Бочка амонтильядо (По/Живописное обозрение)

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к: навигация, поиск

Бочка амонтильядо
автор Эдгар По (1809-1849), переводчик неизвестен
Язык оригинала: английский. Название в оригинале: The Cask of Amontillado, 1846. — Дата создания: 1895, опубл.: 1895. Источник: Избранные сочинения Эдгара Поэ с биографическим очерком и портретом автора. № 7 — (июль) — 1895. Ежемесячное приложение к журналу «Живописное обозрение». С.-Петербург. Контора журнала: Спб., Невский просп., № 63-40. С. 178—185.
Бочка амонтильядо (По/Живописное обозрение) в старой орфографии
 Википроекты: Wikipedia-logo.png Википедия


БОЧКА АМОНТИЛЬЯДО[править]

Терпеливо перенес я тысячу неприятностей от Фортунато, но когда он перешел к оскорблениям, я поклялся ему отомстить. Но все, знакомые с моим душевным складом, поймут, что я не позволил себе вымолвить ни одной угрозы. Я твердо решился расплатиться с ним, но самая решимость эта заставляла меня не предпринимать ничего рискованного. Я хотел не только наказать его, но остаться безнаказанным. Обида не отомщена, если мщение отзывается на мстителе. Она не отомщена тоже, если мститель остается неизвестным обидчику.

Прошу заметить, что я, ни словом, ни делом, не подал Фортунато повода усомниться в моем благорасположении. Я продолжал встречать его с улыбкою, и ему в голову не приходило, что вызывается теперь моя улыбка лишь мыслью о его погибели.

У этого Фортунато была одна слабость, хотя, в других отношениях, это был человек, внушавший уважение и даже страх. Он тщеславился тем, что был знатоком в винах. Весьма немногие итальянцы настоящие виртуозы своего дела. Большею частью, их восхищения соразмеряются с требованиями данной минуты и направлены к одурачению английских и австрийских миллионеров. В отношении живописи и разных камней, Фортунато, подобно всем своим соотечественникам, был шарлатан, но он не кривил душою в оценке старых вин. С этой стороны, я походил на него; я был сам знатоком итальянского вина и скупал его большими партиями отовсюду.

Однажды, в сумерки, в самый бешеный разгар карнавала, я встретил моего приятеля, который приветствовал меня с чрезвычайной любезностью, потому что был уже порядочно навеселе. Он был в костюме шута, весь обтянутый пестрою, полосатою тканью и в остроконечной шапке с бубенчиками. Я так обрадовался ему, что не переставал трясти его за руку.

— Дорогой Фортунато, — сказал я, — как вы кстати попались! Но каким вы молодцом сегодня! Слушайте, я получил бочку амонтильядо, но она мне что-то сомнительна!

— Что такое? — проговорил он. — Амонтильядо!.. Целая бочка! И среди карнавала! Невозможно это!

— И мне подозрительно, — сказал я. — Я сделал такую глупость, однако, что заплатил как за амонтильядо, не посоветовавшись с вами. Но вас нельзя было нигде отыскать, а я боялся пропустить случай.

— Амонтильядо!

— Сомнительно мне…

— Амонтильядо!

— И мне хочется убедиться…

— Амонтильядо!

— Если вам не до того, то я обращусь к Лукези. Если уже кто, так именно он понимает. Пусть решит…

— Лукези не отличит амонтильядо от хереса.

— Однако, дурачье говорит, что он не уступит вам в оценке вина…

— Пойдем!

— Куда?

— К вам, в подвал.

— О, нет, дорогой мой… Я не хочу злоупотреблять вашей добротою. Ведь вы идете в гости, я вижу… Между тем, Лукези…

— Какие гости!.. Идем.

— Нет, нет… Если вы и не приглашены никуда, то все же та простуда, которою вы страдаете… Подвал у меня крайне сырой, на стенах плесень…

— И все же, пойдем. Моя простуда вздор! Амонтильядо! Я уверен, что вас надули. А Лукези не умеет отличить амонтильядо от хереса.

Говоря это, Фортунато подхватил меня под руку. Я закрыл лицо черной, шелковой маской, набросил на плечи плащ и пошел с ним послушно к моему палаццо.

Никого из прислуги не оказалось дома; все разбежались по случаю праздника. Я говорил им, что не ворочусь ранее утра, и строго приказал никому не отлучаться из дома. Такого приказания, как я хорошо знал, было совершенно достаточно, для того чтобы они все исчезли, лишь только я вышел на улицу.

Вынув две свечи из канделябров, я дал одну из них Фортунато, другую взял себе, и повел приятеля через длинный ряд комнат к сводчатому проходу, который тянулся до лестницы в подвал. Она была длинна и винтообразна; я советовал моему спутнику идти осторожнее. Мы добрались, наконец, до последней ступеньки и остановились перед склепами Монтрезоров. Фортунато пошатывался, и колокольчики на его шапке позванивали при его движениях.

— А бочка? — проговорил он.

— Она там, далее, — отвечал я. — Но вы посмотрите на эти стены, покрытые чем-то вроде блестящей паутины.

Он повернулся и уставился на меня своими мутными, посоловелыми глазами.

— Что же это?.. Селитра? — произнес он, помолчав.

— Да, селитра, — ответил я. — Но давно у вас такой кашель?

— Кха, кха!.. Кха, кха, кха!.. Кха!! Кха!..

Он долго не мог произнести ни слова.

— Пустяки это, — произнес он, наконец.

— Как, пустяки? — возразил я решительно. — Нет, мы воротимся. Здоровье ваше слишком драгоценно. Вы богаты, пользуетесь почетом, любовью; вы так счастливы, как был некогда и я. Вы такой человек, о котором все пожалеют. Это не то, что я… Пойдем назад; вы можете заболеть, и я не хочу брать на себя подобной ответственности… К тому же, Лукези…

— Ну, будет! — перебил он. — Кашель мой — сущие пустяки, не смертельный. Если придется мне умереть, то никак не от этого кашля.

— Что верно, то верно, — сказал я, — и мне вовсе не желательно пугать вас по-пустому, но все же осторожность не мешает. Глоток этого медка защитит нас от сырости.

Я отбил горлышко у одной бутылки, которую взял из целого ряда лежавших на песке.

— Пейте, — сказал я, подавая ему вино. Он поднес его к своим губам с усмешкою, отпил и кивнул мне приятельски, при чем колокольчики его опять зазвенели.

— Пью в память покоящихся здесь! — произнес он.

— А я за ваши многие лета! — ответил я.

Он снова взял меня под руку, и мы пошли далее.

— Что за громадный склеп! — заметил он.

— Род Монтрезоров был многочислен и считался великим, — ответил я.

— Я позабыл ваш герб?..

— Большая золотая человеческая нога на лазоревом поле; она попирает ползущую змею, вонзившую жало в ее пяту.

— А девиз?

«Nemo me impune lacessit»[1].

— Славно! — проговорил он.

Вино искрилось у него в глазах; колокольчики позванивали. Медок заставил разыграться и мое собственное воображение. Мы прошли среди куч костей, нагроможденных вперемежку с старыми доспехами и бочонками, до самых отдаленных окраин склепа. Я снова остановился и ухватил Фортунато за руку повыше локтя.

— Посмотрите вы на селитру! — сказал я. — Масса ее увеличивается. Она покрывает своды как мох. Мы теперь под руслом реки. Капли просачиваются и шуршат среди костей. Воротимся, пока не поздно. Ваш кашель…

— Вздор это, — перебил он. — Идем далее, но еще бы один глоток медка…

Я отбил горлышко у бутылки Де-Грава и подал ее ему. Он осушил ее разом, и глаза его загорелись диким блеском. Он расхохотался и швырнул бутылку вверх с каким-то непонятным для меня жестом. Я посмотрел на него с удивлением; он повторил тот же выверт, — очень смешной.

— Не понимаете? — спросил он.

— Не понимаю.

— Так вы, значит, не принадлежите к братству!

— К какому?

— Вы не масон.

— Масон, масон, — сказал я.

— Вы?.. Не может быть. Вы, каменщик?

— Уверяю вас.

— Покажите знак.

— Вот он, — сказал я, высовывая лопату из-под своего плаща.

— Вы шутите! — воскликнул он, отступая на несколько шагов. — Однако пойдем к амонтильядо.

— Ваша воля, — сказал я, пряча снова лопату под плащ и беря его под руку. Он тяжело опирался на меня. Мы шли далее, то спускаясь, то поднимаясь опять выше, пока не достигли глубокой ниши, в спертом воздухе которой наши свечи едва мерцали. В конце ее находилась другая, меньшая; стены ее, с трех сторон, были заставлены костями до верха, как в больших парижских катакомбах. На четвертой стороне, они лежали беспорядочной кучей, через которую, далее, виднелось еще помещение, фута в четыре глубиною, в три шириною и вышиною в шесть или семь футов. По-видимому, это не была нарочно для чего-нибудь устроенная ниша, а просто промежуток между двумя колоссальными устоями, на которых покоился, с этой стороны, свод катакомб, заканчивавшихся здесь толстою, гранитною стеною.

Фортунато старался разглядеть глубь этой норы, поднимая свечу, но напрасно; при ее слабом мерцании, нельзя было рассмотреть ничего.

— Ступайте, — сказал я, — амонтильядо там. Что касается Лукези…

— Лукези невежда! — перебил он, подвигаясь нетвердыми шагами вперед. Я следовал за ним по пятам. Он ткнулся в гранитную стену и остановился в тупом удивлении. В то же мгновение я бросился к нему и приковал его к стене: в ней были две железные скобы, вбитые на расстоянии двух футов одна от другой в горизонтальном направлении; на одной из них была короткая цепь, на другой висячий замок. Я прикрутил его в одну минуту; он был слишком ошеломлен, чтобы оказать мне какое-нибудь сопротивление. Вынув ключ из замка, я вышел из ниши.

— Пощупайте стену, — сказал я, — вы убедитесь, что она вся в селитре. Действительно, здесь страшно сыро. Позвольте мне попросить вас еще раз воротиться. Не хотите? Так я принужден вас оставить; не прежде, впрочем, чем окажу вам услуги, какие могу. — А амонтильядо? — проговорил он, все еще не придя в себя.

— Ах, да, амонтильядо! — повторил я, отбрасывая в сторону кости, под кучей которых находились кирпичи и известка. С помощью моей лопатки и этих материалов, я принялся быстро замуровывать вход в углубление. Но, не успев еще доложить первого ряда кирпича, я понял, что опьянение Фортунато уже значительно уменьшилось. Первым доказательством того был жалобный крик, раздавшийся из глубины ниши. Это не был крик пьяного человека. Потом наступило полное молчание. Я положил второй, третий, четвертый ряд и услышал неистовое бряцанье цепью. Этот звук длился несколько минут, в продолжение которых я мог вдоволь наслушаться его в свое удовольствие, потому что присел, чтобы отдохнуть от работы. Когда шум стих, я принялся снова за нее и сложил пятый, шестой и седьмой ряд кирпича. Стенка доходила уже мне до груди; я приподнял тогда обе свечи, озарив их слабыми лучами того, кто находился там, в глубине. Раздавшиеся внезапно, один за другим, страшные вопли заставили меня даже отшатнуться назад. На минуту, я потерялся, почувствовал страх, даже обнажил свою шпагу и стал размахивать ею, но тотчас же успокоился и продолжал свое дело. На крики я отвечал своим криком; они усиливались, я вторил им еще громче и громче, и достиг своей цели. Тот стих. Была уже полночь, когда я доложил десятый ряд. Я принялся за одиннадцатый, последний; оставалось укрепить только крайний кирпич, как, вдруг, слух мой был поражен хохотом, от которого волоса поднялись у меня дыбом на голове. Потом раздался голос, совсем не похожий на тот, которым говорил прежде благородный Фортунато:

— Ха… ха… ха! Славная шутка… отличная… Насмешит она всех в моем палаццо… Ха… ха… ха! Это вино…

— Амонтильядо, — подсказал я.

— Ха… ха… ха! Амонтильядо… так точно. Но не поздно ли? Нас ждут в палаццо… синьора Фортунато и все… Воротимся.

— Воротимся, — повторил я.

Ради самою Бога, Монтрезор!

— Да, ради самого Бога, — повторил я опять. Но на эти слова не последовало уже ответа. Мне стало досадно и я позвал:

— Фортунато!

Ничего. Я крикнул опять: — Фортунато!

Опять ничего. Я просунул свечу в незаделанное еще отверстие в стенке, она упала туда, но в ответ послышалось лишь бренчание колокольчиков. Я почувствовал дурноту… вероятно, от сырости в склепе. Надо было закончить работу: я вложил последний кирпич, замазал его и воздвиг у новой стены груду костей в прежнем порядке. Их не тревожил ни один смертный в течение полустолетия. In pace reguietcat![2]

_____________

  1. «Никто не уязвит меня безнаказанно». (Прим. изд.)
  2. Да покоятся с миром! (Прим. изд.)