Байрон (Вяземский)

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

2. Байрон
автор Пётр Андреевич Вяземский (1792—1878)
См. Стихотворения 1826. Из цикла «Деревня». Дата создания: между 1821 и 1826, опубл.: 1827[1]. Источник: lib.ru



2. Байрон


Если я мог бы дать тело и выход из груди
своей тому, что наиболее во мне, если я мог бы
извергнуть мысли свои на выражение и, таким
образом, душу, сердце, ум, страсти, чувство
слабое или мощное, всё, что я хотел бы некогда
искать, и всё, что ищу, ношу, знаю, чувствую и
выдыхаю, ещё бросить в одно слово, и будь это
одно слово перун, то я высказал бы его; но,
как оно, теперь живу и умираю, не расслушанный,
с мыслью совершенно безголосною, влагая её
как меч в ножны…
«Чайльд Гарольд».
Песнь 3, строфа XCVII[2]


Поэзия! Твоё святилище природа!
Как древний Промефей с безоблачного свода
Похитил луч живой предвечного огня,
Так ты свой черпай огнь из тайных недр ея.
Природу заменить вотще труда усилья;
Наука водит нас, она даёт нам крылья
И чадам избранным указывает след
В безвестный для толпы и чудотворный свет.
Счастлив поэт, когда он внял из колыбели
10 Её таинственный призыв к заветной цели.
Счастлив, кто с первых дней приял, как лучший дар.
Волненье, смелый пыл, неутолимый жар;
Кто, детских игр беглец, объятый дикой думой,
Любил паденью вод внимать с скалы угрюмой,
15 Прокладывал следы в заглохшие леса,
Взор вопрошающий вперял на небеса
И, тайною тоской и тайной негой полный,
Любил скалы, леса, и облака, и волны.
В младенческих глазах горит души рассвет,
20 И мысли на челе прорезан ранний след,
И, чувствам чуждая, душа, ещё младая,
Живет в предчувствии, грядущим обладая.
Счастлив он, сын небес, наследник высших благ!
Поведает ему о чуде каждый шаг.
25 Раскрыта перед ним природы дивной книга;
Воспитанник её, он чужд земного ига;
Пред ним отверстый мир: он мира властелин!
Чем дале от людей, тем мене он один.
Везде он слышит глас, душе его знакомый:
30 О страшных таинствах ей возвещают громы,
Ей водопад ревёт, ласкается ручей,
Ей шепчет ветерок и стонет соловей.
Но не молчит и он: певец, в пылу свободы,
Поэзию души с поэзией природы,
35 С гармонией земли гармонию небес
Сливает песнями он в звучный строй чудес,
И стих его тогда, как пламень окрыленный,
Взрывает юный дух, ещё не пробужденный,
В нем зажигая жар возвышенных надежд;
40 Иль, как Перуна глас, казнит слепых невежд,
В которых, под ярмом презрительных желаний,
Ум без грядущего и сердце без преданий.
Таков, о Байрон, глас поэзии твоей!
Отважный исполин, Колумб новейших дней,
45 Как он предугадал мир юный, первобытный,
Так ты, снедаемый тоскою ненасытной
И презря рубежи боязненной толпы,
В полёте смелом сшиб Иракловы столпы:[3]
Их нет для гения в полёте непреклонном!
50 Пусть их лобзает чернь в порабощенье сонном,
Но он, вдали прозрев заповедную грань,
Насильства памятник и суеверья дань,
Он жадно чрез неё стремится в бесконечность!
Стихия высших дум — простор небес и вечность.
55 Так, Байрон, так и ты, за грань перескочив
И душу в пламенной стихии закалив,
Забыл и дольный мир, и суд надменной черни;
Стезёй высоких благ и благодатных терний
Достиг ты таинства, ты мыслью их проник,
60 И чудно осветил ты ими свой язык.
Как страшно-сладостно в наречье, сердцу новом,
Нас пробуждаешь ты молниеносным словом
И мыслью, как стрелой Перунного огня,
Вдруг освещаешь ночь души и бытия!
65 Так вспыхнуть из тебя оно было готово —
На языке земном несбыточное слово,
То слово, где б вся жизнь, вся повесть благ и мук
Сосредоточились в единый полный звук;
То слово, где б слились, как в верный отголосок,
70 И жизни зрелый плод, и жизни недоносок,
Весь пыл надежд, страстей, желаний, знойных дум,
Что создали мечты и ниспровергнул ум,
Что намекает жизнь и недоскажет время,
То слово — тайное и роковое бремя,
75 Которое тебя тревожило и жгло,
Которым грудь твоя, как Зевсово чело,
Когда им овладел недуг необычайный,
Тягчилась под ярмом неразрешенной тайны!
И если персти сын, как баснословный бог,
80 Ту думу кровную осуществить не мог,
Утешься: из среды души твоей глубокой
Нам слышалась она, как гул грозы далёкой,
Не грянувшей ещё над нашею главой,
Но нам вещающей о тайне страшной той,
85 Пред коей гордый ум немеет боязливо,
Которую весь мир хранит красноречиво!
Мысль всемогуща в нас, но тот, кто мыслит, слаб;
Мысль независима, но времени он раб.
Как искра вечности, как пламень беспредельный,
90 С небес запавшая она в сосуд скудельный,
Иль гаснет без вести, или сожжёт сосуд.
О Байрон! Над тобой свершился грозный суд!
И, лучших благ земли и поздних дней достойный,
Увы! не выдержал ты пыла мысли знойной,
95 Мучительно тебя снедавшей с юных пор.
И гроб, твой ранний гроб, как Фениксов костёр,
Благоухающий и жертвой упраздненный,
Бессмертья светлого алтарь немой и тленный,
Свидетельствует нам весь подвиг бытия.
100 Гроб, сей Ираклов столп, один был грань твоя, —
И жизнь твоя гласит, разбившись на могиле:
Чем смертный может быть и чем он быть не в силе.


Между 1821 и 1826



  1. Впервые — в журнале «Московский телеграф», 1827, № 2 с подзаголовком «Отрывок»..
  2. Прозаический перевод строфы из «Чайльд Гарольда», которая в оригинале звучит так:

         Could I embody and unbosom now
         That which is most within me, could I wreak
          My thoughts upon expression, and thus throw
          Soul, heart, mind, passions, feelings, strong or weak,
          All that I would have sought, and all I seek,
          Bear, now, feel, and yet breathe into one word,
          And that one word were Lightning, I would speak;
          But as it is, I live and die unheard,
    With a most voiceless thought, sheathing it as a sword.


  3. Иракловы столпы (греч. миф.) — две скалы, воздвигнутые Гераклом в память о странствии через Европу в Ливию, которые считались пределом мира.


PD-icon.svg Это произведение перешло в общественное достояние.
Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет.