Я хорошо его помню: высокъ, толстъ, широкогрудъ былъ дѣдъ Хаджи Енчо. Гора-человѣкъ! Но въ то же время кротокъ и добродушенъ. И теперь еще я ясно вижу его смуглое, огромное лицо съ благодушнымъ и нѣсколько туповатымъ выраженіемъ, съ небольшими подстриженными усами, съ толстымъ ртомъ, испускавшимъ изъ себя такіе громовые звуки, отъ которыхъ дрожала вся наша классная комната… Онъ былъ попечителемъ нашего училища, — малограмотный и невѣжественный; но замѣчательно усердный. Онъ былъ единственнымъ изъ членовъ эпитропіи, который посѣщалъ училище разъ или даже два раза въ недѣлю. Я его не могу представить себѣ иначе, какъ въ видѣ эпитропа. Община каждый годъ выбирала его, зная, что, каковъ бы ни былъ составъ попечительства, присутствіе въ немъ Хаджи Енчо служило вѣрною гарантією тому, что все въ училищѣ будетъ всегда въ порядкѣ. Онъ предвидѣлъ всѣ нужды, доставлялъ всѣ необходимыя училищныя принадлежности, исправлялъ всѣ изъяны. Испортится ли училищный водопроводъ, разобьется ли оконное стекло, упадетъ ли съ потолка штукатурка, понадобятся ли на зиму дрова — прежде всего на сцену появлялся Хаджи Енчо. Онъ до такой степени свыкся съ этими постоянными заботами, что регулярное посѣщеніе училища стало для него потребностью, къ удовлетворенію которой примѣшивалась извѣстная доля тщеславія. Онъ сознавалъ, что сталъ необходимъ общинѣ, и это гордое сознаніе еще болѣе усиливало его рвеніе… Злые языки поговаривали, правда, что это рвеніе не было совсѣмъ безкорыстно, что онъ умѣлъ извлекать и для себя пользу изъ поставокъ, которыя дѣлалъ для училища, но это была чистѣйшая клевета, свойственная мелкимъ завистливымъ душамъ, которыя подъ всякимъ добрымъ дѣломъ непремѣнно находятъ дурныя побужденія… Но добросовѣстный попечитель не ограничивался этими заботами, онъ частенько захаживалъ и въ классныя отдѣленія, какъ бы съ цѣлью контролировать ходъ учебнаго дѣла въ городкѣ.
— Добрый день, учитель! Слушаются ли мальчуганы? — гремѣлъ онъ своимъ могучимъ голосомъ, входя неожиданно въ классь и прерывая на самомъ интересномъ мѣстѣ разсказъ учителя — по учебнику Шульгина — о реформаціи.
Внезапное вторженіе Хаджи Енчо вызывало въ первый моментъ мертвую тишину, за которымъ слѣдовало веселое шушуканіе учениковъ.
Учитель вставалъ съ своего мѣста и, съ пріятельски-почтительною улыбкою кивая головою эпитропу, предлагалъ ему стулъ.
Хаджи Енчо садился, пыхтѣлъ и начиналъ обмахивать вспотѣвшее лицо краснымъ носовымъ платкомъ, а учитель продолжалъ стоя свой разсказъ о Лютерѣ.
Хаджи Енчо слушалъ съ большимъ вниманіемъ: вѣроятно, эпоха реформаціи очень интересовала этого достойнаго человѣка… Но долго онъ у насъ никогда не засиживался. Оглядитъ, бывало, учениковъ, какъ бы желая удостовѣриться, что никто изъ нихъ не занимается постороннимъ дѣломъ, осмотрить полъ, стѣны, потолокъ, — нѣтъ ли гдѣ новаго изъяна, требующаго починки, — встанетъ, сдѣлаетъ легкій поклонъ учителю и пойдетъ къ выходной двери. Тогда на лицѣ учителя снова появлялась на мгновеніе пріятная улыбка, онъ бралъ свой стулъ, садился и продолжалъ свой урокъ среди веселаго шушуканія учениковъ… А черезъ нѣсколько минутъ до нашего слуха доносились со двора грозные окрики Хаджи Енчо, который бранился съ учениками начальнаго училища, тоже находившагося подъ его вѣдѣніемъ.
Эти невинныя инспекціи смѣшили учителей, но все же производили свое дѣйствіе. Благодушная физіономія эпитропа, которая во всякую минуту могла появиться въ дверяхъ класса, заставляла учителей быть точными и аккуратными относительно своихъ учебныхъ часовъ. Такимъ образомъ, заботы Хаджи Енчо и въ моральномъ отношеніи не оставались безъ вліянія на успѣхи просвѣщенія въ нашемъ городкѣ.
Мы, ученики, тоже свыклись съ этими частыми посѣщеніями эпитропа. Они разнообразили собою скуку монотонныхъ классныхъ занятій, и мы часто съ нетерпѣніемъ поворачивали свои головы къ дверямъ, ожидая увидѣть въ нихъ знакомую фигуру Хаджи Енчо, и уже заранѣе предвкушая сладость сдержанной веселости, которую она въ насъ всегда вызывала. Не смотря на то, что эпитропъ никогда не произносилъ у насъ въ классѣ ни одного слова, за исключеніемъ своего обязательнаго привѣтствія при входѣ: „Добрый день, учитель! Слушаются ли мальчуганы?" —во всей его фигурѣ, въ его огромной головѣ, въ выраженіи его спокойныхъ и честныхъ глазъ, въ тяжеломъ и полномъ важности способѣ садиться на учительскій стулъ, таился для насъ такой комизмъ, что мы лишь съ большимъ трудомъ могли удерживаться отъ смѣха. Въ этомъ смѣхѣ не было ничего злобнаго; въ немъ просто проявлялась непреодолимая потребность молодыхъ душъ въ живомъ волненіи. Когда мы встрѣчали эпитропа на улицѣ, мы не видѣли въ немъ ничего смѣшного, ничего, что отличало бы его въ этомъ отношеніи отъ всѣхъ другихъ людей; но стоило ему появиться въ классѣ, чтобы окружавшая насъ атмосфера тотчасъ же насытилась едва сдерживаемою веселостью. Быть можетъ, не безъ вліянія на такое настроеніе была и пріятная улыбка, которою учитель встрѣчалъ обыкновенно его появленіе у насъ, хотя у учителя она вызывалась совершенно иными побужденіями и ничѣмъ не отличалась отъ стереотипной улыбки, появлявшейся на его лицѣ при встрѣчѣ со всякимъ другимъ эпитропомъ или, вообще, виднымъ членомъ городской общины. Въ этой пріятной улыбкѣ была какая-то смѣсь привычной вѣжливости просвѣщеннаго человѣка и раболѣпства болгарскаго учителя, знающаго какое значеніе можетъ имѣть для него благоволеніе или недоброжелательство мѣстныхъ воротилъ… Нашъ учитель уже давно поселился въ нашемъ городѣ, былъ женатъ, имѣлъ дѣтей и зналъ, что остаться безъ работы изъ за каприза какого-нибудь обиженнаго его невниманіемъ вліятельнаго члена общины было для него великою бѣдою. Краснорѣчивая улыбка на устахъ была для него щитомъ, громоотводомъ противъ возможныхъ, какъ нибудь нечаянно вызванныхъ имъ стрѣлъ уязвленнаго чорбаджійскаго честолюбія. Она стала для него обычною, инстинктивною и сама появлялась на лицѣ, когда это было нужно. Трагическая улыбка! Въ ней вся горькая исторія тѣхъ безвѣстныхъ героевъ турецкаго времени, которые назывались болгарскими общинскими учителями…
При всей простотѣ, добротѣ и наивности Хаджи Енчо, при его появленіи въ классѣ, у нашего учителя появлялся какой-то принужденный видъ; его рѣчь становилась стѣсненною; въ голосѣ слышалась строгость и въ то же время, какая-то невольная дрожь. Очевидно, онъ стѣснялся и даже, пожалуй, волновался. Онъ зналъ, конечно, что Хаджи Енчо ничего не понимаетъ въ наукахъ, но онъ зналъ тоже, что какое нибудь ничтожное обстоятельство можетъ случайно вызвать почему нибудь недовольство эпитропа, а отъ эпитропа зависѣла вся его судьба… Поэтому, вѣроятно, онъ всегда вызывалъ въ его присутствіи лучшихъ учениковъ. Въ тѣхъ же случаяхъ, когда ученикъ давалъ неправильный отвѣтъ, учитель старался поправить его такъ, чтобы Хаджи Енчо ничего не замѣтилъ.
— Какія бываютъ тѣла въ природѣ? — спрашивалъ, напр., онъ на урокѣ физики.
Ученикъ не зналъ, но смѣло отвѣчалъ:
— Тѣла состоять изъ маленькихъ частицъ, называемыхъ атомы, которые…
— Да, да, — подхватывалъ учитель отеческимъ тономъ, — иными словами, тѣла бываютъ твердыя, жидкія или газообразныя… Хорошо, хорошо… садись.
— Молодець, Колчо! — замѣчалъ довольный Хаджи Енчо.
Эти невинныя, впрочемъ совершенно излишнія, хитрости учителя тоже заставляли насъ, особенно нашихъ лѣнтяевъ, съ радостью встрѣчать появленіе эпитропа.
Но не всегда такъ благополучно проходили эти своеобразныя инспекціи.
Разъ, на урокѣ риторики, случился инцидентъ, страшно разсердившій Хаджи Енчо и поставившій въ очень трудное положеніе нашего учителя.
Мы проходили „о періодахъ“, и между разными вопросами учитель спросилъ одного изъ нашихъ лучшихъ учениковъ, что такое раздѣлительный періодъ?
— Раздѣлительный періодъ связывается союзомъ или-или, — отвѣчалъ ученикъ.
— Хорошо, приведи примѣръ.
Ученикъ подумалъ и, не найдя сразу готоваго примѣра, началъ оглядывать классную комнату, ища вдохновенія въ окружающихъ предметахъ. Черезъ нѣсколько секундъ онъ нашелъ, что ему было нужно, и отвѣтилъ громко и самоувѣренно:
— Наше училище или должно быть поправлено, или оно совсѣмъ пропадетъ!
— Хорошо! — сказалъ учитель, но тотчасъ же сообразилъ всю нелѣпость такого отвѣта въ присутствіи Хаджи Енчо, и на его лбу сразу выступили крупныя капли пота. Хаджи Енчо вскочилъ со стула: тутъ онъ впервые уловилъ истинный смыслъ этой, до сихъ поръ непостижимой для его ума, науки — риторики.
— Отлично, учитель! Такъ вотъ чему учишь ты этихъ остолоповъ! — закричалъ онъ. — Наше училище пропадеть, если его не поправятъ?! Да что же въ немъ не поправлено, чортъ возьми? — повернулся онъ вдругъ къ провинившемуся ученику. — А что же дѣлаетъ здѣсь въ такомъ случаѣ твой Хаджи Енчо? мухъ ловить, что ли?… Да отвори ты, ослиное отродье, свои буркалы и покажи мнѣ, гдѣ нужны поправки, почему пропадетъ училище?… Столько денегъ тратимъ, училище, какъ картинка, а онъ… Что же это такое? Для того ли мы учимъ васъ, и платимъ учителю, и за дрова, и за стекла, и за книги, чтобы вы здѣсь ругались?… И Хаджи Енчо ходилъ все въ большее и большее негодованіе. Его широкая грудь поднималась и опускалась, какъ волнующееся море; его глаза метали молнію и увлажнялись слезами обиды и гнѣва. Никогда еще не видали люди столь сердитымъ Хаджи Енчо. Его самолюбію былъ нанесенъ жестокій ударъ. Бѣдный Хаджи, какъ плохо оцѣнили его неусыпные труды и заботы!…
Учитель попробовалъ было объяснить, въ чемъ дѣло, но громовый голосъ эпитропа заставилъ его замолчать.
Когда Хаджи Енчо вышелъ, учитель повернулся къ окаменѣвшему ученику, виновнику разразившейся грозы, и сказалъ ему при полной тишинѣ въ классѣ:
— Дуракъ!
Урокъ риторики былъ прерванъ. Учитель вышелъ изъ класса и, мрачный какъ ночь, скрылся въ своей комнатѣ. Хаджи Енчо сердился нѣсколько мѣсяцевъ. Впрочемъ, это ничуть не уменьшило и не охладило его рвенія. Онъ продолжалъ по прежнему посѣщать училище, слѣдить за дѣтьми и, вообще, блюсти за порядкомъ. Какъ было сказано выше, эта добровольная служба обратилась для него въ безсознательную привычку, и онъ дошелъ постепенно до того, что отожествлялъ училище съ своимъ собственнымъ домомъ.
— Куда, дѣдъ Хаджи? — спрашивали его встрѣчные знакомые.
— Да иду поглядѣть дѣтей, чтобы не баловались… — отвѣчалъ онъ.
„Дѣти“ — значило: ученики и училище.
Но въ классное отдѣленіе онъ болѣе не показывался. Мы видали его часто во дворѣ; видѣли, какъ онъ направлялся въ начальное училище, но въ нашу сторону онъ даже не смотрѣлъ болѣе. Мы чувствовали себя какъ бы осиротѣвшими.
— Хаджи Енчо, Хаджи Енчо идетъ, — слышался шопотъ между учениками, когда высокая фигура эпитропа показывалась на дворѣ.
Учитель невольно оглядывался безпокойно на дверь, — не къ намъ ли направляется эпитропъ.
Но нѣтъ! Онъ проходилъ неизмѣнно мимо. Онъ все еще продолжалъ сердиться.
Впослѣдствіи я слышалъ, что нашъ учитель не разъ за это время видѣлся съ Хаджи Енчо и пытался разъяснить ему происшедшее недоразумѣніе, успокоить его, но Хаджи рѣшительно отказывался выслушивать его извиненія. Учитель обращался къ посредничеству другихъ вліятельныхъ горожанъ, но и ихъ усилія разбились объ упрямство обиженнаго эпитропа. Рана, нанесенная его самолюбію въ тотъ злосчастный день — передъ цѣлымъ классомъ и, очевидно, съ одобренія самого учителя — казалась ему неизлѣчимою. «Если учитель позволилъ ученикамъ такъ опозорить меня въ моемъ присутствіи, то чего только не говорятъ они за моею спиною! Нѣтъ!» — отвѣчалъ онъ рѣшительно на всѣ убѣжденія миротворцевъ.
Такое положеніе дѣлъ было въ высшей степени непріятно учителю. Мы горячо ему сочувствовали и, съ своей стороны, всею душою желали возобновленія посѣщеній Хаджи Енчо. Увидѣть его снова у насъ, важно сидящимъ на учительскомъ стулѣ, внимательно вслушивающимся въ наши отвѣты и обмахивающимся своимъ краснымъ платкомъ — казалось для насъ настоящимъ праздникомъ. И счастливая улыбка снова появилась бы на устахъ любимаго учителя! И всѣ вокругъ были бы такъ довольны и счастливы!
Однажды мы рѣшились попробовать помочь учителю безъ его вѣдома и укротить гнѣвъ Хаджи Енчо другимъ, намъ однимъ доступнымъ, способомъ.
Мы уговорили — не безъ труда добились мы этого товарища, автора несчастнаго періода, изъ за котораго разверзлась такая глубокая пропасть между нашимъ классомъ и Хаджи Енчо, попросить прощенія у обиженнаго эпитропа и признать передъ нимъ всю свою вину.
Случай представился въ тотъ же день. Хаджи Енчо появился въ училищномъ дворѣ, посѣтилъ взаимное и начальное училища, вошелъ въ комнату нашего сторожа, Лилка, чтобы сдѣлать ему какія-то сердитыя замѣчанія (съ Лилкой онъ всегда говорилъ сердитымъ тономъ), и затѣмъ, даже не взглянувъ на наше отдѣленіе, направился къ воротамъ.
Мы вытолкали изъ класса нашего товарища; онъ побѣжалъ за эпитропомъ и скоро догналъ его.
— Дѣдъ Хаджи! Дѣдъ Хаджи! Погоди, погоди, — раздался голось запыхавшагося отъ быстраго бѣга ученика.
Мы увидѣли, что Хаджи повернулся на зовъ и затѣмъ остановился. Послѣдовалъ краткій разговоръ; Хаджи снова повернулся и исчезъ за воротами.
Когда ученикъ вернулся, мы всѣ накинулись на него съ разспросами:
— Я ему сказалъ, — разсказывалъ ученикъ, — дѣдъ Хаджи, прости меня, ради Христа, за тѣ мои слова… Учитель тутъ не причемъ, онъ ничего не зналъ.. Я самъ ихъ придумалъ. — А онъ мнѣ въ отвѣтъ: „Если ты самъ ихъ придумалъ, почему же ты ихъ не обдумалъ прежде, чѣмъ сказать“? — Я ему опять: Прости меня, дѣдъ Хаджи; учитель не виноватъ… — „Да чего же ты хочешь отъ меня“? — Чтобы ты простилъ меня! — „Еще что“?.. — И чтобы ты опять приходилъ въ наше отдѣленіе… Почему никогда теперь не приходишь?.. Сказалъ ему я это, а онъ подумалъ, подумалъ, поглядѣлъ на меня таково сер- дито и крикнулъ: „Я съ мальчишками не разговариваю!“ — крикнулъ и ушел.... закончилъ печально свой разсказъ товарищь.
Полная неудача!
Прошло еще нѣсколько времени. И вотъ какъ-то въ понедѣльникъ утромъ учитель вошелъ въ классъ съ необыкновенно веселымъ и довольнымъ лицомъ. Его прекрасное расположеніе духа проявилось, между прочимъ, въ томъ, что онъ оставилъ въ сторонѣ урокъ и началъ съ увлеченіемъ разсказывать намъ анекдоты изъ своей студенческой жизни. Такія пріятныя отклоненія отъ своихъ обязанностей онъ иногда позволялъ себѣ и до ссоры съ Хаджи Енчо. Иногда его охватывала жажда душевныхъ изліяній, и тогда онъ по долгу посвящалъ насъ въ свои интимныя и личныя дѣла. То, напримѣръ, онъ разсказывалъ намъ о томъ, какъ бѣдствовалъ, будучи студентомъ, какъ жилъ впроголодь, зарабатывая ничтожные гроши перепискою чужихъ лекцій или уроками; или описывалъ намъ тревожное волненіе, съ которымъ выходилъ къ столу, за которымъ торжественно засѣдали экзаменаторы — профессора, и трепетною рукою бралъ билетъ; или, наконецъ, рисовалъ передъ нами счастливую, беззаботную студенческую жизнь послѣ экзаменовъ, на вакаціяхъ… Въ этихъ случаяхъ интимныхъ изліяній мы — какъ говорять французы — „были всѣ уши“.
Глубокая тишина царила въ классѣ.
Вдругъ дверь отворилась.
Вошелъ Хаджи Енчо!
Высокій, торжественный, царственный… По крайней мѣрѣ, такимъ онъ показался намъ въ эту минуту. Его лицо сіяло. Наши головы обернулись въ сторону учителя. Съ разцвѣтшею на устахъ улыбкою, онъ привѣтливо кивалъ эпитропу головой и подавалъ ему свой стулъ.
— Ну что, учитель? Какъ дѣтишки? — спросилъ эпитропъ и, пыхтя, усѣлся на стулъ.
Мы поняли, что примиреніе, наконецъ, состоялось, и всѣ вздохнули облегченно. Шумныя выраженія радости наполнили на минуту классную комнату. Мы чувствовали теперь себя вполнѣ счастливыми. Хаджи внимательно слушалъ урокъ. Потомъ онъ поднялся, но прежде чѣмъ выйти, пробѣжалъ глазами по скамьямъ, какъ бы ища кого-то. Взглядъ его остановился на авторѣ злополучнаго періода, и онъ произнесъ, обращаясь къ нему, своимъ громовымъ басомъ:
— Эй ты, дубина, держи другой разъ языкъ за зубами… а то отрѣжу!..
Въ этихъ словахъ излилась послѣдняя капля горечи, остававшейся еще въ сердцѣ Хаджи Енчо. Послѣ этого полный миръ снова воцарился между нимъ и нашимъ отдѣленіемъ.
Прошла осень и наступила зима. Для Хаджи Енчо наступила пора усиленной дѣятельности. Каждый день во дворъ училища въѣзжали возы съ дровами, которыя тутъ же кололись и складывались въ углу подъ навѣсомъ. Эту послѣднюю работу исполняли по приказанію Хаджи ученики изъ взаимнаго училища. Въ окна вставлялись стекла, въ классы вносились большія желѣзныя печи, чистились трубы, забивались и затыкались дверныя щели… Училище приготовлялось встрѣтить зимніе холода и вѣтры, и бдительное око Хаджи заботливо слѣдило за тѣмъ, чтобы ничто не было забыто. Его собственный домъ, думаю, не былъ такъ внимательно исправленъ, какъ наше училище.
— Пусть эти чертенята учатся на здоровье, ни о чемъ не заботясь, — говорилъ онъ, осматривая, хорошо ли укрѣплены печныя трубы. — Пусть не бѣгаютъ грѣться въ цыганскія кузницы…
Въ теченіе зимы Хаджи Енчо посѣщалъ училище съ своею обычною регулярностью, не смотря ни на морозы, ни на глубокій снѣгъ. Онъ входилъ весь бѣлый отъ снѣга, внося съ собою струю морознаго воздуха, и прерывалъ урокъ громогласною фразою:
— Вотъ такъ зима выдалась, чтобы ее чортъ взялъ! — говорилъ онъ, стряхивая съ себя снѣгъ.
Иногда онъ прибавлялъ, усаживаясь на стулъ и обращаясь къ намъ:
— Что, вамъ тепло, небось? Тепло, а, чертенята?.. Любите тепло, какъ кошки… Помните Хаджи Енчо, когда онъ умретъ… Ну, начинайте!..
Въ этихъ словахъ само собою подразумѣвалось, что онъ умретъ на своемъ посту эпитропомъ. Ни малѣйшаго сомнѣнія въ этомъ Хаджи Енчо не допускалъ и въ мысли.
Но всякія вещи случаются на бѣломъ свѣтѣ.
Лѣтомъ пришелъ срокъ выборовъ новаго училищнаго настоятельства. Городъ раздѣлился на двѣ партіи: чорбаджійскую и молодую. Послѣдняя побѣдила. Настоятельство было выбрано сплошь изъ молодыхъ. Хаджи Енчо провалился.
Это было смертельнымъ ударомъ для бывшаго эпитропа. Ему нечего было больше дѣлать въ училищѣ.
Всѣ скоро замѣтили въ немъ внезапную и необыкновенную перемѣну. Онъ какъ-то сразу опустился. Онъ видѣлъ себя оторваннымъ отъ всего своего прошлаго, разлученнымъ съ тѣмъ, къ чему былъ такъ привязанъ, лишенъ цѣли въ жизни, которая стала для него теперь пустою и несносною. Училище съ его стѣнами, дворомъ, колодцомъ, дѣтьми было теперь чуждо ему, не нуждалось въ немъ. Лишній тамъ, онъ чувствовалъ себя лишнимъ на всемъ свѣтѣ… Ему какъ-то стыдно стало показываться на улицѣ. Когда же ему приходилось случайно проходить мимо училища, видъ его бѣлыхъ стѣнъ заставлялъ его сердце сжиматься отъ боли… Кажется, онъ не чувствовалъ бы себя столь несчастнымъ, даже если бы его изгнали изъ собственнаго его дома.
Подъ бременемъ этихъ нравственныхъ истязаній Хаджи Енчо видимо слабѣлъ со дня на день.
Мы смотрѣли на него съ состраданіемъ, когда сталкива- лись съ нимъ случайно на улицѣ. Но напрасно старались мы въ такихъ случаяхъ встрѣтить его взглядъ: онъ избѣгалъ насъ, какъ слишкомъ свѣжаго воспоминанія о безвозвратно утраченномъ величіи… А, можетъ быть, онъ боялся найти иронію въ нашихъ любопытныхъ взорахъ. Онъ не зналъ, какъ искренно мы ему сочувствовали.
Разъ какъ-то мы остановили его на улицѣ и съ участіемъ спросили:
— Дѣдъ Хаджи, почему ты не приходишь къ намъ въ гости? Забылъ училище!
Онъ взглянулъ на насъ, увидѣлъ выраженіе искренняго сочувствія на нашихъ лицахъ и сказалъ, тяжело вздохнувъ:
— Приду, приду, дѣтишки; скоро приду въ гости въ училище и навсегда уже…
Мы не поняли, что онъ хотѣлъ сказать этими загадочными словами. Но какъ печально и убито было его лицо! Въ голосѣ его слышались слезы!..
Уже давно прошелъ часъ урока, а учитель все не выходилъ изъ своей комнаты. Насъ охватывало нетерпѣніе. Жара въ этотъ день была ужасная, и въ классѣ была невыносимая духота. Хотѣлось поскорѣе освободиться отъ урока и убѣжать въ лѣсъ. А учитель все не выходилъ.
— Боленъ, вѣроятно, — предполагали одни изъ насъ.
— Гости у него, — говорили другіе.
Передъ дверями учительской комнаты образовалась живая обсерваторія. Одинъ ученикъ взобрался на плечи другого и старался увидѣть черезъ скважину въ двери, что дѣлается внутри.
— Пишетъ! — прошепталъ онъ, поспѣшно соскакивая на землю.
Дверь отворилась, и на порогѣ показался учитель со свернутою бумагою въ рукѣ. Лицо его было мрачно и строго.
— Урокъ будетъ позднѣе, — проговорилъ онъ глухо, — подождите меня тутъ; я скоро вернусь.
Произнеся эти слова, онъ быстро сошелъ внизъ и вышелъ на улицу.
Пріятное недоумѣніе охватило насъ. Начался веселый шумъ, на который вышелъ училищный сторожъ, Лилка.
— Лилка, куда ушелъ учитель? — набросились мы на него, увѣренные, что онъ все знаетъ и дасть намъ ключъ къ загадкѣ.
— Не знаете, развѣ?.. Хаджи Енчо приказалъ долго жить, сейчась его хоронятъ… Учитель будетъ говорить рѣчь… Глупый Хаджи, подохъ отъ злости, что его не выбрали эпитропомъ… — бормоталъ безсердечный Лилка.
На одинъ моментъ мы остолбенѣли, и не одинъ изъ насъ почувствовалъ при этомъ извѣстіи сердечную боль… Но только на одинъ моментъ… Черезъ нѣсколько минутъ дворъ снова огласился громкими криками, шумомъ борьбы и веселыхъ игръ… Жизнь и молодость снова вошли въ свои права.
Похоронили Хаджи Енчо на кладбищѣ, находившемся возлѣ училищнаго двора. Тогда только мы поняли, что хотѣлъ онъ сказать своими словами: „скоро приду въ гости въ училище и навсегда уже“. Бѣдный дѣдъ Хаджи! Деревянный кресть, поднимавшійся надъ его могилою, виднѣлся черезъ ограду, отдѣлявшую кладбище отъ нашего двора. Изъ оконъ нашего отдѣленія можно было видѣть и всю могилу, въ ко- торой спалъ вѣчнымъ сномъ нашъ бывшій эпитропъ. Бѣдный дѣдъ Хаджи, — теперь никто уже не могъ отнять у него его любимый постъ!..