), где, вслед за „Наказом“ Екатерины, выставляет общие начала будущего законодательства, призванного утвердить „блаженство народное“, „нагибая нравы во благо“ путем закона; 2) обширный „Проект гражд. уложения“, в виде особого трактата об общих принципах гражд. права, составленного на основе широкого знакомства Р. с европ. юридич. литературой и законодательством, при чем автор целиком остается на прежней своей позиции теории естественн. права и обществ. договора, попрежнему отстаивая начала гражд. равенства, частной собственности и экономич. либерализма (своб. торговля и конкуренция); 3) „Проект всемилостивейшей грамоты Российскому народу“ (1801), которую предполагалось опубликовать в день коронации Александра I и где проектировалось провозглашение основных прав „русск. гражданина“ (составление грамоты было поручено Негласным комитетом Воронцову). В грамоте этой утверждалось равенство перед законом, гласный суд с институтом присяжных, свободы: слова, печати, совести, торговли, неприкосновенность личности, ограничение креп. права и пр. Так. обр., Р. вновь получил возможность проводить свои заветные идеалы в жизнь. Но иллюзии на этот раз были рассеяны еще быстрее: автору официально напомнили о ссылке, и 12 сент. 1802 г. Р. покончил с собой, сказав пред смертью: „Потомство отомстит за меня“. — Так погиб великий „либералист“ XVIII в. К последним годам жизни Р. относятся: экономический трактат „Описание моего владения“ и ряд поэтич. опытов в „народном“ стиле („Бова“, богатыр. песнь; „Песни исторические“; „Песни древние“), но, конечно, историческое имя Р. связано с его знаменитым „Путешествием“. — „Полн. собр. соч.“ Р. 1—2 т. (1907); его же, „Путешествие из П. в М.“, со ст. Павлова-Сильванского (1905); В. П. Семенников, „Р.“ (1923).