Братья разбойники (Пушкин)

   Не стая воронов слеталась
   На груды тлеющих костей,
   За Волгой, ночью, вкруг огней
   Удалых шайка собиралась.
   Какая смесь одежд и лиц,
   Племен, наречий, состояний!
   Из хат, из келий, из темниц
   Они стеклися для стяжаний!
   Здесь цель одна для всех сердец —
   Живут без власти, без закона.
   Меж ними зрится и беглец
   С брегов воинственного Дона,
   И в черных локонах еврей,
   И дикие сыны степей,
   Калмык, башкирец безобразный,
   И рыжий финн, и с ленью праздной
   Везде кочующий цыган!
   Опасность, кровь, разврат, обман —
   Суть узы страшного семейства;
   Тот их, кто с каменной душой
   Прошел все степени злодейства;
   Кто режет хладною рукой
   Вдовицу с бедной сиротой,
   Кому смешно детей стенанье,
   Кто не прощает, не щадит,
   Кого убийство веселит,
   Как юношу любви свиданье.
   
   Затихло все, теперь луна
   Свой бледный свет на них наводит,
   И чарка пенного вина
   Из рук в другие переходит.
   Простерты на земле сырой,
   Иные чутко засыпают, —
   И сны зловещие летают
   Над их преступной головой.
   Другим рассказы сокращают
   Угрюмой ночи праздный час;
   Умолкли все — их занимает
   Пришельца нового рассказ,
   И все вокруг его внимает:
   
   «Нас было двое: брат и я.
   Росли мы вместе; нашу младость
   Вскормила чуждая семья:
   Нам, детям, жизнь была не в радость;
   Уже мы знали нужды глас,
   Сносили горькое презренье,
   И рано волновало нас
   Жестокой зависти мученье.
   Не оставалось у сирот
   Ни бедной хижинки, ни поля;
   Мы жили в горе, средь забот,
   Наскучила нам эта доля,
   И согласились меж собой
   Мы жребий испытать иной:
   В товарищи себе мы взяли
   Булатный нож да темну ночь;
   Забыли робость и печали,
   А совесть отогнали прочь.
   
   Ах, юность, юность удалая!
   Житье в то время было нам,
   Когда, погибель презирая,
   Мы все делили пополам.
   Бывало, только месяц ясный
   Взойдет и станет средь небес,
   Из подземелия мы в лес
   Идем на промысел опасный.
   За деревом сидим и ждем:
   Идет ли позднею дорогой
   Богатый жид иль поп убогой, —
   Все наше! все себе берем.
   Зимой, бывало, в ночь глухую
   Заложим тройку удалую,
   Поем и свищем и стрелой
   Летим над снежной глубиной.
   Кто не боялся нашей встречи?
   Завидели в харчевне свечи —
   Туда! к воротам, и стучим,
   Хозяйку громко вызываем,
   Вошли — все даром: пьем, едим
   И красных девушек ласкаем!
   
   И что ж? попались молодцы;
   Не долго братья пировали;
   Поймали нас — и кузнецы
   Нас друг ко другу приковали,
   И стража отвела в острог.
   
   Я старший был пятью годами
   И вынесть больше брата мог.
   В цепях, за душными стенами
   Я уцелел — он изнемог.
   С трудом дыша, томим тоскою,
   В забвенье, жаркой головою
   Склоняясь к моему плечу,
   Он умирал, твердя всечасно:
   «Мне душно здесь... я в лес хочу...
   Воды, воды!..» но я напрасно
   Страдальцу воду подавал:
   Он снова жаждою томился,
   И градом пот по нем катился.
   В нем кровь и мысли волновал
   Жар ядовитого недуга;
   Уж он меня не узнавал
   И поминутно призывал
   К себе товарища и друга.
   Он говорил: «Где скрылся ты?
   Куда свой тайный путь направил?
   Зачем мой брат меня оставил
   Средь этой смрадной темноты?
   Не он ли сам от мирных пашен
   Меня в дремучий лес сманил,
   И ночью там, могущ и страшен,
   Убийству первый научил?
   Теперь он без меня на воле
   Один гуляет в чистом поле,
   Тяжелым машет кистенем
   И позабыл в завидной доле
   Он о товарище совсем!..»
   То снова разгорались в нем
   Докучной совести мученья:
   Пред ним толпились привиденья,
   Грозя перстом издалека.
   Всех чаще образ старика,
   Давно зарезанного нами,
   Ему на мысли приходил;
   Больной, зажав глаза руками,
   За старца так меня молил:
   «Брат! сжалься над его слезами!
   Не режь его на старость лет...
   Мне дряхлый крик его ужасен...
   Пусти его — он не опасен;
   В нем крови капли теплой нет...
   Не смейся, брат, над сединами,
   Не мучь его... авось мольбами
   Смягчит за нас он божий гнев!..»
   Я слушал, ужас одолев;
   Хотел унять больного слезы
   И удалить пустые грезы.
   Он видел пляски мертвецов,
   В тюрьму пришедших из лесов,
   То слышал их ужасный шепот,
   То вдруг погони близкий топот,
   И дико взгляд его сверкал,
   Стояли волосы горою,
   И весь как лист он трепетал.
   То мнил уж видеть пред собою
   На площадях толпы людей,
   И страшный xoд до места казни,
   И кнут, и грозных палачей...
   Без чувств, исполненный боязни,
   Брат упадал ко мне на грудь.
   Так проводил я дни и ночи,
   Не мог минуты отдохнуть,
   И сна не знали наши очи.
   
   Но молодость свое взяла:
   Вновь силы брата возвратились,
   Болезнь ужасная прошла,
   И с нею грезы удалились.
   Воскресли мы. Тогда сильней
   Взяла тоска по прежней доле;
   Душа рвалась к лесам и к воле,
   Алкала воздуха полей.
   Нам тошен был и мрак темницы,
   И сквозь решетки свет денницы,
   И стражи клик, и звон цепей,
   И легкий шум залетной птицы.
   
   По улицам однажды мы,
   В цепях, для городской тюрьмы
   Сбирали вместе подаянье,
   И согласились в тишине
   Исполнить давнее желанье;
   Река шумела в стороне,
   Мы к ней — и с берегов высоких
   Бух! поплыли в водах глубоких.
   Цепями общими гремим,
   Бьем волны дружными ногами,
   Песчаный видим островок
   И, рассекая быстрый ток,
   Туда стремимся. Вслед за нами
   Кричат: «Лови! лови! уйдут!»
   Два стража издали плывут,
   Но уж на остров мы ступаем,
   Оковы камнем разбиваем,
   Друг с друга рвем клочки одежд,
   Отягощенные водою...
   Погоню видим за собою;
   Но смело, полные надежд,
   Сидим и ждем. Один уж тонет,
   То захлебнется, то застонет
   И как свинец пошел ко дну.
   Другой проплыл уж глубину,
   С ружьем в руках, он вброд упрямо,
   Не внемля крику моему,
   Идет, но в голову ему
   Два камня полетели прямо —
   И хлынула на волны кровь;
   Он утонул — мы в воду вновь,
   За нами гнаться не посмели,
   Мы берегов достичь успели
   И в лес ушли. Но бедный брат...
   И труд и волн осенний хлад
   Недавних сил его лишили:
   Опять недуг его сломил,
   И злые грезы посетили.
   Три дня больной не говорил
   И не смыкал очей дремотой;
   В четвертый грустною заботой,
   Казалось, он исполнен был;
   Позвал меня, пожал мне руку,
   Потухший взор изобразил
   Одолевающую муку;
   Рука задрогла, он вздохнул
   И на груди моей уснул.
   
   Над хладным телом я остался,
   Три ночи с ним не расставался,
   Все ждал, очнется ли мертвец?
   И горько плакал. Наконец
   Взял заступ; грешную молитву
   Над братней ямой совершил
   И тело в землю схоронил...
   Потом на прежнюю ловитву
   Пошел один... Но прежних лет
   Уж не дождусь: их нет, как нет!
   Пиры, веселые ночлеги
   И наши буйные набеги —
   Могила брата все взяла.
   Влачусь угрюмый, одинокий,
   Окаменел мой дух жестокий,
   И в сердце жалость умерла.
   Но иногда щажу морщины:
   Мне страшно резать старика;
   На беззащитные седины
   Не подымается рука.
   Я помню, как в тюрьме жестокой
   Больной, в цепях, лишенный сил,
   Без памяти, в тоске глубокой
   За старца брат меня молил».