Алхимик (А. К. Толстой)

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к: навигация, поиск

Алхимик (Неоконченная поэма)
автор Алексей Константинович Толстой (1817-1875)
Дата создания: 1867.
 Википроекты: Wikidata-logo.svg Данные


Алхимик[править]

Неоконченная поэма[1]

1[править]

     Дымясь, качалися кадила,
     Хвалебный раздавался хор,
     Алтарь сиял, органа сила
     Священнопению вторила
     И громом полнила собор.
     И под его старинной сенью
     На волны набожной толпы
     От окон радужною тенью
     Косые падали столпы;
     А дале мрак ходил по храму,
     Лишь чрез открытые врата,
     Как сквозь узорчатую раму,
     Синела неба красота,
     Виднелся берег отдаленный,
     И зелень лавров и олив,
     И, белой пеной окаймленный,
     Лениво плещущий залив.
     И вот, когда замолкли хоры,
     И с тихим трепетом в сердцах,
     Склонив главы, потупя взоры,
     Благоговейно пали в прах
     Ряды молящихся густые,
     И, прославляя бога сил,
     Среди великой литургии
     Епископ чашу возносил,—
     Раздался шум. Невнятный ропот
     Пронесся от открытых врат,
     В испуге вдруг за рядом ряд,
     Теснясь, отхлынул,— конский топот,—
     Смятенье,— давка,— женский крик,—
     И на коне во храм проник
     Безумный всадник. Вся обитель,
     Волнуясь, в клик слилась один:
     «Кто он, святыни оскорбитель?
     Какого края гражданин?
     Египта ль он, Марокка ль житель
     Или Гранады гордый сын,
     Перед которою тряслися
     Уж наши веси столько крат,
     Иль не от хищного ль Туниса
     К брегам причаливший пират?»

     Но не языческого края
     На нем одежда боевая:
     Ни шлема с пестрою чалмой,
     Ни брони с притчами Корана,
     Ни сабли нет на нем кривой,
     Ни золотого ятагана.
     Изгибы белого пера
     Над шапкой зыблются шелковой,
     Прямая шпага у бедра,
     На груди вышиты оковы,
     И, сброшена с его плеча,
     В широких складках величаво
     Падет на сбрую епанча
     С крестом зубчатым Калатравы.

     Меж тем как, пеня удила,
     Сердитый конь по звонким плитам
     Нетерпеливым бьет копытом,
     Он сам, не трогаясь с седла,
     Толпе не внемля разъяренной
     И как виденьем поражен,
     Вперяет взор свой восхищенный
     В толпу испуганную жен.
     Кто ж он? И чьей красою чудной
     Поступок вызван безрассудный?
     Кто из красавиц этих всех
     Его вовлек во смертный грех?
     Их собралось сюда немало,
     И юных женщин и девиц,
     И не скрывают покрывала
     Во храме божием их лиц;
     И после первого смущенья
     Участья шепот и прощенья
     Меж них как искра пробежал,
     Пошли догадка за догадкой,
     И смех послышался украдкой
     Из-за нарядных опахал.
     Но, мыслью полная иною,
     Одна, в сознанье красоты,
     Спешила тканью кружевною
     Покрыть виновные черты.

2[править]

     «Я сознаюсь в любви мятежной,
     В тревоге чувств, в безумье дел —
     Тому безумье неизбежно,
     Кто раз, сеньора, вас узрел!
     Пусть мой поступок без примера,
     Пусть проклят буду я от всех —
     Есть воле грань, есть силам мера;
     Господь простит мой тяжкий грех,
     Простит порыв мой дерзновенный,
     Когда я, страстию горя,
     Твой лик узнав благословенный,
     Забыл святыню алтаря!
     Но если нет уж мне прощенья,
     Я не раскаиваюсь — знай,—
     Я отрекаюсь от спасенья,
     Моя любовь мне будет рай!
     Я все попру, я все разрушу,
     За миг блаженства отдаю
     Мою измученную душу
     И место в будущем раю!..
     Сеньора, здесь я жду ответа,
     Решите словом мой удел,
     На край меня пошлите света,
     Задайте ряд опасных дел,—
     Я жду лишь знака, жду лишь взора,
     Спешите участь мне изречь,—
     У ваших ног лежат, сеньора,
     Мой ум, и жизнь, и честь, и меч!»

     Замолк. В невольном видит страхе
     Она лежащего во прахе;
     Ему ответить силы нет —
     Какой безумцу дать ответ?
     Не так он, как другие, любит,
     Прямой отказ его погубит,
     И чтоб снести его он мог,
     Нужны пощада и предлог.
     И вот она на вызов страстный,
     Склонив приветливо свой взор,
     С улыбкой тихой и прекрасной:
     «Вставайте,— говорит,— сеньор!
     Я вижу, вами овладела
     Любовь без меры и предела,
     Любить, как вы, никто б не мог,
     Но краток жизни нашей срок;
     Я вашу страсть делить готова,
     Но этот пыл для мира новый
     Мы заключить бы не могли
     В условья бренные земли;
     Чтоб огнь вместить неугасимый,
     Бессмертны сделаться должны мы.
     Оно возможно; жизни нить
     Лишь стоит чарами продлить.
     Я как-то слышала случайно,
     Что достают для этой тайны
     Какой-то корень, или злак,
     Не знаю где, не знаю как,
     Но вам по сердцу подвиг трудный —
     Достаньте ж этот корень чудный,
     Ко мне вернитесь — и тогда
     Я ваша буду навсегда!»
     И вспрянул он, блестя очами:
     «Клянуся небом и землей
     Исполнить заданное вами
     Какою б ни было ценой!
     И ведать отдыха не буду,
     И всем страданьям обрекусь,
     Но жизни тайну я добуду
     И к вам с бессмертием вернусь!»

3[править]

     От берегов благоуханных,
     Где спят лавровые леса,
     Уходит в даль зыбей туманных
     Корабль, надувши паруса.
     На нем изгнанник молчаливый
     Вдали желанный ловит сон,
     И взор его нетерпеливый
     В пространство синее вперен.
     «Вы, моря шумного пучины,
     Ты, неба вечного простор,
     И ты, светил блестящий хор,
     И вы, родной земли вершины,
     Поля, и пестрые цветы,
     И с гор струящиеся воды,
     Отдельно взятые черты
     Всецельно дышащей природы!
     Какая вас связала нить
     Одну другой светлей и краше?
     Каким законом объяснить
     Родство таинственное наше?
     Ты, всесторонность бытия,
     Неисчерпаемость явленья,
     В тебе повсюду вижу я
     Того же света преломленья.
     Внутри души его собрать,
     Его лучей блудящий пламень
     В единый скоп всесильно сжать —
     Вот Соломонова печать,
     Вот Трисмегиста дивный камень!
     Тот всеобъемлющий закон,
     Kоторым все живет от века,
     Он в нас самих — он заключен
     Незримо в сердце человека!
     Его любовь, и гнев, и страх,
     Его стремленья и желанья,
     Все, что кипит в его делах,
     Чем он живит и движет прах,—
     Есть та же сила мирозданья!
     Не в пыльной келье мудреца
     Я смысл ее найду глубокий —
     В живые погрузить сердца
     Я должен мысленное око!
     Среди борьбы, среди войны,
     Средь треволнения событий,
     Отдельных жизней сплетены
     Всечасно рвущиеся нити,
     И кто бессмертье хочет пить
     Из мимолетного фиала,
     Тот микрокосма изучить
     Спеши кипящие начала!
     Есть край заветный и святой,
     Где дважды жизненная сила
     Себя двояко проявила
     Недостижимой высотой:
     Один, в полях Кампаньи дикой,
     Предназначением храним,
     Стоит торжественный, великий,
     Несокрушимый, вечный Рим.
     К нему, к подобию вселенной,
     Теперь держать я должен путь,
     В его движенье почерпнуть
     Закон движенья неизменный.
     Лети ж, корабль крылатый мой,
     Лети в безбережном просторе,
     А ты, под верною кормой,
     Шуми, шуми и пенься, море…»
     .    .    .    .    .    .    .    .    .    .
     .    .    .    .    .    .    .    .    .    .

     <1867>

Примечания[править]

  1. Основанием этому отрывку служит следующая легенда: В 1250 году Раймунд Lullius, или Lulle, сенескалк Балеарских островов, проезжая верхом через площадь города Пальмы, увидел одну даму, входящую в собор. Красота ее так поразила его, что он, забыв всякое приличие и не сходя с лошади, последовал за нею. Такой соблазн наделал много шума, но с этой поры дон Раймунд не переставал преследовать своей любовью донью Элеонору (или, как называют ее другие, Амброзию De Castello). Чтобы от него избавиться, она обещала полюбить его, если он достанет ей жизненный эликсир. Дон Раймунд с радостью принял условие, сделался алхимиком, отправился в отдаленные края и обрекся целому ряду самых невероятных приключений.