Молодой дьякон Владыкесвоемушуйцулобызященский озабоченно разбирал на столе груду записочек, сортировал их, откладывал стопками.
— Пятнадцать анафем, да четыре онамедняшних, которые, значит, онамедни поступили… да ещё десять старых анафем…
— Ты чего, отец, ругаешься? — с упрёком сказала дьяконица.
Дьякон бросил на неё вскользь удивлённый взгляд и продолжал свою работу.
— Да казённых анафем… Гришка Отрепьев… болярин граф Лев Толстой, иже написа „Анну Каренину“, да частного поступления раз… два… о, Господи!.. восемь… одиннадцать анафем! Одних частных анафем одиннадцать!
— А ты бы отобрал, отец. Может, которые не к спеху, так и отложить можно.
— Не отложишь! Это, брат, матушка, не пустяк. Служба!
— Ну, отваляй как-нибудь. Чего там!
— Отваляй? Нет, брат, не отваляешь! Это вы промеж себя, по женскому делу, так у вас всё в скороговорку идёт. „Ах ты, такая, мол, сякая, анафема! От анафемы и слышу!“ У нас эдак нельзя. Дело ответственное. Нужно голосом вывести.
Вон ещё две какие-то записочки. Эти-то что? „О здравии болящей Макриды“. Нашли время!.. Лезут с Макридой! Тут от одной анафемы не продохнуть. Вон, господин певец Собинов прислал анафему на всех собинисток „иже фа-диез не приемлют…“ Кажись, так, ежели я не спутал чего.
— Трудно нынче жить стало! — вздохнула дьяконица. — Всё как-то по-особенному…
— От Луриха… „Сатирикону анафема, иже не пятяся задом, подобно Симу и Иафету, прикры наготу чемпионову, но яко Хам надругался. И будьте добры, отец диакон, ежели возможно, до седьмого колена…“ Опытная рука писала. Посоветуюсь.
— Ох! Дела, дела!
— От тайного советника Акимова… Государственному Совету анафема! Господи! И с чего бы это? Вот уж, именно, как сказано: сами себя и друг друга. Буквально — весь живот свой! Неисповедимо! Вот сама посуди, диаконица, исповедимо ли это?
— Как быдто нет. Казённая анафема-то?
— Нет, приватного свойства.
— Мудрёное дело! Как кончишь — пойди на кухню, там тебя баба спрашивает.
— Баба? Скажи, что теперь не до молебнов. Ежели покойничек доспеет, так пусть на погребке полежит. Небось, не убежит. Не разорваться же. Крестины? Я на крестины поеду, а анафемы ждать будут? Нет, это не дело. Позови-ка бабу сюда. Тебе чего? А? Крестить? Соборовать?
— Батюшка, — кланялась баба, — яви таку божеску милость! Хушь немножечко! Хушь один разок. Светильник ты наш! Хушь шепотком в полчаса!
— Да ты насчёт чего?
— Да насчёт этой самой… насчет анафемы! Уж такая ли она анафема, что и произнесть нельзя! Уж эдакой анафемы и свет не производил! У кого хочешь спроси. Наш волостной писарь тоже человек, а уж и тот говорит, что ежели она…
— Да кто анафема-то?
— Да свекровушка моя! Вся деревня знает. Кого хошь спроси! Уж эдакой анафемы… Прослышаны мы, что теперь можно в церкви, ну и порешили промеж себя. Ан, думаю, пойду к отцу дьякону, поклонюсь ему курицей. Потому, так её сколько ни гвозди, она и ухом не поведёт. А ежели церковным порядком — это дело крепкое!
Диакон задумался.
— Нет, тётка, это дело неподходящее.
— Уж верь, батюшка, совести! Уж ежели это не анафема, так уж и не знаю.
— Не лезь, тётка, — вмешалась дьяконица. — Говорят тебе, нельзя. Ужасно балованный народ пошёл. Распущенность! Сегодня прихожу в кухню, а Ксюшка, анафема, сидит и толстовскую книжку про мужика читает. Ты это, говорю, что читаешь? Ты, говорю, анафема, анафему читаешь?..
— Явите божеску милость, — захныкала баба. — Ну хоть разок! Курицей поклонюсь.
— Хоть петухом, а ежели нет указа…
— Как нет?
— А так. Разрешение от полиции имеешь? Докторское свидетельство есть? Да ещё правильно ли твоя анафема прописана? Может, у неё документ не в порядке. Тут вон, матушка, какие лица анафематствуют. Можно сказать, личности! А ты с пустяком лезешь. Разве можно!
— Можно! Сама слышала. Вся деревня знает. Графа-то намедни как проклинали? А? Анафема! Распроанафема. И чтобы трижды проклят и дважды заклят, тьфу, тьфу и тьфу! Все знают! Думаешь, тёмный народ, так и прав своих не понимает? Графу — так и то, и сё, и на всех амвонах, а как простому человеку, так и сунуться некуда! Видно господам-то везде не то, что нашему брату.
Ну, Бог с тобой, коли тебе, дьякон, сиротская слеза не солона. Пойду домой. Уж я ж ее, анафему, облаю. Хошь мы и тёмный народ, на попа, на дьякона не учёны… Сиди без курицы!