История эллинизма (Дройзен; Шелгунов)/Том II/Книга I/Глава III

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

История эллинизма — Том II. Книга I. Глава III
автор Иоганн Густав Дройзен (1808—1884), пер. М. Шелгунов
Язык оригинала: французский. Название в оригинале: Histoire de l'hellénisme. — Дата создания: 1836—1843, опубл.: 1893. Источник: dlib.rsl.ru


Глава III.

Леоннат и Эвмен. — Поход Пердикки против Каппадокии. — Поход Пердикки против писидийцев. — Неоптолем и Эвмен. — Никея. — Клеопатра. — Кинана и Евридика. — Бегство Антигона. — Птолемей. — Вооружение Пердикки. — Выступление в поход Антипатра. — Война в Малой Азии. — Смерть Кратера и Неоптолема. — Война этолян с Полисперхонтом. — Могущество Птолемея. — Захват Птолемеем Кирены. — Поход Пердикки против Египта. — Смерть Пердикки. — Прибытие Птолемея в царскую армию. — Суд над приверженцами Пердикки. — Интриги Евридики. — Восстание войска. — Провозглашение регентом Антипатра

Характер дошедших до нас преданий времени диадохов открывает нам только картину безостановочного движения к охватывающего его процесса разрушения; об устойчивых и сдерживающих элементах, об обширности и медленности развития тех стадий, через которые проходил этот процесс, нет нигде и речи.

Однако такие элементы существовали и не только в инертности и своеобразии восточных народов; поразительный пример им даже сохранился в одном памятнике: в постановлениях египетских жрецов того времени, когда Птолемей еще называл себя сатрапом; на стороне победителей тоже существуют формы и привычки, существуют задерживающие силы, которые процесс разрушения побеждает только постепенно.

В македонском народе и войске живет резко выраженное тяготение к монархии, и еще более к их туземному старинному царскому дому, а славные времена Филиппа и Александра придали этому вполне национальному чувству тип, которого уже нельзя было искоренить. Особенно войско имеет свои великие воспоминания, установившуюся привычку повелевать и повиноваться, которая идет своим путем, несмотря на проявляющиеся по временам вспышки и мятежи. Даже то, что все эти войска, и каждый род войск в отдельности, имеют свои особые традиции, почести, притязания, что отдельные отряды имеют свою замкнутую организацию и нечто вроде демократической общины внутри себя, делает их если не столь легко управляемыми, то более устойчивыми при нападении и обороне; солдаты, как во времена Валленштейна и Баннера, рядом и наперекор всякой политике, являются силой, с которой должны считаться политики.

Умение Александра владеть и с полной свободой пользоваться этим могущественным инструментом, его умение держать в руках как массу войска, так и офицеров до самых высших ступеней включительно, более многого другого свидетельствует о его гениальном превосходстве и подавляющей силе его ума и воли. Бурные события, последовавшие немедленно после его смерти, показывают, какие могущественные, страстные и взрывчатые элементы умел он сдерживать и подавлять в этих своих гиппархах, стратегах, телохранителях и сатрапах. И даже из самих этих событий еще можно видеть, на каких прочных основаниях и с каким верным расчетом была создана основанная им система; формы его государства держались еще долгое время после его смерти, долее, чем мы могли бы считать это возможным при гибельной слабости тех, которые носили после него царский титул. Великому царю наследовал не царь, его должны были заменить «ребенок и глупец», как говорится в немецкой песне.

Да будет нам позволено уже здесь указать на один момент, который может служить доказательством сказанного. Несомненно, каждый из сатрапов и других вельмож Александра стремился к неограниченному господству и самостоятельной власти; и если одних заставлял медлить холодный расчет, других — страх перед более сильными соседями. а третьих — представляемые всяким первым шагом опасности, то стремление к этому существовало одинаково у всех и росло в той же степени, в какой увеличивались надежды на успех. И все-таки, пока еще «ребенок и глупец» были налицо, никто не решался принять царского титула, и даже после несчастной кончины обоих прошло еще шесть полных лет (до 306 года), прежде чем один их «диадохов» решился надеть на свою голову диадему. Мало того: в последнее столетие существования персидского государства вошло в обычай, чтобы сатрапы чеканили монеты со своим именем;[1] уже то обстоятельство, что во времена Александра этого не было, может служить доказательством произведенной им значительной перемены в положении сатрапов; эта перемена в их положении сохранилась после смерти Александра, пока его царство еще существовало по имени: конечно, сатрапы, а наверное, и стратеги, чеканили прежде золото и серебро, но с изображением и именем законных царей, и только по второстепенным признакам, каковы орел Птолемея, якорь Селевка и полулев Лисимаха, мы узнаем о первых попытках напомнить о чеканящих эти монеты сатрапах, да и эти попытки вряд ли идут далее 311 года; насчет значительного числа других сатрапов востока и запада нельзя указать даже и на такие попытки.

Если назначенные при первом разделе сатрапы, пользуясь в своих землях верховной властью и свободой внутренней политики, какую только допускали обычай и положение вещей в их землях, и могли достигнуть того, чтобы создать себе нечто вроде территориальных княжеств, то регент все-таки от имени государства пользовался властью над ними, а их сменяемость давала ему в руки средство держать их в пределах их компетенции.

В этой системе существовал один весьма опасный пункт. Мы должны были предположить, что при переговорах Вавилоне, положивших ее основание, военные силы сатрапий, которые Александр всегда отделял от гражданского управления и которые он ставил рядом с сатрапами, были подчинены сатрапам. Имея, таким образом, в своих землях в то же время и территориальные боевые силы, они без труда могли найти повод и предлог увеличивать их и привязывать войска к своей личности. Этот пункт представлял серьезную опасность для единства монархии, и этот же порядок вещей заметно ускорил распадение персидского царства. Стремления регента должны были быть направлены к тому, чтобы с помощью царского войска, которому не предстояло теперь делать дальнейших завоеваний, упрочить за собой как бы всеобщую стратегию государства и в силу своего звания принять такие меры, которые бы напоминали сатрапам, что их военная власть находится в распоряжении государства.

При разделе сатрапий в 323 году было постановлено, что сатрап Великой Фригии Антигон, и сатрап Фригии на Геллеспонте Леоннат, должны выступить со своими войсками, чтобы завоевать для Эвмена Пафлагоншо и Каппадокию. Антигон не счел нужным последовать такому приказанию; эта экспедиция не только не принесла бы ему никакой выгоды, но, кроме того, явилась бы доказательством его зависимости от велении регента, подчиняться которому он нимало не был расположен. Иначе поступил Леоннат: он выступил из Вавилона со значительными силами, чтобы сначала окончить поход в Каппадокию и затем отправиться в свою сатрапию на Геллеспонте. Во время его марша в Каппадокию[2] к нему прибыл Гекатей Кардианский с просьбой Антипатра о помощи и с тайными письмами от царственной вдовы Клеопатры, в которых она приглашала его прибыть в Пеллу, чтобы захватить в свои руки македонские земли и жениться на ней. Какие перспективы для отважного и честолюбивого Леонната! Без всяких колебаний он отказался от похода в Каппадокию и попытался склонить Эвмена к участию в новой экспедиции, которая должна защитить государство от самого тяжелого удара, который может поразить его; он мог потребовать от него, как акта величайшей преданности государству, согласия отодвинуть теперь свои личные выгоды на второй план; когда борьба Греции будет окончена, тогда тем быстрее и решительнее можно будет приступить к войне с Ариаратом. Эвмен не решался последовать за ним: еще при жизни Александра, сказал он, он несколько раз делал предложение даровать свободу своему родному городу Кардии; поэтому Гекатей, который, как видно из этого посольства, есть один из самых преданнейших друзей Антипатра, ненавидит его; он должен опасаться, что из любви к Гекатею Антипатр будет считать себя вправе позволить себе все против него, и он боится, что вблизи Антипатра даже его жизнь будет находиться в опасности. Тогда Леоннат открыл ему, что отношения между Антипатром и Гекатеем вовсе не таковы, как он думает, и что тиран Кардии привез к нему тайные предложения Клеопатры, целью которых было не что иное, как низвержение стратега Македонии. Он показал ему письмо Клеопатры и сказал, что спасение Антипатра есть для него только предлог, чтобы переправиться в Европу, а что истинную цель его похода составляет обладание Македонией.[3] Страх перед Антипатром не мог более служить для Эвмена предлогом к отказу от этой экспедиции;[4] но он обладал тайной, приведение которой в исполнение должно было оказать громадное влияние на судьбы государства. Какую пользу принесло бы ему то, если бы он двинулся с Леоннатом в Европу? Напротив, сообщив регенту о планах Леонната, он мог быть уверенным в его благодарности; и если сатрапы везде более или менее открыто старались освободиться от зависимости Пердикки и если, с другой стороны, он решился во что бы то ни стало поддержать авторитет своей власти именем царя, то рано или поздно дело должно было дойти до открытой борьбы, при которой приобретение себе действительно преданных друзей и снаряжение возможно более значительной армии представляло для регента самый настоящий интерес. Эвмен еще не обладал своей сатрапией, и сатрапы, в случае его присоединения к их партии, не имели никакого интереса в том, чтобы доставить ему обладание ею; для них могло быть выгоднее оставить в руках Ариарата, который был врагом государства, а следовательно, и регента, обладание его значительными боевыми силами. Таковы должны быть мотивы, заставившие Эвмена сделать шаг, который был почти изменой против полного доверия Леонната. Между тем как последний держался того мнения, что уже склонил или же склонит его вскоре в сторону своего плана, Эвмен глубокой ночью приказал уложить свои вещи и поспешно удалился из лагеря с 300 всадников, 200 вооруженных слуг и 5 000 талантами золота. Он явился к Пердикке и открыл ему план Леонната; между ними быстро образовалась тем более тесная связь, что их выгоды шли рука об руку; и ловкий кардиец с этого времени сделался самым приближенным советником и самым видным приверженцем регента.[5]

Для Пердикки было теперь важнее всего доставить своему верному и преданному другу обладание назначенными ему землями; поход против Ариарата мог теперь быть для него тем более желательным, что благодаря ему он приобретал повод двинуться с войском в Малую Азию, где два могущественных сатрапа, Антигон и Леоннат, с угрожающей самостоятельностью отказались следовать его приказаниям. В начале 322 года царское войско выступило в Каппадокию; при нем находились царь Филипп, Пердикка и Эвмен. Ариараф выступил против них со своими 30 000 человек пехоты и 1 500 всадников. Завязалось сражение; македоняне одержали блестящую победу, 4 000 каппадокиян было убито, а 6 000 взято в плен, и в числе их сам престарелый государь; он и то родные были распяты на кресте, каппадокиянам было даровано прощение, им были возвращены их имущество и права, а их земли были отданы как сатрапия Эвмену, который немедленно принял нужные меры и назначил необходимых гражданских и военных должностных лиц из числа людей, ему преданных, чтобы обеспечить за собою обладание новой сатрапией.[6] Его намерением было остаться около Пердикки, частью, чтобы всегда быть наготове помочь ему советом и делом, частью, чтобы не утратить своего влияния в царском лагере благодаря своему отсутствию. Поэтому он скоро покинул свою новую провинцию и поспешил в Киликию, где стояло на квартирах царское войско.[7]

Так наступила весна 322 года. Леоннат уже пал в бою с эллинами, Кратер находился на пути в Македонию; Лисимах после короткой, но кровопролитной битвы с Севфом, князем одрисов, был вынужден отступить, чтобы приготовиться к новому походу;[8] Антипатр стоял за Пенеем и не был в состоянии оказать никакого влияния на дела по ту сторону Геллеспонта. Таким образом, Пердикка, стоявший твердой ногою в Малой Азии благодаря походу в Каппадокию, мог продолжать идти дальше по предначертанному им себе пути; он мог думать о том, чтобы с помощью примера строгости поддержать авторитет государства. Сатрап Великой Фригии Антигон был виновен в самой тяжкой непокорности; к нему был отправлен приказ царей предстать перед судом. Пердикка мог ожидать, что гордый сатрап не явится и что против него придется действовать вооруженной силой; чтобы быть вблизи его готовым к бою и открыть себе дорогу во Фригию, он решил предпринять поход против городов Ларанды и Исавры, находившихся а той части Писидии, которая лежит между суровой Киликией и Фригией: еще во времена Александра они оставались не побежденными в своих горах, с успехом защищались против царских полководцев; наступило наконец время покарать их.

Ларанда была взята быстро и легко,[9], большая часть жителей была перебита, остаток был продан в рабство, а город был сровнен с землей. Затем войско двинулось против большого и отлично укрепленного города Исавры; он был защищен значительным числом воинов и в достаточной степени был снабжен военными запасами и провиантом. Исавряне бились за свою независимость с необыкновенным мужеством: штурм был отбит два раза; но осажденные потеряли так много людей, что не были более в состоянии снабжать достаточным количеством защитников башни городских стен. Наученные падением Ларанды тому, что их ожидает, когда их город будет взят, они предпочли сами вырыть себе могилу, от которой не могли уже более спастись. Они заперли в дома стариков, жен и детей и подожгли глубокой ночью город с нескольких концов; между тем как внутри города пылало яркое пламя, способные носить оружие жители заняли стены, чтобы защищаться еще и теперь. При свете грандиозного пожара македонские войска выступили из лагеря, окружили стены и сделали попытку произвести ночной штурм; исавряне сражались с необыкновенной храбростью и принудили неприятеля отказаться от нападения; тогда они спустились со стен и тоже бросились в пламя. На следующее утро македоняне возвратились и беспрепятственно вступили в пылающий город; им удалось остановить пламя; развалины и пожарище были отданы им на разграбление; они нашли много благородного металла в пепле этого некогда столь богатого города[10].

В это время Эвмен находился в своей сатрапии Каппадокии; Пердикка послал его туда потому, что Неоптолем, сатрап прилегавшей к ней Армении, казался столь же ненадежным, как и Антигон. Конечно, сатрап Армении был честолюбив и питал обширные замыслы, но умному и ловкому Эвмену удалось склонить его на свою сторону, или по крайней мере сохранить с ним внешние добрые отношения. В то же время Эвмен воспользовался этим временем, чтобы всячески приготовиться к предстоящей борьбе; эта борьба не была популярна среди македонян, и казалось опасным положиться в ней исключительно на столь требовательные и привыкшие к военной гордости войска. Эвмен поспешил образовать из своей провинции, которая всегда отличалась своей конницей, собственный отряд всадников, который в случае нужды мог бы служить противовесом фалангам. Он даровал жителям, которые годились для службы в коннице, полную свободу от податей, роздал тем, которым особенно доверял, лошадей и вооружение, ободрял их наградами и отличиями и приучал к западному искусству службы и боя в рядах конницы; вскоре в его распоряжении находился вполне обученный отряд всадников, состоявший из 6 500 человек, так что даже фаланги были приведены в изумление и немедленно проявили большее усердие к службе.[11]

Пердикка со своей стороны тоже готовился к предстоящей борьбе. Сатрап Фригии находился в дружественных отношениях с Антипатром, который именно теперь, когда соединился с Кратером, удачно подавил греческое восстание и располагал значительными свободными боевыми силами, должен был казаться ему совершенно надежной точкой опоры. Чтобы лишить его этой опоры, Пердикка, вероятно, и просил руки дочери Антипатра; теперь она прибыла в Азию в сопровождении Архия и Иолла, чтобы вступить в брак с Пердиккой.[12]

Все эти планы были уничтожены интригой царицы Олимпиады. Она ненавидела Антипатра всеми силами своего страстного характера; рядом с ненавистью целью ее постоянных стремлений было гордое обладание властью и могущество царского дома; она ясно видела, как Антипатр и все другие наместники стремятся к обладанию независимой властью, и должна была стать на сторону Пердикки, который, каковы бы не были его дальнейшие намерения, старался поддержать величие и единство государства. И теперь она должна была видеть, как эти два великих вождя с совершенно противоположными тенденциями примиряются между собою? Если уже Пердикка отказывался от дела царей, то это во всяком случае не должно было совершиться в пользу Антипатра. Поэтому в то самое время, когда Никея поехала в Азию, царица предложила регенту руку своей дочери Клеопатры, вдовы эпирского царя; это, казалось, был самый лучший путь, чтобы связать интересы могущественного регента если не с судьбами царей, то с судьбами царского дома. Это предложение было всесторонне обсуждено в совете Пердикки; с одной стороны, можно было возразить, что Пердикка свяжет себя союзом, что он не нуждается в фикции законного права, чтобы, кроме верховной власти в государстве, которою он уже фактически обладал, приобрести себе еще и ее внешние регалии и имя, и что выгоднее усилить себя союзом с Антипатром; хотя союз с царским семейством тоже повлечет за собою крупные и несомненно более крупные результаты, но более к их выгоде, чем для него; основу власти Пердикка всегда будут видеть в законности прав Клеопатры. С другой стороны, можно было сказать, что могущество регента основывается на том, что он является представителем царской власти и ее прав, и что во имя этого звания он может быть уверенным в македонянах; он не должен ни за что отказываться от этого положения; только при помощи союза с княжной царской крови он может проложить себе путь к более высокой цели; царь Филипп Арридей, будучи незаконным сыном Филиппа, имеет мало прав на престол, и македонян, которые поторопились возвести его, можно будет без труда заставить отвернуться от этого самого глупого в государстве человека; сын Александра есть сын азиатки, на что несколько раз указывали фаланги при решении вопроса о престолонаследии; таким образом, законное право на престол остается за Клеопатрой, единственной представительницей царского дома, которая была рождена в законном браке; сделавшись ее мужем и имея при том в своих руках неограниченную власть, Пердикка без большого труда может быть признан повелителем и царем даже самими македонянами. Пердикка решился в настоящую минуту вступить в брак с Никоей, чтобы не ссориться преждевременно с Антипатром, который как раз теперь достиг апогея своего могущества благодаря своей победе над греками; он очень хорошо знал, что как Антигон, так и Птолемей Египетский поддерживают оживленные отношения с Антипатром и что, если Антипатр объявит себя за них, ему, может быть, будет невозможно удержать этих наместников в пределах повиновения; его намерение было напасть врасплох на сатрапа Фригии, который не мог получить немедленной помощи из далекого Египта, а затем вступить в брак с Клеопатрой, открыто объявить себя противником Антипатра, переправиться в Европу и там выступить с требованием для себя всех преимуществ, на которые, казалось, давала ему право рука единственно законной по праву рождения наследницы царского дома.[13]

Эти горделивые и основанные, по-видимому, на прекрасном расчете плане регента подверглись неожиданной опасности, которая таилась в лоне царского дома.

Когда царь Филипп принял на себя правление за малолетнего сына своего брата и подвергся нападению иллирийских князей, он вступил в брак с одной иллирянкой. От этого брака у него родилась Кинана, которую он затем, когда она выросла, выдал замуж за того Аминту, который должен был получить престол. Сам Аминта имел мало значения; но его права на престол послужили желанным предлогом для тех, которые после убиения Филиппа устроили заговор с целью устранить Александра от престола. Когда Александр возвратился из своего первого похода в Грецию, то были сделаны некоторые открытия, в которых играло роль также и имя Аминты; он был осужден на казнь. Кинана родила ему дочь Адею,[14] или, как она называлась впоследствии, Эвридику; Александр обручил молодую вдову с князем агрианов Лангаром, который остался ему верен во время трудных войн 334 года; но он умер до свадьбы, и Кинана предпочла не вступать в другой брак. В ее жилах текла дикая иллирийская кровь ее матери; она лично участвовала в войнах; приключения и походы составляли для нее предмет наслаждений, и она не раз принимала личное участие в битвах; в одной битве с иллирийцами она собственными руками убила их царицу и своим бурным вторжением в ряды неприятеля немало способствовала успешному исходу сражения. Свою дочь Эвридику она с детства приучила владеть оружием и участвовать в походах; и прекрасная, властолюбивая и воинственная царевна, которой было теперь пятнадцать лет и которая была наследницей царского престола, от которого ее отец был устранен ее дедом, казалась ее матери вполне подходящей для того, чтобы возвратиться рядом с нею на сцену мировых событий, до которой до сих пор ее не допускали оковы Антипатра. Находясь во враждебных отношениях с ним и с его партией, она должна была искать. между его противниками того, кому она с рукой своей дочери могла дать наибольшие права; и если Клеопатра собиралась приобрести неограниченное влияние в государстве при помощи брака с могущественным регентом Пердиккой, то ей не оставалось ничего другого, как сделать свой выбор между регентом и сатрапами; решив предложить руку своей дочери царю Филиппу Арридею, она неожиданно выступила с маленьким войском из Македонии и поспешила к берегам Стримона; здесь расположился с вооруженными силами Антипатр, чтобы задержать ее;[15] с дротиком в руке бросилась она с дочерью на его войска и прорвала их линию; другие посты, пытавшиеся преградить ей путь, были точно так же опрокинуты; беспрепятственно переправилось это странное войско через Геллеспонт в Азию и двинулось дальше по дороге к лагерю царя. Пердикка выслал против нее войска под предводительством Алкеты с приказом напасть на нее там, где он ее найдет, и доставить ее к нему живую или мертвую. Но македоняне, встретившись лицом к лицу с отважной царицей, дочерью Филиппа, отказались[16] идти в битву и потребовали соединения обоих войск и брака молодой царевны с их царем. Наступил момент, когда Алкета должен был исполнить свое кровавое полномочие; напрасно Кинана смело и красноречиво говорила о своей царственной крови, о черной неблагодарности Алкеты и Пердикки и об измене, которой они завлекли ее в ловушку; Алкета приказал умертвить ее, как этого требовал его брат Пердикка. Громкое недовольство войска, грозившее перейти в открытое возмущение против регента, удалось успокоить только с большим трудом и только тем, что Эвридика была обручена с Филиппом Арридеем; избавившись от матери, Пердикка рассчитывал без особого труда покончить и с ней. Таким образом, молодая царевна прибыла в царский лагерь, и, освободившись от этой опасности, могущество Пердикки, по-видимому, сделалось еще более прочным и обширным: Эвридика находилась около него, ее участь была в его руках; он был близок к высшей цели своих стремлений; в это время произошло неожиданное событие, которое ускорило разрешение кризиса.

Пердикка ожидал, что Антигон, которого он пригласил предстать перед македонским судом, откажется от этого предложения и таким образом даст ему случай поступить с ним по всей строгости, как с открытым мятежником; не подлежало никакому сомнению, что этот сатрап падет в борьбе с могуществом регента. Антигон обещал явиться и доказать свою невиновность; затем он тайно со своим сыном Деметрием и с друзьями покинул свою сатрапию и бежал к морскому берегу, чтобы на стоявших там[17] афинских кораблях отправиться в Европу к Антипатру. Такой оборот дела был весьма приятен для регента. Теперь судьба этого сатрапа, которого он намеревался подвергнуть справедливому наказанию, как виновного, составляла предмет сожаления даже для войска, которое имело слишком сильную привычку рассуждать и порицать, что происходило и в данном случае; теперь Антигон считался преследуемым несправедливо: этот благородный сатрап с полным правом не решился вверить свою жизнь суду, который должен был быть созван уже никак не во имя справедливости, если даже царский род не мог внушить кровожадному регенту уважение к себе. Бегство Антигона в Европу служит для государства предвестником тяжелой междоусобной войны; он мог решиться на это бегство только будучи уверен, что Кратер, Антипатр, а вероятно, и многие другие встанут с оружием в руках на его защиту. Именно этого-то ожидал и желал регент; теперь не он являлся виновником разрыва и решительной борьбы; Кратер и Антипатр победили греков, но не этолян, они находятся в походе против них и им предстоит еще с ними много дела; в настоящую минуту они не много могут сделать для Антигона. Его бегством к ним можно было воспользоваться как доказательством их соучастия и их вины. Необходимо было предупредить эту готовую создаться коалицию и поразить ее прежде, чем она будет в состоянии перейти в наступление; средство же поразить Антипатра в самой Македонии показало предложение Клеопатры и ее матери Олимпиады.

До сих пор Пердикка продолжал играть комедию с дочерью Антипатра. Теперь он отправил Эвмена с богатыми дарами в Сарды, куда ранее переехала Клеопатра; он приказал открыть ей, что он, дабы вступить с нею в брак, решил отослать Никею обратно к отцу;[18] царица немедленно дала свое согласие. Никея была отвергнута и возвратилась в отцовский дом.

Пердикка был прав, видя в Лагиде наиболее опасного из своих противников. С того момента, когда Птолемей вступил в управление своей сатрапией,[19] он готовился к борьбе с Пердиккой, неизбежность которой понимал. Он начал с того, что устранил прежнего сатрапа Египта Клеомена, который согласно сделанным в Вавилоне распоряжениям должен был быть подчиненным ему, как гиппарх: по самой природе вещей этот последний, лишившись своего прежнего могущественного положения, должен был склониться к партии Пердикки;[20] страшные притеснения, которые он позволил себе в своей сатрапии, послужили достаточным поводом для предания его суду. Сокровищница, заключавшая в себе 8 000 талантов, собранных Клеоменом, попала в руки сатрапа, и он немедленно воспользовался ею для вербовки войск, которых в достаточном количестве должна была привлекать слава его имени, и для подъема благосостояния вверенной ему страны, повергнутой корыстолюбивым управлением Клеомена в глубочайшую нищету[21]. Птолемей как никто другой из полководцев Александра сумел приобрести себе симпатии вверенного ему народа; под его умным правлением и благодаря необыкновенно мягкий для того времени мерам относительно туземцев благосостояние страны быстро поднялось; оживленная морская торговля, сосредоточившись теперь в Александрии, давала этой богато одаренной природой стране хороший рынок для сбыта своих произведений. Ко всем этим условиям присоединялось в случае войны крайне благоприятное положение Египта; окруженная почти со всех сторон пустынями, немногочисленные обитатели которых — бродячие племена бедуинов не представляли никакой опасности, долина Нила была доступна для сухопутного неприятельского войска только одним путем — вдоль берега Сирин, который представлял бесконечные трудности для неприятеля, затрудняя ему подвоз съестных припасов, а в случае неудачи отступление делалось для него почти невозможным, между тем как египетская армия, подкрепляемая всеми выгодами малодоступной и пересекаемой множеством речек местности, легкостью, которой можно было произвести наводнение, постоянной близостью съестных припасов и различных средств помощи и имевшая, наконец, при всяком шаге назад новую и не менее крепкую позицию, должна была только держаться оборонительного положения, чтобы быть уверенной в победе. Более открыта для нападения страна была с моря; но до известной степени правильно организованная защита морского берега могла удержать неприятеля, а трудность проникнуть в устья Нила затрудняла для него высадку; единственный удобный для нападения пункт, Александрия, был достаточно укреплен предусмотрительной заботливостью своего основателя. Счастливое стечение обстоятельств дало возможность присоединить к египетским владениям область, которая помимо того, что она прикрывала тыл страны, представляла большое значение.

В Киренаике около того времени, когда умер Александр и, как кажется, благодаря этому событию, вспыхнули волнения, вследствие которых приверженцы одной партии были изгнаны из города Кирены, соединились с изгнанниками города Барки и начали искать помощи извне; они вступили в сношение с Фиброном, тем спартанцем, который осенью 324 года отправился из Тенара на Крит с Гарпалом, главным казначеем Александра, умертвил его там, завладел его сокровищами и удержал у себя на службе последовавшие за Гарпалом войска, состоявшие из 6 000 наемников. Теперь, по приглашению изгнанных киренейцев, он отправился со своими воинами в Ливию, одержал победу в кровопролитном сражении и овладел гаванью Аполлонией, находившейся в двух милях от города; затем он двинулся против самого города, приступил к его осаде и принудил наконец киренейцев просить мира; они должны были уплатить 500 талантов, выдать половину своих боевых колесниц и снова принять к себе изгнанников. В то же время его послы отправились в другие города Киренаики, чтобы убедить их соединиться с ним для борьбы с соседними племенами Ливии; и действительно, Барка и Эвгесперия примкнули к нему.

Между тем, чтобы привязать к себе своих наемников, он позволил им разграбить гавань; находившиеся там в складах товары и имущество жителей составили богатую добычу. При дележе ее завязался спор; критянин Мнасикл, один из служивших у Фиброна предводителей, человек решительный и дерзкий, был привлечен к ответственности за свои поступки во время дележа. Он предпочел изменить делу Фиброна, перешел на сторону киренейцев и шумно жаловался там на жестокость и вероломство своего военачальника; ему удалось убедить граждан приостановить дальнейшие платежи (было уплачено только 60 талантов), объявить заключенный договор уничтоженным и снова взяться за оружие. Получив это известие, Фиброн приказал заключить под стражу 80 граждан Кирены, которые как раз в это время находились в Аполлонии и, усилив свое войско жителями Барки и Эвгесперии, двинулся к городу, чтобы вторично осадить его. Кирена успешно сопротивлялась под руководством Мнасикла, и Фиброн был принужден отступить к Аполлонии; киренейцы выступили с частью своих войск из города, чтобы опустошить область Барки и Эвгесперии, и, когда Фиброн поспешил на помощь последним с главными силами своего войска, Мнаcикл с киренейцами произвел вылазку из города, напал на гавань, победил находившиеся там немногочисленные войска Фиброна и занял гавань; все товары и другие вещи, которые были еще там найдены, были возвращены владельцам или же сохранены для них. Фиброй не решался немедленно обратиться против Аполлонии; он бросился со своим войском к Тавхире, лежавшей в западной части области, с намерением сосредоточить здесь свой флот и затем ожидать дальнейших событий. Между тем падение Аполлонии лишило флот его стоянки; чтобы доставить себе припасы, матросы должны были ежедневно выходить на берег, а скоро, так как на берегу нельзя было найти достаточного количества провианта, принуждены были проникнуть и далее в глубину страны; ливийские поселения собрались вместе, подкараулили матросов, перебили многих из них, а других взяли в плен. Остальные спаслись бегством на корабли и поплыли к дружественным им городам Сирта, но тут поднялась буря, рассеяла флот и потопила большую часть кораблей; остальные были занесены ветром и волнами частью к Кипру, частью в Египет.

Положение Фиброна начинало становиться критическим; однако он не терял присутствия духа. Он послал надежных людей в Пелопоннес, на пункт вербовки на Тенар; здесь они снова (несколько месяцев ранее Леосфен навербовал для Ламийской войны всех находившихся тогда там наемников) нашли 2 500 человек, наняли их и поспешили отплыть с ними в Ливию. Между тем киренейцы, ободренные своими прежними успехами, решились открыть военные действия против самого Фиброна; он потерпел серьезное поражение. Как раз теперь, когда уже он потерял почти всякую надежду на спасение, что было, вероятно, весною 322 года, прибыли новые войска с Тенара; он немедленно составил новые планы и начал питать более смелые надежды. С величайшими усилиями киренейцы приготовились к новой борьбе, которая была неизбежна, заручились помощью соседних ливийских народов и Карфагена[22] и собрали войско из 30 000 человек. Произошло сражение, в котором Фиброн одержал победу, и затем он начал подчинять себе города этой области. Киренейцы, предводитель которых пал в бою, поручили главное начальство Мнаcиклу и защищались с энергией отчаяния, так как Фиброн несколько раз штурмовал Аполлонию и плотно обложил самый город. Скоро нужда в городе стала усиливаться, начались беспорядки, простой народ, следуя, по-видимому, подстрекательствам Мнасикла, изгнал из города богатых, которые отчасти присоединились к Фиброну, отчасти бежали в Египет, сообщили сатрапу о том, что происходит в Киренаике, и просили его возвратить их на родину.[23]

Для последнего ничего не могло быть приятнее этой просьбы; истощение сил боровшихся там между собою партий позволяло ему одержать победу без большого труда. Приблизительно летом 322 года он достал в Киренаику значительные сухопутные и морские силы под предводительством македонянина Офелы;[24] когда они приблизились, то находившиеся у Фиброна изгнанники решили присоединиться к ним; их план был открыт и они все были казнены. Вожаки черни в Кирене, полные страха перед тем временем, когда изгнанники будут возвращены египтянами, обратились к Фиброну с предложением заключить мир и соединились с ним, чтобы отразить Офелу. Но последний приступил к исполнению своей задачи с большой осмотрительностью, послал против Тавхиры отряд под предводительством Эпикида Олинфского, а сам обратился против Кирены. Он напал на Фиброна; последний понес полное поражение, бежал в Тавхиру, где надеялся найти защиту, и попал там в руки Эпикида; тавхириты, которым Офела поручил его наказание, подвергли его бичеванию, затем отвезли его в Аполлонию, где он так жестоко хозяйничал, и распяли его там на кресте.[25] Между тем киренейцы еще сопротивлялись, Офела не мог справиться с ними, но наконец прибыл сам Птолемей с новыми войсками, сломил сопротивление города и присоединил эту область к своей сатрапии[26].

Присоединение этой греческой области было важным приобретением, но еще важнее было то, что он явился ее спасителем в буквальном смысле этого слова, положив конец ужасной анархии. Теперь его имя сделалось славным в самым дальних уголках греческого мира, а между македонянами он пользовался сильной любовью еще со времени походов Александра; рассказывают, что чем более неизбежность войны между ним и царским войском становилась очевидна, тем более возрастало число тех, которые прибывали в Александрию, чтобы поступить к нему на службу, «будучи все готовы, несмотря на всю значительность и очевидность угрожавшей ему опасности, пожертвовать своей собственной жизнью для его спасения». Существовал весьма распространенный слух, что он только называется сыном Лага, а в действительности он сын царя Филиппа. И действительно, некоторые черты его характера, по-видимому, напоминали характер творца македонского могущества; он был только добрее, спокойнее и всегда более приветлив. Ни один из наследников Александра не сумел лучше него сохранить с помощью умеренности и увеличить, не нарушая наружных приличий, власть, которую даровала ему его счастливая звезда, и не один не сумел так предусмотрительно устроиться, чтобы набегающая волна подняла его и понесла дальше вперед; и мы имеем право сказать, что он с самого начала понял тенденцию своего времени, заключавшуюся в том, чтобы превратить государство в ряд отдельных государств, и сумел положить ее в основу своей политики. Его государство было первым, которое развилось как государство в смысле начинавшегося нового времени, и он всегда был вождем и душою этого направления, которое очень скоро должно было приобрести перевес в государстве Александра. В этом смысле было заключено соглашение между ним и Антипатром, которое в конце 322 года представляло собою уже готовую коалицию против регента.

Тем временем недоразумения между регентом и западными властителями начали принимать более серьезный характер; Пердикка уже завладел Каппадокией для Эвмена и призвал к суду сатрапа Фригии Антигона; тогда последний бежал в Европу, вероятно, уже по соглашению с Птолемеем, как мы это можем предположить из происшедших затем событий.

При главном соглашении в Вавилоне летом 323 года было решено перевезти тело Александра в сопровождении торжественной погребальной процессии в храм Аммона и поручить устройство и начальство над этой процессией Арридею.

К концу 323 года все приготовления были окончены и была выстроена с невероятной роскошью исполинская колесница, которая была предназначена принять на себя гроб с телом царя. Не дожидаясь приказа регента, Арридей выступил из Вавилона;[27] колесница ехала в сопровождении большой и торжественной свиты, несчетные толпы народа стекались из близких мест и издалека на дорогу, частью, чтобы посмотреть на роскошь колесницы и процессии, частью же. чтобы оказать последние почести великому царю. Между македонянами пользовалось обширной распространенностью сказание, что тело царя будет одарено государственной силой, как некогда тело фиванца Эдипа, и что та страна, в которой оно найдет себе могилу, будет счастливее и могущественнее всех других; это предсказание было сделано вскоре после смерти царя старым предсказателем Аристандром из Телмисса.[28] Разделял ли Птолемей эту веру или же только желая воспользоваться ею в видах своей собственной выгоды, — во всяком случае существовали еще и другие мотивы, побудившие его вступить в соглашение с Арридеем и убедить его выступить без приказа регента; он мог опасаться, что Пердикка, чтобы придать процессии еще более торжественности, будет сопровождать тело в Египет вместе с царской армией; его положение во вверенной ему стране будет потеряно, если здесь будет в состоянии появиться более высокая власть, чем его, и военные силы под предводительством не его, а другого.[29] Арридей повел, как было договорено с Птолемеем, печальную процессию в Дамаск; напрасно выступил ему навстречу полководец Пердикки Полемон, который находился недалеко; он не мог заставить Арридея повиноваться приказаниям регента. Печальное шествие двинулось через Дамаск к Египту; Птолемей со своим войском выступил в Сирию навстречу телу царя, чтобы принять его самым торжественным образом; оно было отвезено в Мемфис, чтобы покоиться там до тех пор, пока роскошное здание царской усыпальницы в Александрии не будет в состоянии принять его.[30]

Самовольное выступление Арридея, встреча с Лагидом в Сирии, их дальнейшие действия вопреки отданным стратегу Полемону приказаниям были актами явного возмущения против высшего авторитета в государстве, заслуживавшими такого же наказания, как и поведение сатрапов Европы относительно бежавшего сатрапа Фригии.

Пердикка созвал на военный совет своих друзей и преданных ему лиц; он объявил, что Птолемей возмутился против приказания царей относительно тела Александра, что Антипатр и Кратер приняли к себе бежавшего сатрапа Фригии и что все эти вельможи готовы к войне, которую они старались вызвать; необходимо поддержать против них авторитет государства; необходимо постараться опередить их и победить поодиночке; спрашивается, следует ли напасть сперва на Египет или на Македонию. Одни советовали[31] двинуться на Македонию, как в центральный пункт монархии, говоря, что там находится Олимпиада и что народонаселение немедленно станет на сторону царского дома и его представителей. Но окончательное решение было в пользу экспедиции в Египет; необходимо сперва победить Птолемея, чтобы лишить его возможности во время похода в Европу броситься со своими превосходными боевыми силами в Азию и отрезать царскую армию от верхних провинций; Антипатр и Кратер еще находятся в войне против этолян и после падения Птолемея справиться с ними будет нетрудно. В начале весны 321 года Пердикка, сопровождаемый царями и царским и войском, выступил в Египет; флот во главе которого стоял Аттал, получил приказ следовать туда же, между тем как находившийся в Эгейском море флот остался под предводительством Клита, получившего, вероятно, приказ преградить переправу через Геллеспонт.[32] Могущее произойти в Европе нападение должен был встретить неоднократно испытанный Эвмен; для этой цели, как кажется, кроме его сатрапии Каппадокия ему были отданы освободившаяся со смертью Леонната Малая Фригия,[33] Кария, которой владел ранее Асандр, и Ликия, и Фригия, принадлежавшие ранее Антигону;[34] он получил неограниченную стратегию над всеми сатрапиями по эту сторону Тавра.[35] Регент подчинил власти Эвмена своего брата Алкету, сатрапа Армении Неоптолема и сатрапа Киликии Филоту, сатрапия которого была передана Филоксену,[36] — оставил ему большое количество самых лучших военачальников и некоторое количество воск,[37] поручил ему стянуть как можно более войск из сатрапий Малой Азии, подступить к берегам Геллеспонта и сделать для неприятеля невозможной всякую попытку переправиться.[38]

И действительно, этому пункту прежде всего угрожала опасность. Приблизительно в тоже самое время, когда Пердикка с царским войском выступил из Писидии и Каппадокии[39] в Египет, македонское войско уже быстро приближалось к Геллеспонту.

Антипатр и Кратер решили выступить в поход, получив известие (Антигон получил его от мидийского сатрапа Менандра), что Пердикка собирается жениться на Клеопатре и отослать обратно дочь Антипатра. Они немедленно заключили уже упомянутый нами мир с этолянами и поспешили в Македонию, чтобы как можно скорее ворваться в Азию. Тут они узнали, что Пердикка с царскими войсками выступил в поход против Египта; Птолемею Египетскому было послано извещение о том, какая опасность подготавливается для него и для всех, и ему было обещано, что они переправятся со своими силами через Геллеспонт, ускоренными переходами пройдут по Малой Азии и Сирии и вовремя появятся в тылу регента; было решено, что Кратер получит гегемонию над Азией, Антипатр сохранит гегемонию над Европой, на время же его отсутствия стратегом Македонии был назначен Полисперхонт[40]. Весною 321 года македонское войско под предводительством Кратера находилось на Геллеспонте; Антипатр находился с ним; Антигон, как кажется, стоял во главе их флота.[41]

Эвмен не мог не понимать, что его задача становится труднее и опаснее, чем это можно было предвидеть. Хотя попытки взбунтовать этолян и увенчались успехом и с ними были заключены договоры относительно нового восстания, но Кратер и Антипатр шли вперед, не заботясь о возможных движениях в их тылу. Старые македонские воины в Азии были настолько недовольны этой войной, что Алкета прямо отказался дать сражение, так как находящиеся под его предводительством македоняне не пожелают биться против Антипатра и относятся с таким обожанием к Кратеру, что немедленно перейдут на его сторону. Кроме того, Эвмен не мог вполне положиться ни на сатрапа Лидии Менандра, ни на сатрапа Киликии Филоксена, а сатрап Армении Неоптолем, содействием которого удалось заручиться только с большим трудом, благодаря своему беспокойному и властолюбивому характеру, был, по-видимому, готов на всякую крайность.[42] Кроме того, европейские полководцы шли со значительно превосходящими его по количеству боевыми силами и их опытным и вполне преданным македонским войскам в настоящую минуту Эвмен мог противопоставить почти одних только азиатских рекрутов. Все эти соображения побудили его не ожидать неприятеля у Геллеспонта,[43] но удалиться в свою сатрапию Каппадокия, где он мог положиться на преданность жителей, усилить свое войско и наблюдать за сатрапом Армении; его намерение заключалось в том, чтобы своим положением во фланге неприятеля или совершенно задержать противника, который должен был спешить через Тавр в Сирию, или постоянно вредить ему.

Прибыв в Херсонес, Кратер и Антипатр предложили войскам, которые Эвмен расположил в укрепленных пунктах вдоль Геллеспонта, оставить неправое дело регента и примкнуть к ним;[44] войска, ненавидевшие Эвмена, как грека, и всей душой преданные Кратеру, с готовностью последовали этому предложению.

Наварха Клита им тоже, наверное, не стоило большого труда склонить на свою сторону. Таким образом, эти полководцы беспрепятственно переправились через Геллеспонт и вступили в Азию, нигде не встретив сопротивления; они потребовали и получили союзную помощь от находившихся там вольных греческих городов,[45] словно дело шло о государственной войне и о спасении государства от произвола и насилия. Эвмен, по-видимому, жертвовал Малой Азией благодаря численному превосходству их сил. Весна уже прошла, и они, должно быть, вступили уже в Великую Фригию, когда сатрап Армении Неоптолем, тайно прислал к ним послов, что он только против воли примкнул к делу Пердикки, что он склонен действовать заодно с Кратером и что своими действиями против Эвмена он окажет искренность своих предложений. Он постарался исполнить свое обещание с помощью предательских покушений на жизнь кардийца, к которому он питал жестокую ненависть. Его планы не удались; Эвмен открыл измену; со своей обычной предусмотрительностью он скрыл это и ограничился тем, что послал Неоптолему приказ немедленно прибыть со своими войсками в Каппадокию. Так как сатрап не повиновался, то Эвмен быстро выступил против него, а Неоптолем встретил его, уверенный в находившейся в его войсках македонской пехоте, Завязался жаркий бой; македоняне Неоптолема сломили азиатскую пехоту Эвмена, и даже его собственная жизнь находилась в опасности; но со своей превосходной каппадокийской конницей он одержал решительную победу, захватил неприятельский обоз, наконец опрокинул также и пехоту и после полного поражения принудил ее сложить оружие и принести присягу в верности Пердикке. Эта победа представляла необыкновенную важность для Эвмена не только благодаря значительному увеличению его боевых сил, но и благодаря тому, что его азиатские войска разбили считавшиеся непобедимыми македонские фаланги; обеспечив себя с тылу, он с большей уверенностью мог выступить против Кратера.[46]

От Кратера и Антипатра к нему уже прибыли послы с весьма заманчивыми предложениями: если он покинет дело регента, говорили они, то эти полководцы готовы не только оставить ему сатрапии, которые он уже имеет, но прибавить к ним еще новую область и дать в его распоряжение войско; пусть он не разрывает таким несчастным образом своей продолжительной дружбы с Кратером, Антипатр же готов забыть о старых раздорах и сделаться ему верным другом. Эвмен избрал более трудное; он очень хорошо знал, что благодаря своему немакедонскому происхождению он имеет надежную опору только в Пердикке, что он должен пасть или победить вместе с регентом; он приказал ответить полководцам, что он теперь во имя дела не сделается другом того, чьим врагом он так долго был. так как он видит, как Антипатр поступает с теми, другом которых он себя долго называл; он готов сделать все попытки, чтобы примирить своего старого и глубоко уважаемого товарища Кратера с регентом; в мире господствует корыстолюбие и предательство, но он желает и будет помогать тому, кто терпит обиду, пока он только жив, и скорее пожертвует своей жизнью, чем сделается изменником.[47]

Одновременно с этим ответом Эвмена, как раз среди совещаний относительно того, какие дальнейшие меры следует принять, прибыл Неоптолем; после проигранного им сражения он бежал, собрал около 300 всадников и ближайшей дорогой поспешил в македонский лагерь, чтобы искать там защиты и помощи; он сообщил об исходе битвы и высказал предположение, что Эвмен не ожидает тот час же прибытия македонян и что он и его войско совершенно предаются победному ликованию; кроме того, Эвмен не может положиться на свои войска, так как находящиеся в его войске македоняне с таким почтением относятся к имени Кратера, что ни за что не будут сражаться против него; услышав его голос и узнав украшения его шлема, они в открытом бою перейдут к нему с оружием в руках. Оба полководца убедились, что после понесенного Неоптолемом поражения нельзя оставлять в тылу войска Эвмена и что теперь разбить их будет нетрудно; было решено, что Антипатр с меньшею половиною войска пойдет далее в Киликию, а Кратер с 20 000 человек пехоты и 2 000 всадников, что составляло почти все македонские войска, поспешит в сопровождении Неоптолема в Каппадокию и нападет, как они надеялись, на Эвмена врасплох. Кратер немедленно же выступил и форсированным маршем двинулся в ту местность, где, по их соображению, стояло лагерем войско Эвмена.[48]

Они обманулись в одном, когда предположили, что предусмотрительный полководец после победы над Неоптолемом не будет думать ни о какой дальнейшей опасности; Эвмен был готов для новой борьбы, которой он должен был ожидать; он не мог позволить противнику воспользоваться преимуществами нападения; он не имел права бездеятельностью и отступлением ослаблять мужество своих войск, которое немало увеличилось благодаря только что одержанной победе, а должен был постараться по возможности скрыть от них опасное известие, против кого им предстоит сражаться; он знал, что одного имени Кратера будет достаточно, чтобы решить его поражение. Он приказал распространить слух, что только что разбитый Неоптолем нашел случай привлечь на свою сторону каппадокийских и пафлагонских всадников и теперь, соединившись с Пигритом, делает попытки оказать ему сопротивление.[49]

Против этого-то неприятеля он и отдал приказ выступить; он повел свои войска по глухим дорогам, где к его людям не могло проникнуть никаких известий о неприятеле. Но что будет, если он не одержит решительной победы и если во время сражения войска увидят, что они сражаются против Кратера? Он не мог не видеть, что в таком случае, отданный в жертву в одно и то же время озлоблению своих войск и противнику, он погиб безвозвратно; несколько раз хотел было он раскрыть положение вещей по крайней мере своим приближенным и высшим офицерам, но так легко могла обнаружиться эта тайна и единственная возможность счастливого исхода исчезла бы. Он решил молчать и отважиться на дерзкую игру.

На следующий день должна была произойти встреча с неприятелем: все еще знали только о том, что это Пигрит и Неоптолем. Ночью, как рассказывают, Эвмен видел вещий сон; ему снилось, что два Александра, каждый во главе своей боевой линии, идут друг против друга и что на помощь одному приходит Афина, а другому Деметра; затем партия Афины потерпела поражение, и Деметра возложила на голову победителя венок из колосьев. Эвмен истолковал этот сон в свою пользу, говоря, что он-то и желает биться за прекрасные и именно теперь цветущие под благословением Деметры земли Малой Азии; окрестные поля были покрыты зреющим хлебом; кроме того, он узнал, что лозунгом неприятеля были слова «Афина и Александр». Лозунгом дня и боя он дал слова «Деметры и Александр» и приказал войскам украсить себя и свое оружие венками из колосьев, говоря, что по знамениям богов это обозначает для них победу.

Утром в день битвы Кратер выступил на равнину, так как он знал, что Эвмен стоит по ту сторону холма; он обратился с речью к войскам, стараясь, насколько умел, воспламенить их мужество, и обещал отдать им на разграбление лагерь и имущество разбитого врага. Затем он выстроил войско в боевой порядок; центр составили фаланги и остальная пехота, а на обоих крыльях была поставлена конница, которая должна была открыть сражение, так как Кратер думал, что этого будет достаточно, чтобы привести в беспорядок боевую линию неприятеля; начальство над главным крылом принял на себя Кратер, а начальство над левым было поручено Неоптолему.

Эвмен тоже выстроил свое войско в боевой порядок; и хотя численность его пехоты достигала 20 000 человек, но большая часть ее состояла из азиатов и уступала македонянам неприятельских фаланг; численный перевес его конницы (в ней он имел 5 000 превосходных, хотя по большей части и молодых войск) должен был решить для него успех этого дня; поместив ее на обоих крыльях, на левом, против Кратера, он поставил две гиппархии азиатских всадников под предводительством Фарнабаза[50] и тенедосца Финика, отдав им приказ броситься на неприятеля немедленно, лишь только они увидят его, не отступать ни под какими условиями, не обращать внимания ни на какие возгласы неприятеля и не слушать ничего, даже если бы он желал вступить в переговоры; начальство над правым крылом он принял на себя и сам окружил себя в виде агемы 300 отборными всадниками, чтобы лично биться с ними против Неоптолема.

Расположенная сомкнутым строем линия всадников Эвмена миновала ряд холмов, перерезывавших поле битвы и, увидав неприятеля, немедленно бросилась в атаку с громкой боевой музыкой и криками. Кратер с изумлением видел, что происходит; он громко выражал свой гнев на Неоптолема, который обманул его своими уверениями, что македоняне Эвмена немедленно перейдут на его сторону; вдохнув короткой речью мужество в своих всадников, он отдал приказ начать нападение. Его крыло первым яростно столкнулось с крылом неприятеля; дротики скоро все вышли и были извлечены мечи; бой велся со страшным ожесточением; благодаря численному перевесу неприятельских всадников исход долго оставался нерешенным, сам Кратер все время был впереди, не зная утомления, врубаясь в центр неприятеля, побеждая там, куда он проникал, достойный своей старой славы и своего учителя Александра; затем он был поражен в бок мечем одного фракийца, упал на землю вместе с конем, и отряд за отрядом проносились над ним, не узнавая его; он боролся со смертью. В таком положении нашел и узнал его Горгий, один из генералов Эвмена; он сошел с коня, объявил его своим пленником и оставил при нем стражу. Азиаты победоносно продвигались вперед, и македоняне, видя себя лишенными своего вождя, с большими потерями отступили назад за линию фаланг.

Между тем и на другом крыле тоже началось сражение; два раза уже возобновлялась атака и только при третьей Эвмен и Неоптолем встретились. Со страшной яростью бросились они друг на друга, действуя дротиком и мечом; бросив поводья на шеи своих коней, они схватились руками и вцепились друг в друга, в гриву шлема и в края панциря:; их лошади, испуганные этой дракой и схваткой, сбрасывают их с себя; оба они падают на землю и лежат друг над другом, борясь, произнося проклятия и не будучи в состоянии подняться благодаря своему тяжелому вооружению; наконец Неоптолем поднимается, Эвмен кинжалом перерезывает ему жилы на одном колене; опираясь на другое колено и продолжая с ожесточением сражаться, он, несмотря на полную потерю сил, три раза ударяет кинжалом своего противника, но нанесенные им раны неглубоки; удар Эвмена ему в шею лишает его последних сил, он падает быстро в предсмертных судорогах, с бранью и издевательствами Эвмен начинает снимать с него оружие; Неоптолем собирает свои последние силы, и при своем предсмертном взгляде видит своего врага победителем.

Между тем на равнине продолжается кровопролитный бой конницы. Эвмен снова вскакивает на коня, хотя чувствует, что он покрыт ранами и что по его телу струите теплая кровь; враги начинают уступать и отходят назад своим фалангам. Среди бегущих и преследующих отрядов Эвмен несется через поле битвы на другое крыло, где, как он предполагает, сражение еще в полном разгаре; здесь он находит поле битвы уже оставленным врагами и узнает, что Кратер пал; он спешит к нему, соскакивает с коня, видя что он еще дышит и находится в полном сознании, и со слезами обнимает его; он проклинает память Неоптолема, оплакивает судьбу Кратера и свою собственную судьбу, которая принудила его биться против старого товарища и друга и или пасть самому, или уготовить ему смерть. Кратер умирает на его руках, этот благороднейший и славнейший между полководцами Александра и более всех пользовавшийся уважением великого царя.[51]

Неприятельская конница была разбита на всех пунктах и отступила к фалангам. Ослабев от полученных им ран и не желая рисковать при нападении на располагавшую еще всеми своими силами македонскую пехоту выигранным им делом, Эвмен подал знак к отступлению. Он воздвиг трофеи и предал погребению своих павших, неприятельским войскам послал сказать, что они побеждены, лишены полководца и находятся в его руках; но что он предлагает почетную сдачу… кто не желает перейти к нему и к делу царей, может мирно возвратиться домой. Македоняне согласились на его предложение, принесли присягу в исполнение договора и расположились согласно его приказаниям по окрестным селениям. Они подчинились только для виду; оправившись несколько от быстрых переходов и от битвы и собрав достаточное количество съестных припасов, они выступили глубокой ночью и поспешно двинулись к югу, чтобы снова соединиться с Антипатром. Получив известие об их вероломстве, Эвмен двинулся преследовать их; но частью боясь численного перевеса и испытанного мужества македонских фаланг, частью задержанный начавшейся вследствие полученной им раны лихорадкой, прекратил их преследование.

Это сражение Эвмен выиграл через десять дней после битвы с Неоптолемом;[52] его дело и дело регента не могло принять более счастливого оборота; Антипатр со своим войском был отрезан от Македонии, сатрапии Малой Азии были открыты Эвмену и выступить против него было некому. Его слава была у всех на устах; он два раза победил превосходившие его численностью боевые силы, он победил Кратера. Хотя македонские воины повсюду были возмущены, что грех из Кардии был причиной смерти благородного Кратера, любимца всех ветеранов, которые сломили Азию, и единственного человека, который был достоин их полного доверия, но Эвмен пользовался всяким случаем, чтобы показать, как близко он сам принимает к сердцу смерть своего старого друга и как высоко он чтит смерть того, спасти чью жизнь было не в его власти; он устроил ему пышное погребальное торжество и послал его пепел к родным для погребения.[53]

Он поспешил извлечь возможную пользу из одержанных им побед; так как согласно приказу регента он не должен был покидать Малой Азии, то он двинулся из Каппадокии в западные страны, чтобы снова утвердиться в них и, занимая позиции вблизи Геллеспонта, оказывать возможную поддержку своим союзникам в Европе.

В Европе дела регента тоже были в отличном положении; этолян, несмотря на заключенные ими в течение первых месяцев этого года договоры с Кратером и Антипатром, удалось склонить к возобновлению враждебных действий. Весною, когда оба полководца переправились в Азию, они собрали войско из 12 000 человек пехоты и 400 всадников, двинулись под предводительством этолянина Александра против локрского города Амфиссы, опустошили его область и заняли некоторые из окрестных городов. Македонский полководец Поликл поспешил на помощь этому городу; они двинулись против него, разбили его, умертвили его вместе со многими из его войска, а остальных македонян взяли в плен и частью продали в рабство, частью освободили за тяжелый выкуп. Ободренные такими успехами и советами из Азии, они вторглись в Фессалию; большая часть народонаселения восстала против господства Македонии, к ним присоединился Мемнон из Фарсала во главе фессалийской конницы, и их войско возросло до 25 000 человек пехоты и 1 500 всадников; они освобождали один город за другим от македонских гарнизонов. Это было около того времени, когда Эвмен одержал свои победы. Не доставало только, чтобы возмутились греки и провозгласили свою независимость; уже регент получил из Афин известия, которые позволяли ожидать самых лучших результатов; в других местах возбуждение и громкие требования свободы тоже усиливались; общественное мнение было, понятно, на стороне Пердикки,[54] бывшего на пути к тому, чтобы покорить сатрапа, который теперь уничтожил также и независимость греческих городов Ливии.

Во главе армии, сопровождаемый обоими царями и молодой царицей Эвридикой, регент весною 321 года двинулся из Писидии и Каппадокии через Дамаск к границам Египта. Как он это сделал осенью год тому назад, когда дело шло о наказании Антигона, он созвал войско на суд над сатрапом Египта и ожидал приговора, на основании которого думал завершить начатое им дело; обвинение должно было заключаться в том, что Птолемей отказал в должном повиновении царям, что он воевал с греками Киренаики, которым Александром была гарантирована свобода, что он подчинил их, что овладел телом царя и отвез его в Мемфис.[55] Из единственного известия, которое мы имеем об этом суде, — оно происходит из лучшего источника — мы должны заключить, что Птолемей явился лично чтобы защищаться перед собравшимся войском.[56] Он имел полное основание рассчитывать на произведенное такой честной верой в свою правоту впечатление, на любовь к нему македонян и на их нелюбовь к властолюбивому регенту; его защита была выслушана с возрастающим одобрением и приговор войска объявил его невиновным. Несмотря на это, регент остался при своем решении вести войну. Это еще более отвратило от него умы войска; война с Египтом вовсе не входила в его намерения, и оно начало громко и открыто роптать. Строгими военными наказаниями Пердикка попытался сломить этот мятежный дух; тщетны были все представления начальников и стратегов; прихотливо, безжалостно и деспотически обращался он даже с самыми знатными яйцами, увольняя от должности самых заслуженных военачальников и веря только себе и своей воле. Тот самый человек, который начал карьеру своего величия с такой осторожностью и сдержанностью, по-видимому, тем более терял ясность взгляда и умеренность, которые одни только могли гарантировать успех последнего и самого опасного шага, чем ближе он приближался к поставленному им себе целью единоличному господству.[57]

Пердикка имел на своей стороне то преимущество, что располагал испытанными войсками и слонами Александра; флот под предводительством его зятя Аттала[58] приближался к устьям Нила; он перешел через границу. Как раз теперь он получил известие из Малой Азии, что Неоптолем соединился с неприятелем, но что Эвмен одержал над ним полную победу и присоединил большую часть его войск к своим. С тем большими надеждами он двинулся против неприятеля,[59] беспрепятственно достиг Пелусия и стал там лагерем со своим войском.

Внутри пелусийского рукава Нила находилось несколько укреплений, из которых, если бы они остались в руках неприятеля, можно было бы мешать сбоку дальнейшему движению вверх по реке: эти укрепления и избыток всевозможных запасов внутри Дельты, между тем как дорога через так называемую Аравию проходила по маловозделанным местностям, делали необходимым переправить войско на другой берег протекавшей у Пелусия реки; можно было ожидать, что египетские войска займут там свои позиции; даже если бы этого не было, то во всяком случае Пердикка нуждался в укрепленной позиции, откуда мог бы руководить своими операциями против Египта и поддерживать связь с флотом, который уже достиг Пелусия, и куда он мог бы отступить в нужном случае. Чтобы облегчить переправу, Пердикка приказал расчищать старый и засыпанный песком канал, отводивший воду от Нила;[60] работы, вероятно, были начаты без надлежащей осторожности, не было обращено внимания на то, что при сильном осадке, даваемом водою Нила, этот длинный, засыпанный песком канал должен иметь гораздо более глубокое ложе, чем теперешняя река; едва старый ров был открыт, как воды реки внезапно ринулись в него с такой силой, что насыпанные плотины были подмыты и обрушились и многие из работников поплатились жизнью. Во время произведенной этим событием суматохи многие из друзей, начальников и других знатных лиц оставили лагерь Пердикки и поспешили к Птолемею.[61]

Таково было начало египетской войны; этот переход на сторону неприятеля такого значительного числа важных лиц должен был заставить Пердикку задуматься. Он созвал офицеров своего войска, пренебрежительным тоном поговорил с тем или другим, одарил одних и почтил других повышениями, которые дал им или обещал; он убеждал их мужественно биться за дело царей против мятежников, поддержать свою славную репутацию и отпустил их с приказанием приготовить войска к выступлению. Только вечером одновременно, с сигналом к выступлению войску сделалось известно, куда оно пойдет; возраставшее количество перебежчиков из его войска заставляло Пердикку опасаться, что неприятель может узнать о его движении. Войско шло всю ночь с величайшей поспешностью и наконец стало лагерем на берегу реки в укрепленной позиции против цитадели Камила. С наступлением дня, когда войска несколько отдохнули, Пердикка отдал приказ приступить к переправе; впереди двинулись слоны, за ними гипасписты, воины, несшие штурмовые лестницы, и отряженные для штурма войска, и наконец, лучшие отряды конницы, которые должны были отбросить неприятеля в случае, если он подступит во время штурма. Утвердившись на противоположном берегу, Пердикка надеялся без труда разбить египетские войска со своими превосходящими их численностью силами; что же касается его македонских войск, то он, и вполне справедливо, был убежден, что они, хотя ему и не преданы, но при виде неприятеля забудут все другое, кроме того, что требует от них воинская честь.

Когда уже около половины войска переправилось через реку и слоны уже двинулись против крепости, показались спешившие туда как можно скорее неприятельские войска; слышны были звуки труб и их боевые клики; они были под стенами крепости ранее македонян и вступили в нее. Не теряя мужества, гипасписты пошли на штурм, к стенам были приставлены штурмовые лестницы, были подогнаны слоны, которые повалили палисады и вырвали бруствера. Но египетские войска защищали стены с величайшей храбростью; Птолемей, окруженный несколькими отборными воинами, стоял на валу в вооружении македонскою фалангиста, с сариссой в руке, и в битве был все время впереди; он сверху попал копьем в глаз переднему слону, пронзил сидевшего на спине этого животного индуса и сталкивал, ранил и убивал многих поднимавшихся по лестнице воинов; его гетайры и военачальники соревновались с ним в храбрости; у второго слона был тоже сброшен со спины погонщик, шедшие на штурм гипасписты были отбиты. Пердикка отряжал на штурм один за другим новые отряды, желая во что бы то ни стало взять эту крепость; Птолемей, напротив, ободрял своих словом и делом; они бились с необыкновенным мужеством, на стороне Пердикки были все преимущества численного перевеса; сознание, что здесь идет дело о чести оружия, заставляло их обоих прилагать величайшие усилия.

Весь день тянулась эта ужасная битва, с обеих сторон было множество раненых и убитых; наступил вечер, и еще ничто не было решено. Пердикка подал знак к отступлению и воротился в лагерь.

Среди ночи войско снова выступило; Пердикка надеялся, что Птолемей со своими войсками останется в крепости и что после учиненного ночного перехода в несколько миль вверх по течению реки можно будет произвести через нее переправу. С наступлением дня он стоял против одного из многочисленных островов, которые образуют Нил, разделяясь и снова соединяясь, и который был достаточно велик и обширен, чтобы вместить лагерь большого войска.[62] Туда он решил отвести свое войско, несмотря на представляемые переправой трудности. Вода дошла солдатам до подбородка, так что они только с величайшими усилиями могли держаться против течения. Чтобы несколько ослабить его, Пердикка приказал загнать выше по течению, влево от переправлявшихся, в реку слонов, между тем как ниже въехали в нее всадники, чтобы перехватывать и доставлять на другой берег тех, которых, уносило течение. Таким образом некоторые отряды уже, переправились с большим трудом, а другие находились еще в реке, — когда было замечено, что вода поднимается, что тяжеловооруженные совсем погружаются в нее и что слоны и всадники стоят в воде все глубже и глубже. Панический ужас охватил толпу; одни кричали, что неприятели загородили каналы ниже по течению и что скоро будет все под водою, другие — что боги послали непогоду в верхних областях и потому река прибывает; более благоразумные видели, что дно реки, расшевеленное множеством переправляющихся, подается и углубляется. Переправу вброд продолжать было невозможно; точно так же не могли возвратится те, которые находились на острове, они были совершенно отрезаны и отданы на жертву подступающему неприятелю, который уже показался с большими боевыми силами.[63] Не оставалось ничего другого, как приказать им переправиться обратно через реку, как только они могут. Счастлив был тот, кто умел плавать и имел достаточно сил, чтобы переплыть через широкую реку; таким образом, некоторые спаслись, но прибыли на этот берег без оружия, до крайности утомленные и озлобленные; другие утонули, были пожраны крокодилами, или гонимые течением все дальше и дальше, спустились ниже острова, около неприятельского берега. Войско недосчиталось около 2 000 человек, и в том числе многих военачальников.

На другом берегу виднелся лагерь египтян; видно было, как они стараются спасти из воды уносимых течением воинов, как там и сям горят костры, чтобы воздать последние почести мертвым. По эту сторону реки господствовала печальная тишина; каждый искал своего товарища, своего начальника и не находил их уже более живыми. Притом начал чувствоваться недостаток съестных припасов, и не было никакой надежды выйти из этого печального положения. Наступила ночь; там и сям слышались жалобы и проклятия: столькими храбрыми воинами пожертвовано бесцельно; мало того, что потеряна военная честь, но благодаря неблагоразумию их вождя отдана в жертву и их жизнь; быть пожираемыми крокодилами — вот такова теперь славная смерть для македонских воинов. Многие из предводителей вошли в шатер регента и стали открыто обвинять его в том, что он был причиной этого несчастья, по войска недовольны, что они терпят нужду в самом необходимом, да что неприятель близко. Кроме того, собравшиеся снаружи перед шатром македонские фаланги шумели и кричали, около ста предводителей с сатрапом Мидии Пифоном во главе объявили, что не желают разделять ответственности за дальнейшие события; они отказали регенту в повиновении и оставили шатер. Тогда в него ворвались некоторые из гетайров с хилиархом Селевком и предводителем аргираспидов Антигеном во главе[64] и бросились на регента; Антиген нанес ему первый удар; остальные последовали за ним, соревнуясь друг с другом; после отчаянного сопротивления, покрытый ранами, Пердикка пал мертвый наземь.

Так кончил свою жизнь Пердикка, сын Оронта, на третий год после того, как сделался регентом государства. Великая идея поддержать единство вверенной ему державы сделала бы его достойным лучших успехов, если бы он искренно и обдуманно отдался ей; его погубили руководившие им эгоистические намерения, причем возраставшее счастье скоро увлекло его к несправедливым поступкам, коварству и деспотическим мерам; Он не был достаточно велик для того, чтобы господствовать над миром после Александра; последний шаг, которым он надеялся достигнуть своей цели, был для него роковым. Скоро Птолемей узнал о происшедших в лагере событиях; на следующее утро он переправился через реку в лагерь, приказал вести себя к царям, принес им и знатнейшим предводителям дары, отнесся ко всем милостиво и сердечно и со всех сторон был приветствован громкими криками ликования. Затем войско было созвано на собрание; Птолемей произнес речь к македонянам в таком тоне, как этого требовала настоящая минута: только необходимость, сказал он, принудила его биться против своих старых товарищей; он более всякого другого скорбит о смерти стольких храбрых воинов; вина в этом падает на Пердикку, он понес заслуженное наказание; отныне всякой вражде положен конец; из числа тех, которые боролись со смертью в реке, он спас стольких, скольких смог, а другим, чьи тела были выброшены на берег, оказал последние почести; так как в лагере господствовала нужда, то он отдал приказ доставить сюда съестные припасы и другие предметы первой необходимости. Речь его была встречена громкими криками одобрения; тот, кто только что стоял как враг против македонян и с кем они боролись с таким ожесточением, стоял теперь невредимый, возбуждая изумление, прославляемый как спаситель посреди них; он был, они это видели, победителем, и в настоящую минуту в его руках находилась вся власть, которой злоупотреблял Пердикка. Первым вопросом было, кто должен принять на себя звание Пердикки и управлять государством от имени царей; было громко высказано желание, чтобы это звание взял на себя Птолемей. Предусмотрительность и благоразумие Лагида не были ослеплены заманчивыми сторонами такого предложения, внезапною переменою счастья и радостными кликами македонян; он знал, что если он пренебрежет высшим званием в государстве и откажется от него, то он сам перестанет быть подвластным представителю этого звания, оно упадет в глазах света и, завися от его милости, от его решения, будет тем более способствовать усилению его могущества, с чем меньшим эгоизмом он, по-видимому, поступил. Как будто бы это была награда, которую он мог раздать, он сам здесь рекомендовал войску тех, которым он считал себя обязанным благодарностью; то были Пифон, стратег Мидии, который сделал первый решительный шаг против Пердикки и перешел в египетский лагерь, и Арридей, который, невзирая на приказ Пердикки, привез тело царя в Египет. При громких одобрительных кликах они оба были провозглашены регентами с неограниченной властью[65]. Они приняли на себя это звание «впредь до нового распоряжения».

Значительные неудобства, вытекавшие из этого разделения власти, не могли скрыться от глаз благоразумных людей; внезапная перемена всего положения вещей, несомненно, должна была подвергнуть опасности многих из друзей Пердикки и заставить их бояться взрыва ярости возбужденной толпы; одно стоящее одиноко сведение говорит нам,[66] что Птолемей всеми мерами пытался успокоить тех, кому еще могла грозить какая-нибудь опасность со стороны македонян. Даже те, которые были против этого переворота, должны были признать, что Птолемей, бывший в настоящую минуту неограниченным повелителем, пользуется своей властью столь же умно, как и умеренно, и что он избегает даже тени и такого господства, которое все-таки легко было бы переносить.

Через два дня после убиения Пердикки из Малой Азии получили известие, что Эвмен победил и что Кратер и Неоптолем пали, а области Малой Азии находятся в его руках. Если бы это известие пришло двумя днями раньше, — так говорит предание, восходящее к Иерониму, другу и товарищу Эвмена, — то, конечно, никто не дерзнул бы наложить руку на Пердикку, его войска не подумали бы ни о каком мятеже и с новым мужеством бились против Египта; в таком случае по всем человеческим соображениям первым между македонянами был бы ни кто иной, кроме Эвмена.[67] Теперь победа Эвмена казалась войску как бы несчастием и собственным поражением, а смерть пользовавшегося высоким уважением Кратера была поставлена ему в вину. Ярость озлобленного мятежом и понесенного им поражением войска излилась на канцлера из Кардан. Сатрапу Египта должно было быть приятно уже то, что дурное настроение искало себе выхода в таком направлении, так как это позволяло ему поразить одного, которого он не мог надеяться склонить на свою сторону, и других, которые победили вместе с ним, раньше, чем они решили приступить к дальнейшим действиям. Войско снова было приглашено на собрание для суда над Эвменом и другими отсутствовавшими сатрапами Пердикки; они были, присуждены к смерти в количестве пятнадцати человек, и в том числе брат регента Алкета; его сестра Аталанта, супруга Аттала, находившаяся в лагере, была казнена немедленно. Сам Аттал со своим флотом поспешил из Пелуcии в Тир, чтобы спасти находившееся там казнохранилище и собрать остатки партии, которая была рассеяна на берегах Нила.

После этого к Антипатру в верхнюю Сирию и к Антигону, который находился на Кипре,[68] были отправлены послы с приказом немедленно явиться к царям в Трипарадис. Само войско под предводительством обоих регентов выступило в обратный путь в Сирию; Птолемей, как кажется, остался в Египте.

На обратном пути Эвридика, молодая супруга царя Филиппа Арридея, державшаяся до сих пор вдали от всякого участия в государственных делах, поддерживаемая своим секретарем Асклепиодором, начала играть относительно регентов роль, на которую ей, по-видимому, давало право ее положение и ее характер; она потребовала от Пифона и Арридея, чтобы отныне ей было дано надлежащее участие в управлении государством, которое для нее, как супруги царя, представляет близкий и вполне естественный интерес. Сначала регенты не протестовали против этого; но скоро, когда приблизилось время соединения с Антипатром, они запретили царице дальнейшее вмешательство, опасаясь его неудовольствия и его старинной вражды к Эвридики; они несут на себе ответственность, сказали они, и будут действовать одни до прибытия Антипатра и Антигона.[69] Но настроение умов в войске было на стороне Эвридики, она пользовалась любовью, как царевна, принадлежавшая к царскому дому, и за ее более солдатский, чем женственный характер; Пифон, напротив, со времени своего похода в Мидию осенью 323 года лишился доброго мнения в глазах македонян, и недоверие войска к нему высказывалось вполне открыто. Интриги молодой царицы доставляли столько хлопот регентам, что, прибыв в Трипарадис, они наконец увидели себя вынужденными сложить с себя свое звание перед собранием македонян.

Интрига Эвридики удалась только наполовину; она не имела столько власти над войском, чтобы быть в состоянии провести выборы нового регента согласно своим желаниям. Войско провозгласило регентом Антипатра,[70] — выбор, который должен был идти вразрез со всеми желаниями и ожиданиями молодой царицы.

Между тем Антипатр и Антигон прибыли в окрестности Трипарадиса,[71] и войско Антипатра стало лагерем на другом берегу Оронта. Когда он явился к македонянам, то их первым требованием было, чтобы Антипатр выплатил им наконец деньги, которые были им обещаны в награду еще Александром. И старик Антипатр не решился выступить со строгими наказаниями против этих дерзких и одичалых войск: он выразил сожаление, что в настоящую минуту не имеет ничего, чем бы мог удовлетворить их требования; но в разных местах находятся царские казнохранилища, и в свое время, когда они будут в его руках, он исполнит справедливое требование войска. Войско выслушало это с неудовольствием; Эвридика же разжигала его всеми мерами; она ненавидела Антипатра, который ранее вел себя по отношению к ней и ее матери не так, как он должен был вести себя, и вблизи которого она, несомненно, скоро снова должна была утратить то влияние, которое едва начала приобретать. Это ей вполне удалось; вспыхнуло открытое восстание, сама царица произнесла перед собравшимися войсками речь, составленную для нее Асклепиодором; она обвиняла Антипатра в том, что он столь же небрежен, как и скуп, что он не укрыл в безопасное место оставленных Пердиккой в Тире сокровищ; если с царскими деньгами будут поступать таким образом, то македоняне всю свою жизнь могут ожидать наград, которые они вполне заслужили своим оружием и своею кровью; они должны отделиться от Антипатра. После нее говорил Аттал, один из предводителей пехоты, и осыпал Антипатра множеством новых обвинений.[72] Собрание бушевало все сильнее: они отпустят от себя Антипатра, говорили они, не ранее, чем, он достанет денег и оправдается; а если он не в состоянии этого сделать, то они побьют его камнями. И с этими словами они расположились перед мостом, представлявшим для Антипатра единственный обратный путь в его лагерь через стремительный Оронт. Его положение было весьма затруднительно; тех немногих всадников, которые находились при нем, было недостаточно, чтобы защитить его в случае нападения, не говоря о том, чтобы пробиться с ним сквозь фаланги. Антигон обещал помочь ему в этом затруднении; он был в соглашении с хилиархом Селевком; в полном вооружении он прошел по мосту посреди фаланг, говоря всем, что он желает говорить с войсками; македоняне расступились перед своим высоким вождем и последовали за ним, чтобы услышать, что он будет говорить; пока толпа стояла кругом него и слушала, а он в длинной и искусной речи защищал Антипатра, примешивая к ней обещания, увещевания и слова примирения, Селевк со своими всадниками улучил время; плотно сомкнутыми рядами, имея Антипатра посреди себя, они переехали через мост мимо македонян и направились в другой лагерь.[73] Антигону с трудом удалось спастись от разъяренной толпы. Антипатр был объявлен недостойным и лишенным своего сана; по-видимому, полная власть теперь должна была перейти в руки Эвридики; старое соперничество между конницей и пехотой проснулось; гетайры конницы отделились от остального войска[74] и их гиппархи по приказу Антипатра прибыли в его лагерь. Фаланги должны были испугаться, видя себя предоставленными самим себе, без предводителя и без дисциплины; сама Эвридика испугалась возможности нападения, которым грозил Антипатр; они поспешили покориться. Уже на следующий день было постановлено, что Антипатр назначается регентом с неограниченной властью.[75]

Антипатр без колебаний принял вторично поручаемую ему власть; его ближайшим и важнейшим делом было распределить звания и сатрапии государства сообразно с новыми обстоятельствами; к этому делу необходимо было приступить с некоторой осмотрительностью, так как партия Пердикки еще далеко не была уничтожена.



  1. Из Геродота известно, что сатрап Египта Ариадн чеканил монету; но монеты с надписью ΑΥΡΑ или даже ΑΡΥΑΝ более чем сомнительны.
  2. Плутарх (Бит., 3) говорит: κατέβη μεν άνωθεν είς Φρυγίαν, чего нельзя было бы сказать о марше через Малую Фригию.
  3. Plut., loc cit; Diod., XVII, 14; — έπιβοηΟειν δοκών 'Αντιπάτρω (Arriaii., ар. Phot., 69в, 23, § 9).
  4. Плутарх (Earn., 3) говорит, что Эвмен отказался от участия, или боясь Антипатра, или τον Λεόννατον εμπληκτον όντα και φοράς μεστόν άβεβαίου και δξειας άπογνούς.
  5. του συνεδρίου μετειχεν (Plut., loc cit).
  6. Arrian., V, 11; Plut., loc cit.; Diod., XVIII, 16. О Пафлагонии нам не сообщается ничего, если только она не заключается в αυτή τε ή Καππαδοκία και τά πλτκηόχωρα у Диодора (XXXI, 19, 4); во всяком случае вскоре после этого Эвмен имеет при себе пафлагонских всадников. Наконец, Ариарату было тогда 82 года (Lucian., Macrob., — 13). Его сын Ариарат бежал в Армению (Diod., XXXi, 19, 5).
  7. Plut., loc cit.
  8. Diod., XVIII, 14.
  9. Diod., XVIII, 22. О положении этого города не может быть никакого сомнения, так как имя его сохранилось до нашего времени рядом с более известным именем Караман.
  10. Diod., XVIII, 22. Hamilton на основании надписей (Researches in Asia minor, Π, n° 427) нашел Исавру около Олу-Бунара, вблизи озера Согхла-Гёль (ср.: С. I. Graec., Ш, п° 4382 слл.; С. I. Lat, III, n° 288). Чихачев (Petermanns Ergantungsheft, № 20, с. 16) видел 14 октября 1848 года роскошные развалины, которые, как ему сообщили, назывались Ассар-Калесси или Сенгибар-Калесси.
  11. Plut., Eum., 4.
  12. Diod., XVIII, 23; Arrian., ар. Phot., с. 70а, 30. При чрезвычайной скудости дошедших до нас известий мы как раз здесь и в нижеследующем рассказе не имеем более подробных деталей, которые одни только и могут бросить настоящий свет на интриги такого рода.
  13. Arrian., ар. Phot, с. 70а, 35; Diod., XVIII, 23.
  14. Относительно имени Адеи или Авдаты см.: Perizon ad. Aelian., XIII, 36.
  15. Следовательно, это происходило по окончании похода в Грецию, перед выступлением в Этолию, приблизительно в октябре 322 года.
  16. Diod., XIX, 52. Полиен (VII, 60) говорит, что она предпочитала умереть, чем видеть род Филиппа лишенным власти; поэтому, может быть, Алкет потребовал от нее, чтобы она отказалась от своих притязаний. Арриан (ар. Phot, 70в, § 23) упоминает την Μακεδόνων στάσιν.
  17. Диодор (XVIII, 23) говорит: είς τάς Άττικάς ναυς, как будто бы здесь было место их постоянной стоянки, что весьма странно после двух побед, одержанных на море македонским флотом, если только мы не имеем права предположить, что такой флот продолжал стоять у Самоса впредь до решения в Вавилоне вопроса о клерухах острова; но, как кажется, слова σκευή έχουσι и т. д. (Bockh, Seeurkunden, XVII, с. 155) не смогут быть исполнены такого смысла.
  18. Arrian., ар. Phot, 70в, 25. § 26.
  19. Порфирий (ар. Euseb., I, с. 162) говорит: μετ' ένααυτόν και διά της Φίλιππου άναγεγραμμένης ηγεμονίας (post, unum annum imperii ad Philippum delati Euseb., Ann. по переводу Petermann’a). Β αναγραφή, которую имел перед собой этот хронограф, первый год царствования Филиппа, по-видимому, начинался первого января 323 года, а по Канону царей он начинается 1 Тота 324 года; ранее ноября 323 года Птолемей не мог прибыть в Египет.
  20. Paus., I, 6.
  21. Diod., XVIII, 14.
  22. μετεπέμψαντο την συμμαχίαν παρά τών πλησιοχώρον Λιβύων και παρά τών Καρχηδονίων (Diod., XVIII, 21). Следовательно, они имели право требовать у них помощи на основании договора.
  23. Поход «в область жителей Мармарики», по словам одной иероглифической надписи, о которой мы будем говорить ниже.
  24. Это был, вероятно, Офел из Пеляы, сын Силана, который, по словам Арриана (Ind., I, 18), находился в числе триерархов флота на Инде.
  25. Diod., XVin, 19-21; Arrian., ар. Phot, 70а, 10, § 16 слл. Почетное постановление афинян в честь Фиброна (С. I. Attic., Π, n° 231), которое, как кажется, относится к защите, оказанной Фиброном афинским гражданам (с. 7: κατοικούσαν Ά[^ηναίων.., с. 9: έ]π[ιμ]ίεί или έποιή σατο…), должно было быть, несомненно, сделано еще при его жизни и притом в такое время, когда афиняне пользовались большей свободой. Потому мы не должны дополнять вместе с КоЫег’ом έπ' 'Αρχίππου &ρχοντ]ος, так как Птолемей подчинил Кирену еще осенью 322 года, в год архонта Филокла (01. 114, 3). По правильному замечанию Kohler’a относительно числа недостающих букв, можно было бы еще дополнить только έπ' Ήγησίου άρχοντ]ος; в таком случае, что весьма возможно, известие о смерти Александра должно было прибыть в Афины приблизительно через шесть недель и то место, где Фиброн оказал услугу афинским гражданам, было бы Кидонией на Крите, который мы встречаем (τοις &φικνου]μενοις ^Αθηναίων είς Κυδ[ωνίαν) год или два спустя в одном почетном постановлении (С. I. Attic, II, п" 193). Я полагал ранее, что συμπρόεδροι 321 года не должны вызывать больших сомнений, так как постановление ютносительно беглецов из Фессалии (п° 222), в котором находилась эта формула, считалось относящимся к 01. 114, 4; но теперь я нахожу здесь некоторые затруднения, так как в хронологически точных надписях, из которых одна была составлена ранее конца весны 322 года (пО 186), а другая в Скирофорионе 320 года (п° 191), мы не встречаем συμπρόεδροι и смуты в Фессалии, о которых говорится (п° 222), они могут относиться к позднейшему времени, во всяком случае ранее, чем Кассандр овладел Афинами.
  26. Так как и Диодор (XVIII, 21), и Арриан (ар. Phot., § 18) рассказывают об экспедиции в Кирену и о смерти Фиброна ранее сирийского похода, мы можем считать ее оконченной ранее конца 322 года: Юстин (XIII, 8, 1) говорит точно так же: hujus urbis auctus viribus bellura in adventum Perdiccae parabat.
  27. Это вытекает из выражения Арриана: πάρα γνώμην αυτό (τό σώμα) Περδίκκου λαβών. По словам Диодора (XVIII, 28), Арридей выступил σχεδόν ετη δύα άνάλωσας περί την παρασκευήν. Другие события не позволяют поместить это выступление позже конца 322 года.
  28. Aelian., XII, 64; я не могу, впрочем, указать, откуда заимствованы его сказочные рассказы о хитрости Лагида с поддельным изображением.
  29. Очевидно, что это объяснение хода событий несколько насильственно. Весьма возможно, что слова Павсания, который говорит, что тело царя должно было быть отвезено в Эги в Македонии, заключают в себе долю истины. В противность принятому ранее решению Пердикка мог добиться отдачи этого приказа, чтобы иметь предлог для похода в Македонию и т. д. Это мнение, по-видимому, подтверждается Страбоном (XVII, 794): έφθη γαρ τό σώμα άφελέμενο^ Περδίκκαυ 6 του Λάγου Πτολεμαίος κατακομίζοντα έκ Βαβυλώνος καΐ έκτρεπόμενον ταύτη κατα πλεονεξίαν και έξεδιασμόν της Αίγύπτου.
  30. Diod., XIII, 26-29; Arrian., ар. Phot., 70в, 20; Strab., XVII, 792; Paus., I, 6, 3. Последний положительно утверждает, что тело было привезено сначала в Мемфис; только Филадельф перевез в Александрию (Paus., I, 7, 1) и поместил его в Симе (ср.: Casaub. ad. Sueton., Angust 18).
  31. ad ipsum fontem et caput regni… Olympias non mediocre momentum partium et civium favor (Iustin., XIII, 6). В главных чертах Юстин не разноречит с Диодором (XVIII, 25), но мы можем узнать у него слова Дуриды, когда он говорит: Aridaeum et Alexandri magni filium in Cappadocia, quorum cura illi mandatum fuerat, de summa belli in consilium adhibet.
  32. Юстин (XIII, 6, 16) говорит Clito cura classis traditur, между тем как Диодор (XVIII, 37) называет Аттала. Если слова Юстина не основаны на ложном известии или на недоразумении, то Пердикка должен был быть уверенным в верности Клита; из того, как Кратер и Антипатр переправлялись через Геллеспонт, видно, что сначала он не принадлежал к коалиции.
  33. Хотя передача Эвмену сатрапии Малой Фригии и не упоминается положительно, но, как кажется, это вытекает из самой природы дела.
  34. Eumeni praeter provincias, quas acceperat, Paphlagonia et Caria et Lycia et Phrygia adjiciuntur (Iustin., XIII, 6). Плутарх говорит только об Армении и Каппадокии.
  35. αυτοκράτορα στρατηγόν… χρησΰαι τοις πράγμασι οπως αυτός έγνοκεν (Plut., Eum., 5).
  36. Diod., XVIII, 29; Plut., loc. cit; Corn. Nep., Eum., 3, 2. Юстин (XIII, 6) говорит: adjutores ci dantur cum evercitibus frater Perdiccae Alcetas et Neoptolemus… Cilicia Philotae ademta Philoxeno datur. To, что Филота не был уволен как противник Пердикки, но получил другое назначение, видно из того обстоятельства, что при постановлении сатрапов после падения Пердикки он не возвратился к своему прежнему званию, но, напротив, воевал вместе с Алкетом против Антигона (Diod., XIX, 16). Не следует смешивать с этим Филотой носившего то же имя друга Антигона (Diod., XVIII, 52). Филоксен был, как мы предположили выше, сатрапом Сузианы. Сатрап Лидии Менандр, по-видимому, не был удален, несмотря на свой союз с Антигоном.
  37. Диодор (XVIII, 25) говорит, что он оставил его μετά δονάμεως αξιόλογου и (гл. 29) сам вступил μετά τών βασιλέων και τώ πλείστω μέρει της δυνάμεως; с Эвменом находилось пятьдесят τών άξίολόγων ηγεμόνων и επιφανών ανδρών (Diod., XVIII, 37), в числе которых был также и тот Доким, о котором будет еще речь ниже.
  38. Diod., XVIII, 29; Iustin., loc. cit.
  39. По словам Юстина, вышеупомянутое собрание полководцев происходило в Каппадокии, по словам Диодора (XVIII, 25), войско выступило из Писидии, Пердикка, вероятно, двинулся из Киликии в Каппадокию и расположился там на зимние квартиры, чтобы весною начать через Дамаск свой поход против Египта.
  40. και τω μεν Κρατέρω την της Ασίας ήγεμονίαν περιτιΟέναι. τω δε Αντιπάτρω την της Ευρώπης (Diod., XVIII, 25, 38). Поэтому распоряжения относительно похода в Азию исходят от Кратера.
  41. Это заключение я вывожу из слов Арриана (ар. Phot, 71а, 33, § 30): μετεκαλετώ δε καΐ Αντίγονος έκ Κύπρου.
  42. Plut., Eum. — 5. Cum neque magnas copias neque firmas haberet, quod et inexcitatae et non multo ante essent contractae (Corn. Nep., Eum.).
  43. Замечательно, что Диодор и Корнелий Непот говорят об этих событиях так, как будто бы вся война между Эвменом и Кратером происходила поблизости от Геллеспонта; положительного свидетельства против них не имеется, но из связи событий видно самым ясным образом, что война происходила в глубине Малой Азии.
  44. Из приводимой нами в следующем примечании надписи, как кажется, видно, что Антипатр сразу начал действовать именем обоих царей, т. е. не признавал более Пердикки регентом; такова должна была быть программа коалиции.
  45. Это видно из постановления насиотов в честь Ферсиппа, которое было напечатано с ошибочных копий в С. I. Graec, II, п° 2166 и Add., с. 1025, а теперь отпечатано с более точной копии в Μουσείον και βιβλιοθήκη της εύαγγ. σχολ. εν Σμύρυα, 1876, с 128 слл. и которое будет приведено нами в приложении. Слова, к которым относится наш текст, гласят: Ά[ντιπάτρω γαρ έπιτάξαντος χρτ^ματα είς/[τόν πόλεμ]ον εισφέρην πάντων τών αλλω/[ν εΙσγερ]όντών, θερσιππος παραγενομενο/[ς πρδς τοΙ]ς βασίληας και Άντίπατρον έ/[κούφεσε τα]μ πόλιν, έπραξε δέ και προς κλ/[ειτον περί]τας είς Κύπρον στρατείας και/[ουκ όλίγα]ς δαπανάς είς μικρόν συνάγαγ/[ε χρονον]. Дальнейшее содержание этого почетного постановления доходит до 318 года.
  46. Diod., XVIII, 29; Plut, Eum., 5; Arrian., ар. Photic. 70в, 30, § 27.
  47. Plut, Eum. у 5. Совершенно ясно, что Плутарх, между прочим, в этом месте дословно перелагает рассказ Иеронима.
  48. Conunuatis mansionibus (Iustin., XIII, 8); Diod., XVIII, 29; Plut., Eum., 6. Направление, которое приняли македоняне, точнее не обозначено, но не может быть никаким иным, кроме дороги через Гордий к северным проходам Киликии; и как можно заключить из последующих движений, первое сражение Эвмена должно было произойти в восточной Каппадокии, а следующее — против Кратера, в той же области, в нескольких днях пути от большой дороги.
  49. Plut, Eum., 6; De garricl., 9; Iustin., Loc. cit.; Corn. Nep., Eum., 4; Arrian., ap. Phot., c. 70b, 35.
  50. Этот Фарнабаз, несомненно, есть сын Артабаза, тот самый, который с 333 до 331 года был адмиралом персидского флота; его сестра Артонида с 324 года была женою Эвмена.
  51. Plut, Eum., 7; Diod., XVIII, 30, 32.
  52. Diod., Loc. cit. По словам Корнелия Непота, македоняне предложили заключить договор. Время этой битвы можно определить из упоминания о том, что войско Эвмена украсило себя колосьями, а другие синхронизмы подтверждают тоже, что оба сражения были даны в Каппадокии в июле месяце.
  53. Corn. Nep., Eum., 4; Diod., XIX, 59. Его супругой была Фила, дочь Антипатра, свадьба произошла осенью 322 года, так что ее сын Кратера (собиратель документов) вряд ли мог уже родиться; о других детях Кратера мы не знаем.
  54. Diod., XVIII, 38. Сюда же, по-видимому, следует отнести и слова Павсания (VI, 16, 2; V, 2; 5). О письме Демада к Пердикке см. ниже.
  55. Арриан (ар. Phot., 71а, 10, § 28) говорит о суде только в общих выражениях; из слов Страбона (XVII, 794), как я полагаю, можно заключить, что главным пунктом обвинения было тело Александра; второй пункт эта партия, принимая во внимание ее характер, должна была найти в покорении Киренаики.
  56. Κατηγορήσας 61 Πτολεμαίου κάκείνου έπι του πλήθους έπολυομένου τάς αίτιας.και δόξας μη δίκαια επικαλεΐν υμως και του πλήθους ούχ εκόντος πολεμεΐ' (Arrian., Loc. cit). Несомненно, что Арриан заимствовал это место у Иеронима. Диодор обошел молчанием это важное событие; вместо него он вставляет подробное описание роскошной похоронной процессии (гл. 26-29), отрывок, который вряд ли заимствован у Иеронима, что, между прочим, видно из конца, где о Птолемее говорится: ού псф ανθρώπων μόνον, αλλά και παρά θεών καλάς άμοιβάς έλαβεν, и далее: of δε θ εοι διά την άρετήν και είς πάντας τους φίλους έπιείκειαν έκ τών μεγίστων κινδύνων παραδόξων αυτόν (Птолемея) διέσωσαν. Можно было бы предположить, что эта глава заимствована не прямо из сочинения олинфянина Ефиппа περί της Αλεξάνδρου και Ήφαιστίωνους ταφής, так как Ефипп 6 Χαλκιδεύς (Arrian., Ill, 5, 4) был назначен Александром επίσκοπος в Египте и, несомненно, остался на службе у Лагида; если бы только было возможно узнать, через чье посредство этот отрывок попал в извлечения Диодора.
  57. Diod., XVIII, 33.
  58. Этот Аттал, супруг сестры Пердикки Аталанты (Diod., XVIII, 37), есть часто упоминавшийся в Истории Александра сын тимфейца Андромена, который позднее со своим братом Полемоном так мужественно сражался за дело Пердикки; уже в 330 году он предводительствовал фалангой в Бактрии (Arrian., IV, 22, 1); он был в числе триерархов флота на Инде (Arrian., Ind., 18); говорили, что он походит лицом на Александра (Curt., VIII, 13, 21).
  59. Πυθομενος την κατά τον Εύμένη νίκην πολλώ θρασύτερος έγενετο πρός την είς Αϊγυπτον στρατείαν (Diod., XVIII, 36). Диодор говорит это после рассказа о битве, в которой пали Кратер и Неоптолем, между тем как ниже (XVIII, 37) он говорит, что известие об этой второй победе Эвмена получили в лагере только после смерти Пердикки.
  60. У Лукиана (Hippias, 9) мы находим странное и неверное сведение: τον κνίδιον Σώστράτον (тот самый, который построил знаменитый маяк около Александрии, см. Osann в Annali di Corr. arch.) τον Πτολεμαιον χειροσάμενον και Μέμφιν &νευ πολιορκίας, άποστραφή και διαιρέσει του ποταμού. Но эта заметка должна иметь некоторые основания, так как книдосец Сострат, сын Дексифана, как его называет Страбон (XVII, 791), еще около 264 года командует египетским флотом.
  61. Diod., XVHI, 33. Он один только рассказывает подробности об этом египетском походе, но таким образом, что мы лишь с большим трудом можем найти какой-нибудь стратегический план в движениях Пердикки.
  62. Champoftion Figeac (Amales des Lagides, I, c. 289 и 400 слл.) полагает, что это должен был быть остров Миикфорита. При значительных изменениях, каким подвергалась дельта Нила, и при неопределенности сообщаемых Диодором сведений мы не можем ни защищать, ни оспаривать этого предположения; но слова Диодора (XVIII, 34) κατήντησεν είς τον άπενάντιον τόπον της Μέμφεως, προς fj σομραίνει σχίξεσθαι τον Νεΐλον получают некоторое подтверждение в приведенном нами выше месте Лукиана.
  63. Полиен (IV, 38) и Фронтин (IV, 7, 20) упоминают об одной военной хитрости, которая может относиться только сюда, а именно, что когда Птолемей увидел, что Пердикка у Мемфиса с превосходящими его численностью боевыми силами переправляется через реку, то он приказал гонять по пыльным дорогам большие стада скота со снопами соломы, чтобы его маленькое войско казалось бог знает каким огромным и чтобы неприятель из страха перед такими громадными массами войска обратился в бегство.
  64. Диодор (XVIII, 36) говорит, что это убийство произвели некоторые всадники, и этим подтверждаются слова Корнелия Непота (Еит., 5), что Пердикка был убит Селевком (хилиархом) et Antigono (т. е. Antigene по Arrian., ар. Phot., 71в, 36, § 35). Страбон (XVH, 794) говорит, что он пал έμπερεπαρεις ταις σαρίσσαις; следовательно, во всяком случае это должны были быть не одни всадники. Временем убиения должно было быть приблизительно начало июля 321 года, не позже, так как разлив еще не начался, и не раньше, так как солдаты Эвмена в южной Каппадокии увенчали себя колосьями перед сражением, весть с котором была получена в лагере только после убиения. Слова Диодора (XVIII, 36), который говорит, что Пердикка пал δόξας έτη τρία, неточны и, вероятно, заимствованы из хронологических таблиц Аполлодора, где мог быть так обозначен начавшийся третий год.
  65. τών βασιλέων έπιμεληται αυτοκράτορες (Diod., XVm, 36), — άρχοντες της πάσης δυνάμεως (Arrian., с. 71а, 28, § 30). В каких отношениях они находились друг к другу, мы не знаем.
  66. 6 δε και τοις Περδίκκου φίλοις συναχθόμενός τε δήλος έγενετο και δσοις τι κινδύνου έτι έκ Μακεδόνων ύπελείπετο, και τούτους άπαλλάξαι του δέους παντι τρόπω διεσπούδασεν (Arrian., loc cit, § 29).
  67. Plut., Eum., 8; Diod., XVm, 37.
  68. В почетном постановлении в честь Федра (С. I. Attic., Π, n° 331) о его отце Тимохарете говорится: χειροτονΰεις στρατηγός ύπό του δήμου έπΙ νό ναυτικΤόν έπλε]υσεν έπι τών νεων 8ς ο δτμος… (вытертые буквы) συνεπεμπεν είς την Ασίαν και συνοιεπολέμησ[εν τ]όν πολεμον τον έν Κύπρω και έλαβεν Άγνωνα τόν Τήίον και τάς ναύς τάς μετ αύτοΰ. Если в других местах этой надписи несколько раз выскоблены имена Антигона и Деметрия и лестные для них вещи, то в этом месте, несомненно, следует дозволять Αντιγόνω; таким образом, мы приобретаем первое известие о происходивших в это время на море событиях, а именно, что Антигон отчасти с афинскими кораблями одержал победу над навархом регента, теосцем Гагноном (Alex., 20, 40). Второе известие о том же самом походе на Кипр находится в строке 14 почетного постановления насиотов в честь Ферсиппа (см. Приложение); έπραξε δε καΐ προς κλε[Γνον περί] τάς είς Κύπρου στρατείας, откуда мы видим, что Клит объявил себя за дело Антипатра немедленно после переправы его в Азию.
  69. Arrian., ар. Phot, 71а, 35, § 31.
  70. Diod., XVin, 39; Arrian., loc cit. О положении Трипарадиса (Парадис у Страбона) вблизи источников Оронта см.: Mannert, VI, 1, с. 426.
  71. Арриан говорит: είς Άντίπατρον ή δυναστεία περιίσταταν. Диодор (XVin, 39) называет его έπιμελητήν αυτοκράτορα.
  72. Arrian., ар. Phot, 71 в, 10, § 33. Конечно, это не тимфеец Аттал.
  73. Polyaen., IV, 6, 4.
  74. Хотя об этом отделении знати от фаланг и не говорится ничего, но, по-видимому, на него указывает Арриан.
  75. Arrian., loc cit. — of δε Μακεδόνες επιμελητής είλοντο τόν Άντίπατρον αυτοκράτορα. Аппиан (Mithr., 8), который прямо цитирует слова Иеронима, говорит: Αντίπατρος έπι τφ Περδίκκα της ύπό Αλεξάνδρου γενομένης γης έπιτραπεύων, так что остается неясным, был ли его титул επίτροπος или επιμελητής.