Дело Плеве (Ивановская)

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску
Дело Плеве
автор Прасковья Семеновна Ивановская
Опубл.: 1925. Источник: az.lib.ru • (Из воспоминаний).

    «Былое»: Неизвестные номера журнала. — Кн. 2.

    Л.: Лениздат, 1991. — (Голоса революции).

    П. С. ИВАНОВСКАЯ[править]

    ДЕЛО ПЛЕВЕ
    (Из воспоминаний)
    [править]

    Предисловие[править]

    Автор предлагаемых вниманию читателя воспоминаний, Прасковья Семеновна Ивановская-Волошенко, принадлежит к тем, уже немногочисленным, семидесятникам-ветеранам революции, которые и до сих пор еще не утратили бодрости, столь характерной для людей этого поколения, и продолжают свою общественную деятельность в пределах, конечно, оставшихся сил и политических ситуаций. Проживая последние годы — войны и революции — в г. Полтаве, несколько раз переходившей в течение гражданской войны и к белым, и к красным, Прасковья Семеновна (совместно с Вл. Гал. Короленко) отдавала все свои силы Красному Кресту, и ее энергии и усилиям не одна жизнь политических заключенных обеих боровшихся сторон обязана была своим сохранением. Сохранено было, конечно, и здоровье весьма многих заключенных.

    Прасковья Семеновна родилась в 1853 г., в семье священника, в Тульской губ.; по окончании духовного училища, получив звание домашней учительницы, еще в юном возрасте окунулась она в среду революционной молодежи первой четверти 1870-х годов. Попав сначала в Петербург — вместе с сестрами Авдотьей Семеновной (будущей Короленко) и Александрой Семеновной (будущей Малышевой), — Прасковья Семеновна сразу сделалась близким человеком в кружке молодежи, во главе которого стоял ее брат, тогда весьма популярный и пользовавшийся большим влиянием среди медиков и вообще студенчества Василий Семенович Ивановский1 (кличка «Василий Великий»). Он был библиотекарем студенческой библиотеки при Медико-Хирургической академии, являвшейся в те годы одним

    из центров революционной пропаганды среди молодежи и рабочих. На Б. Монетной ул., в «коммуне», где жил Вас. Сем. Ивановский, по вечерам собирались рабочие, и здесь им читались лекции обитателями коммуны. Приходил часто и рабочий Петр Алексеев2, приведший однажды с собою двух подростков — будущего знаменосца на Казанской площади Потапова3 и будущего известного предателя-провокатора И. Окладского4. Затем, переехав вместе с братом в Москву, Прасковья Семеновна познакомилась там с двумя рабочими, пионерами социализма в России, только что вернувшимися из поездки в Зап. Европу, с Викт. Обнорским5 и Петровым. Из этого беглого перечня даже только юношеского периода жизни автора читатель видит, насколько богата была деятельность Прасковьи Семеновны встречами и впечатлениями. Жизнь ее в Москве, главным образом в кружках Петровско-Разумовской академии, знакомство ее и сестер с Вл. Г. Короленко и другими лицами, сыгравшими впоследствии видную роль в общественном или революционном движении, завершилось в 1878 г. арестом и ссылкой в Архангельскую губ., откуда она вскоре бежала за границу, и с этого момента до ареста в Витебске в 1882 г. Прасковья Семеновна была уже нелегальной, отдавшись целиком борьбе «Народной Воли» с самодержавием. Исполнительный Комитет поручал ей, как своему агенту, устройство различных конспиративных квартир (типографий, динамитных мастерских и пр.) и давал другие ответственные поручения. По приговору Ос. Прис. Сената, по «процессу 17-ти» в 1883 г. Прасковья Семеновна осуждена была на бессрочную каторгу, которую и отбывала на Каре и в Акатуе. Срок ее, благодаря нескольким манифестам, был сокращен до 19 лет, и в 1899 г. Прасковья Семеновна вышла на поселение в г. Баргузин Забайкальской области, а затем перебралась в Читу, откуда в конце 1903 г. бежала с целью вновь принять активное участие в явно оживлявшемся тогда революционном движении, явившемся естественным продолжением деятельности «Народной Воли».

    Настоящий отрывок записок Прасковьи Семеновны охватывает время с начала 1904 г. до конца октября 1905 г. и дает колоритную картину ее деятельности как члена Боевой организации партии социалистов-революционеров, ее встреч с видными ее представителями (Е. Сазоновым6, И. Каляевым7, Д. Бриллиант8, Швейцером9, с Е. Ф. Азефом — революционером и одновременно охранником, и др.). Что особенно ценно в записках и что отличает их от большинства им аналогичных, это их непротокольный характер. Автор сумел оживить описываемые события, и читатель находит в деятелях их живых людей; в оцисаниях жизни на конспиративной квартире, в ночлежках, на улице (когда Прасковья Семеновна была папиросницей и торговкой фруктами) он видит бытовые картины, штрихи и детали, придающие его впечатлениям одухотворенность. Вследствие такого характера записок у автора почти не встречается дат, почему в некоторых местах редакция сочла необходимым (ради хронологической последовательности) снабдить их примечаниями.

    Примечаниями же снабжены и некоторые другие места записок, с целью пояснения или исправления неточностей.

    Еще одно пояснение.

    Записки написаны были в 1912 г., когда по конспиративным соображениям о многом приходилось умалчивать. Поэтому автор совершенно не говорит о своих переговорах в Саратове с представителями партии соц.-рев., о согласии участвовать в покушении на министра вн. д. В. К. Плеве и о вступлении в Боевую организацию. По намеченному плану автору надлежало играть роль кухарки на конспиративной барской квартире в Петербурге, почему Прасковье Семеновне надлежало явиться в Петербург и поселиться в качестве кухарки, ищущей места. Для этого она и поселилась в квартире с «углами». С этого и начинается эпопея автора в «деле Плеве».

    Н. Тютчев10

    Глава I
    СНОВА НА РОДИНЕ
    [править]

    В 1903 г. я решила бежать из Читы, где кончала свой срок поселения после каторги.

    С лишком двадцать лет, таких тяжко длительных, не могли вытравить в душе жгучей, неумолкаемо сверлящей боли и вечно тревожащего вопроса: когда же и как мы вернемся туда? Немного было желаний, осуществление которых было бы так дорого, как вновь увидать родину и все то, от чего мы были насильственно оторваны. Текли годы, сменялось начальство, сторожившее нас, а мы всё оставались, как проклятые, за крепкими замками тюрьмы. Разумеется, многие отлично понимали тщету ожидания вернуться на родину, но смотрели на это, как на спасительный самообман людей, отрезанных от жизни.

    Отделенные десятками тысяч верст от изгнавшей нас отчизны, от общего дела, от всего там покинутого дорогого, мы были далеки от мира, и Россия с каждым медленно протекавшим годом все более уходила от нас, являясь все более в смутном очертании и неясной в своих быстро менявшихся исканиях. Между нашим, старым поколением, с народническим направлением, и новым, молодым, более, как казалось нам, узким, залегла широкая раздельная полоса, мешавшая слиться этим двум течениям в одно русло.

    Волнуемая и настороженная неизвестным будущим, я всматривалась туда, откуда с каждым пробегом версты, с каждой убегающей назад станцией приближалась желанная родина, пугающая своей неясностью, своей, казалось, духовной отдаленностью. Было и радостно, и жутко! Сознавалось, что целая большая полоса жизни, большое звено выпало, ушло безвозвратно много молодых, здоровых жизней, и нельзя этого никогда забыть! Тут, в стране сурового холода, оставлено полжизни, потеряны дорогие люди, ушедшие давно в мир другой, где будто бы нет «ни печали, ни слез», и все это нельзя ни вернуть, ни исправить, да и сам уже не тот, каким переступал когда-то пограничную черту на Урале, с раздельным столбом.

    Одно поколение сменялось другим, со своими новыми исканиями иных путей, иной линии поведения, и в этих поисках иногда слышалось прошлое, но чаще всего иные формы жизни выявлялись искавшими. Порой поиски обращались вспять, к старому, давно забытому. Непротивленство в 1880-х гг., проповедь малых дел, пропаганда чистого экономизма в 1890-х гг., хулиганство и черносотенство в последнее время. Некоторые желали выбросить за борт все то, что было, хотя и давно, но, по моему мнению, не могло быть забыто. Многое казалось мрачным и безнадежным. Доходили порой вести одна другой печальнее. Один покончил с собой, другой сошел с ума. Но наконец, после чистого экономизма, пришла воинствующая теория или теории, вызвавшие долгий, жестокий спор, который сам по себе вызывал только радость, как всё, что возбуждает общественную мысль, и обещал внести — положительно или отрицательно — хотя какое-нибудь прояснение в тогдашнюю путаницу. Стороной, конечно, кое-что и до нас доходило, хотя и с большим опозданием, как от лиц нового направления, так и из литературных новинок. Понятно, это «кое-что» повергало большинство карийских изгнанников в полнейшее изумление. В таких выражениях, как: «От старых теорий камня на камне не осталось» или «Михайловский разбит вдребезги… Не хочется ему уступить нарождающимся великим силам марксизма, как Туган-Барановский, Струве и Бельтов, первенствующее место». Отрицание политической борьбы, значения личности в истории, интеллигенции в революции. Низведение деятельности предшественников к нулю! Если во всем этом значительную долю можно было отнести на счет сравнительно юного возраста и соответственной ему восторженности передатчиков и посредников, а также и случайностей, — то за всем этим все же оставалось очень многое непонятное… В этой боевой полемике была и другая сторона — дух, в котором она велась, тон и направление. Фактическая сторона дела казалась многим гораздо важнее, чем теоретическая отчужденность проповедников «нового слова» от деятелей прошлого времени. Кажется, говорили у нас карийцы, немного нужно иметь исторического и личного опыта, чтобы убедиться, что в большинстве общественные теории это только вывески, фирмы, дающие указание только крайне общего и неопределенного вида о том, что за ними предполагается. Массы людей, общества — не теоретики, они очень мало заботятся о том, чтобы то, что всеми делается, соответствовало тому, что говорится (ибо это только говорится, а не думается).

    Присмотреться и понять этот быстро менявшийся тогда людской поток, эту бегущую жизнь, довольно резко и, казалось нам вдали, поспешно уже отошедшую от старых своих отцов, — ближе подойти к самой жизни и уловить, быть может, связь нового со старым, пройденным — в этом была в то время задача.

    Ведь это:

    Лес шумел, молодой

    И зеленый лес.

    Попытки многих из нас осуществить безумное желание видеть опять то, от чего нас силой оторвали и, скованных по рукам и ногам, разбросали по всей холодной, безлюдной пустыне, попытки эти никогда никому не удавались, и расплата за них чересчур дорого стоила каждому из бежавших.

    Чтобы понять все эти неудачи, понять наше бездейственное существование или, вернее, прозябание, необходимо соблюсти историческую перспективу и самому понять давно ушедшую историческую полосу жизни. С проведением великого сибирского пути, соединившего гиблые далекие места с Россией, Сибирь пошла быстрыми шагами во всех сферах своей жизни и общественности.

    Блуждать и прятаться по разным «хоронушкам», как вынуждены были делать раньше наши беглецы, не было теперь уже никакой необходимости. Поезда ходили по всей Сибири, хотя и довольно медленно, беспересадочно; было нетрудно пересечь всю огромную страну, затерявшись в массе проезжающих, без риска ареста в дороге.

    Я ехала из Читы одна, будучи очень немолодой, с разбитым в значительной степени здоровьем и сильно пораненным сердцем. Было грустно и больно: ведь в этой жестокой стране осталась добрая половина жизни. Все довелось испытать, пережить. Годами ждали вестей с родины, перебрасывались ими из тюрьмы в тюрьму, знали и голод, и особливо холод, сидели под замками без воздуха, прогулок, переживали порою кое-что страшнее смерти. Но у нас было еще и другое, значительное и большое, что поддерживало и давало силу и упорство жить, почти без надежды на будущее. Это сознание справедливости своего дела, его общей важности для всей великой нашей родины; оно скрепляло нас в одну спаянную семью с одним исходным путем, с одним неизбежным концом.

    Среди общего, по временам наступавшего мрака, индифферентизма и дикости наше поколение одно обречено было вынести на своих плечах святое и важное дело; оно почти одно дерзало смело и открыто на весь мир кричать и грудью защищать действительную свободу своей родины, своего народа, необходимую для нее в такой же мере, как хлеб и солнце для жизни. Сорок лет назад с объявлением войны правительству выступили одни революционеры, от которых позорно отреклась тогда страна, отдавая их на съедение бешеным волкам, и довольно равнодушно смотревшая на казни Перовской11 и других… Поезд переносил меня издалека на родину. На родину! Порой кажется, что поезд стоит на одном месте, не двигается дальше. Среди узкой таежной просеки, между могучими стенами темного леса, движение — осторожное и тихое — походило на то, как будто мы скользим в темном туннеле. А кругом, куда только мог глаз видеть, все сопки да вековечная тайга. Это целый неизмеримый океан, конец которого терялся в неведомой дали. Из века в век стоят могучие сосны, красавицы лиственницы и богатыри кедры. Осенью, в самую позднюю пору, мы приходили эту тайгу рубить и валить огромные деревья, заготовляя дрова. А лес был такой прекрасно тихий — тихий, без мелочей мира, целые века никем не ворошимый. Птицы и звери жили в своих излюбленных густых зарослях, и не было слышно их гомона. В редких случаях проходил тунгус-охотник или осторожно, чуть слышно пробирался бродяга, и он норовил держаться ближе опушки, пересекая тайгу по едва заметной, ему только известной тропке спиртоносов. Для нас тайга не была с отмеченными границами, с указанием определенного района, переступать пределы которого вменялось в преступление. Мы чувствовали в ней себя вольными птицами и могли уходить далеко вглубь, в самую непролазную чащу. Сколько раз случалось теряться среди колоссального царства, кружась, переваливая одну сопку за другой, не видя признаков человеческого существования…

    Теперь мы едем в самую студеную пору; лютый мороз все заковал, и тайга кажется пораженной насмерть вместе с населяющими ее застывшими великанами, с нахлобученными белыми папахами на головах. Это опушенные снегом высокие пни. И над этой величавой красавицей куполом опускается суровое черно-синее небо. Там, в Сибири, и люди решительные, суровые, как голые серые сопки, и… простые. «Кабы не простота-то наша… совсем бы в нашей стране жить народу не можно», — говорят сибиряки. К этим жестким людям в душе поднималась нежность и глубокая благодарность, и к этой угрюмой тайге. Они приняли нас, изгнанников с родины, и часто поддерживали в борьбе за свои права, за свое существование. Мы, рассеянные, были для них только постояльцами, временными жильцами, пригнанными неизвестно откуда и неведомо за что, не сами избравшими для себя новое отечество; но среди них нам удалось сохранить свою идейную независимость и право открыто жить по вере своей. А среди тайги, перед лицом природы, такой спокойной и величавой, власть людей теряла свою силу, чувства и мысли теряли свой болезненный характер. Все до последнего атома переполнялось жизнью лесной, тихой, таинственной; вся мирская суетность вытеснялась могучими и целительными дарами природы.

    И теперь я прощалась со всем этим! Медленно подвигается наш поезд, подолгу задерживаясь на станциях, по горло увязших в снежных сугробах. И кажется порой, что мы никогда не достигнем желанной цели. А из заволакивающего тумана вдруг жгуче всплывает тревога: что, если там за такой долгий срок ничего не изменилось и все старое вновь повторится? Но ведь жизнь никогда не стоит на одном месте; она вечно и беспрерывно движется вперед, прокладывая новые и неожиданные пути, — успокаивает меня сознание. Да, жизнь действительно несколько изменилась, — это заметно даже здесь, в Забайкалье, и обнаруживается все резче по мере нашего движения на запад. Уже за Байкалом, на станциях, пассажиры-таежники, более осторожные и менее сведущие в политике, не удерживались больше от непосредственного вступления в разговоры на рискованные темы со встречными западниками. Толковали и судили о томских студенческих беспорядках, некоторые тут же громко декламировали появившееся тогда в честь «бунтовавших» стихотворение.

    Разговоры переходили в страстные споры, при которых обе стороны не, слушали больше друг друга. Однако все это еще не была Россия, а ведь Сибирь с большим основанием могла считаться «вольнодумной». Подлинная Россия была еще очень далеко, и только много дней спустя, в Челябинске, на станции, впервые за все время путешествия почувствовалось, что начинается подлинное русское, то именно, чего так страшился, от чего отбивался все время пути.

    На перроне жел. дор. тесно жалась группа крестьян в рваных заплатанных зипунах, в лаптях, с большими грязными сумами на спине, и казались все они такими корявыми… Они волновались, гомонили, размахивая безнадежно руками, а лохмы их рукавов трепыхались, как птичьи крылья. Все тискались друг на друга, лезли без толку, а их отбрасывали слишком грубо. Там, в Сибири, не встречалось такого убожества, такой унизительной бедности, таких грязных людей. Разве когда прибывала длинная цепь вагонов с переселенцами, подолгу стоявших близ станций, жители городка или ближайших сел сбегались смотреть на невиданное и удивительное зрелище — на людей-лапотников, сборище нищих, с тучей полуодетых, босых и истощенных детей.

    Сибиряки рассматривали приезжавших с сострадательным любопытством, смешанным со значительной долей неприязни, сравнивая вытесненных с родины из родных гнезд переселенцев с мошкой и комарами, которые, согревшись солнцем и большими просторами, станут больно кусать их, сибиряков.

    От Челябинска сразу началось великое наводнение вагонов нищенствующими детьми, калеками, вымаливающими подаяние.

    Это унизительное явление никому не портило настроения; оно было, видимо, для пассажиров таким бытовым явлением, к которому глаз присмотрелся, а чувство притупилось давно.

    К концу 15-дневной дороги мы добрались, наконец, до Саратова. Ощущение такое, как будто из темной полосы попал в ярко освещенную местность.

    Память сохранила из этой продолжительной поездки два эпизода, тесно связанные с дорожными знакомствами. Припоминается один ссыльный «павловец»12 по фамилии Фарафонтов, возвращавшийся с какой-то работы домой, в Енисейскую губернию. В 1902 году он судился с двумя своими взрослыми сыновьями за разбитие церкви и отказ брать оружие в руки. Дело «павловцев» в свое время наделало много шума. В судьбе всех осужденных тогда принимал самое близкое участие Л. Н. Толстой. Фарафонтов-отец был осужден в Енисейскую губ. на поселение, старший его сын — в каторжные работы на Сахалин, а младший в Мерв, в арестантские роты или батальон. Выйдя в вольную команду, павловец-сахалинец нанялся в батраки к ссыльнопоселенцу {Судьба этого сына, как я узнала потом, была такова. Когда Сахалин был взят японцами, жителям острова, всем без исключения, приказали сдать имеющееся у них оружие. Не сдавших, не выполнивших этого приказа, если будет оно у кого найдено, будут подвергать высшей мере наказания. Фарафонтов-павловец, будучи без того противником оружия смерти, несколько раз уговаривал своего хозяина отнести в управление имевшееся у него ружье и револьвер, но, очевидно, расстаться с такой ценной вещью, да еще на Сахалине, было нелегко. Хозяин зарыл его во дворе, поближе к своему соседу. У кого-то из однодворцев случилась кража, и японцы, делая обыск, обнаружили спрятанное оружие. Все, в том доме жившие, не исключая женщин и детей, были обезглавлены, и с ними казнен и Павел Семенович Фарафонтов, осужденный в каторгу за проповедь и отказ держать в руках ружье, за признание заповеди «не убий».}. Второй сын Фарафонтова, и тоже за отказ от воинской службы высланный в Мерв, был там буквально забит. К нему отнеслось начальство со всей беспощадностью, наказания были жестоки и беспрерывны, и он вскоре по взятии на службу скончался на гауптвахте при истязании, все время повторяя своим палачам слова «любовь» и «я брат твой». Фарафонтов, отец этих двух мучеников, теперь возвращался с какой-то работы домой. Он рассказал всю историю своей загубленной семьи с поразительным спокойствием, как будто это не были факты современности; казалось, он нам передавал давно-давно кем-то пережитое, его ничуть не касавшееся. Евангелическое лицо его, задумчивые глаза, без гнева и суровости, выражали такое удивительное спокойствие, какое встречается только у людей, сверх меры перестрадавших. Это была красивая тоска, не нуждавшаяся в поддержке или чужом участии. Весь вагон в глубоком молчании слушал напряженно эту истинно скорбную повесть.

    Под самый конец нашего долгого пути как-то незаметно к нам подсел новый путник, средних лет, баптист. Очень крепкий, живой, интересный собеседник, пока, впрочем, не касалось веры. Он был немного суров и аскетичен, но из-под густо нависших бровей глядели такие загадочно-задумчивые глаза, загоравшиеся часто чудесным гневным огнем, что это невольно привлекало к нему внимание. В нем было много своего, самодельного и самостоятельного. Исколесивши всю Россию со своими неотступными порывами отыскать праведную веру, он побывал у субботников, проникал в другие секты, но всюду ему казалось у них мало святости, нет настоящей правды. Опять и опять стучался он к цадикам13, отшельникам, пока не утомилась его мятущаяся душа в тщетных исканиях чего-то другого, более широкого, что успокоило бы его ум и сердце. Тщетно потратив много энергии и средств на эти поиски, баптист решил еще поехать к Л. Н. Толстому, который принял его очень ласково.

    — Он, Л. Н., слишком много думает, — сказал с печалью баптист, — другим мало о чем остается размышлять. Притом же среднему человеку не справиться с тяжестью, возлагаемой его вероучением на наши слабые плечи.

    Они долго спорили о вере, день и ночь, и другой день и ночь, вели упорные схватки, и наконец Л. Н. стал сердиться, говоря с раздражением: «Вот я старый, смотрите на меня, и глаза уже ослабли, а читаю много; читайте и вы, учитесь, почерпайте мудрость из хороших книг». И ушел от баптиста в свой кабинет, гневно хлопнув дверью. Однако скоро вновь вышел оттуда со смягченным взглядом и без заметных неприязненных ноток в голосе возобновил беседу, стараясь приблизить баптиста к своей вере.

    — У меня есть свое, — сказал я ему, — с этим я своим едва справляюсь, как же я могу брать еще такое большое твое? Представь, у меня есть бочонок, вмещающий пять ведер воды, можно ли в него еще сверх этого налить воды? — говорил баптист.

    — Нельзя, — согласился Л. Н. с заметной печалью в голосе и жестким выражением в глазах.

    — Вы сорокаведерная бочка, в вас вмещаться может много, а я наполняюсь пятью, только пятью ведрами.

    Рассказы баптиста о своих мытарствах привлекли внимание пассажиров всего нашего вагона. Сидевший через лавочку от нас священник все время настороженно прислушивался к свободной речи сектанта, то одобрительно, то негодующе выражал свои чувства. Внимание его значительно возросло, когда речь коснулась Л. Н. Толстого. Глаза его заискрились злорадством, и он громко заметил: «Тоже проповедует, а свое-то богатство небось не отдал. Оно, видите ли, неудобно — говорить одно, а жить иначе, и при этом множество людей обращаются к нему за братской помощью. Вот он и снял ношу сию, тяжелую ношу с плеч своих, передав детям все свое богатство, яко неимущий теперь. Такова очевидная непоследовательность».

    — А вы-то, отец, — ехидно заметил баптист, — разве уж очень последовательны?

    — Мы не пророки, не проповедуем людям новые царства на земле, — резко сказал поп, — мы не зовем людей в новый храм, сооруженный человеческими руками. Мы обещаем царство Божие на небе.

    Опасение, что мой побег каждый день может быть обнаружен и с розысками обратятся прежде всего к родным, адрес которых начальству был хорошо известен, побудило меня не задерживаться у родных, а ехать на север, вступить в организацию и в меру небольших оставшихся сил отдаться работе, завещанной нашими погибшими братьями.

    Мне дали адреса, совет немного отдохнуть и осмотреться, выждать.

    Глава II
    В ПЕТЕРБУРГЕ
    [править]

    Из путевых впечатлений запало одно событие, немного меня смутившее. На Московском вокзале, совершенно пустом, одиноко маячила незаметной точкой в уголке моя фигура.

    Было довольно-таки тоскливо ждать поезда, но вдруг в зал выплыла внушительная жандармская фигура, мерно и властно начавшая шагать из конца в конец. Потом жандарм свернул в мою сторону, внимательно всматриваясь в меня, как будто узнавая во мне свою знакомую. У меня уже созревало намерение переменить место, когда жандарм круто повернул прямо ко мне.

    — Есть билет? — спросил он, меря меня бычьими глазами.

    Не понимая хорошенько, о каком билете идет речь, я пожала в недоумении плечами. Тогда он пояснил:

    — Взяла, говорю, проездной билет до Питера?

    На отрицательный ответ жандарм скороговоркой сказал:

    — Не берите, поедете с моим знакомым, служащим железной дороги. У него семейный билет, жену и сестру он нашел, а мамашею будете вы.

    Мой отрицательный жест к такому лестному предложению очень его удивил, оскорбил даже, и он старался соблазнить меня теми выгодами, которые проистекут из этой сделки.

    — Тебе, кроме пользы, ничего не будет, вместо 6 рублей заплатишь 5 р., понимаешь? Жди тут, сам приду за тобой.

    Конечно, пришлось убраться подальше, и потом видно было, как жандарм тщетно разыскивал «мамашу».

    Протекшее время с последнего пребывания в Петербурге было так значительно, внесло столько перемен, что невольно смущала мысль, как наилучше устроиться. Впрочем, на петербургском вокзале было нашлось разрешение этого немудрого житейского вопроса. Извозчик отнесся участливо и предложил отвезти в самые дешевые номера, ему хорошо знакомые. Я вручила свою судьбу в его руки.

    Номера действительно были недорогие, немного странноватые, около самого Николаевского вокзала. Весь огромнейший дом заполнен был одинаковыми, до мелочей во всем похожими друг на друга номерами.

    Типичнейшая хозяйка меблированных комнат меня встретила и отвела мне самую маленькую комнатку. Это была женщина уже пожилая, с букляшками на лбу, со сбитыми волосами, подбеленная, неряшливо, грязно одетая, и все-таки во всей ее фигуре, в манере держать голову, видно было, что она когда-то знавала и другую обстановку, и иную среду. Номера имели сходство со своей хозяйкой; жильцы, как потом выяснилось, состояли из самой сборной публики и вполне загадочных личностей. На все номера была одна довольно жалкая прислуга, мыкавшаяся по всем комнатам и часто вступавшая с хозяйкой в настоящие бои с весьма трагическими последствиями для обеих. Но почему-то она стоически выносила все невзгоды и свое тяжелое, бесправное положение.

    Быть может, частые вечерние пиршества служили смягчающим обстоятельством в ее неприглядной жизни. Бог весть откуда являлись на кухню запоздалые гости в пузырчатых лаковых сапогах, с гармониками под мышкой, с пивом и водкой. У хозяйки тогда головная боль проходила, прислуга торопилась ставить самовар, начинался пир под руководительством самой барыни. Почему-то между игрой на гармонике и битьем посуды хозяйка читала по-немецки или говорила фразы на том же языке, а когда это не убеждало гостей в ее превосходстве, она приносила из своей комнаты старые истлевшие документы, бесповоротно доказывавшие ее родовитость. Так гомонили они в кухне целую ночь.

    Ближайшими соседями двух номеров были батюшки. Один, совсем молодой, с Афона, днем стоял с тарелкой на углу Знаменской и Невского, собирая посильную лепту. Вечером у него собиралась своя веселая компания пропивать собранные гроши жертвователей, приношение которых часто доходило до ста рублей в день.

    Другой поп, занимавшийся тоже сбором, имел угрюмый характер и пил вдвоем с приходившей к нему каждый вечер с гитарой довольно мрачной личностью. Играл он большею частью грустные, заунывные мотивы, и под конец вечера оба горько плакали, кого-то проклиная. Оба эти батюшки никогда не соединялись вместе. Мой сосед говорил, что будто другой завидует ему за большой сбор подаяния.

    Жить среди такой компании долго одной было тяжело и опасно. Усугублялось это рискованное положение тем, что каждый вечер хозяйка предупреждала всех своих жильцов о возможности прихода ночью полиции и что в таком случае надо говорить «этим подлецам», как она выражалась. На мою настойчивую просьбу прописать мой паспорт она неизменно отвечала: «Зачем деньги тратить, живи, сколько нужно так, придет ночью полиция — скажи: сейчас с поезда». По-видимому, у нее были свои, какого-то тайного характера, причины на такое отношение к полиции и к прописке. Впрочем, весь этот многоэтажный дом, как мне стало потом известно, был занят личностями «не вполне чтоб», и порядки в меблированных квартирах были аналогичные с нашими.

    Затянувшаяся неопределенность положения, неясность, когда потребуется войти в работу, подсказывали как-нибудь изменить тягостную жизнь. По конспиративным квартирам нельзя было никого видеть, тем более посещать знакомых, обстановка же не дозволяла даже читать ни книг, ни газет. И вот я решаюсь поехать в Кронштадт, посмотреть и хоть немного понять широкую популярность, движущую причину толпы, осаждавшей тогда известного Ивана Кронштадтского 14. Правда, к тому времени слава его уже начала в народе значительно угасать, часто уже приходилось слышать непочтительные о нем отзывы среди простолюдинов. Так, между прочим, одна ехавшая с нами простая совершенно баба, везшая к нему слепую девочку, наставлялась другою вернуться домой, не тратиться зря.

    — Говорят, он помощь оказывает, — возражала ей другая, — авось, даст на обратную дорогу.

    — Говорят, — заметила скептически и резко женщина, — говорят, кур доят, да сисек нету, мы, дураки, всему верим, поезжай, поезжай с Богом, он тебе скажет то же, что нашему безглазому Семену: «Ступай, — говорит, — к доктору, я не Бог, другие глаза не вставлю».

    Ехала нас целая группа простых женщин, некоторые из них там бывали уже по многу раз, всё знали, и они направили нас с парохода в общежитие.

    В громадных зданиях о. Ивана было все расценено до последней ниточки. По одной и той же лестнице, одинаково для всех загаженной и вонючей, направо — рублевые номера, рядом — пяти, по мере подъема вверх цена понижалась и, наконец, на самом верху, в общей комнате, плата за ночевку взималась от 10 до 30 копеек. По дороге в Кронштадт ко мне присоединилось несколько девушек, потерявших места прислуг и направлявшихся туда просто отдохнуть, по-разнообразить свою скучную маету. Мы все поместились в общежитии, с оплатой 10 к. с койки посуточно. Это была большая квадратная комната, сплошь занятая примыкающими друг к другу кроватями, без прохода между ними, так что в средние ряды приходилось перепрыгивать через лежащих людей. Кровати с соломенными тюфяками, в труху перетертыми боками усердных богомольцев, походили на омерзительное гноище. Ни подушек, ни одеял вовсе не полагалось. Рано, очень рано утром, когда пароход привозил новых усердствующих, все ночующие женщины, полусонные, плохо одетые, выгонялись надзирательницей на улицу, «для порядка». Происходили баталии с надзирательницей за такую бесцельную жестокость, благодаря чему богомолки вынуждались два-три часа стоять на холоде в ожидании открытия церкви. Более смелые продолжали лежать на кроватях, отказываясь подчиниться безрассудному требованию.

    В том же этаже на одной площадке, в смежной с нашей комнате помещались сапожная и швейная мастерские. В первой работали все мальчики от восьмилетнего возраста до 16—17 л., во второй — девочки приблизительно такого же возраста. Мастерскими заведовал немец с женой.

    Дело было во время японской войны. В мастерских шла спешная работа для армии. Жена немца ездила сама во дворец за получением материала от самой царицы, и если не считалась там своим человеком, то все же выражалась: «Мы с императрицей решили так-то и так-то». Она громко рассказывала о воровстве, как при вскрытии ящиков находили в них камни вместо полотна, передавала множество дворцовых сплетен.

    Часов в 10 вечера мы заходили в мастерские. Дети сидели за сапожными столиками, продолжая своими маленькими детскими ручками выполнять большую и трудную задачу. Значительное большинство между ними казались истощенными и хилыми. Из старших некоторые бегали, под предлогом «за утюгом», на кухню, туда же шмыгали девочки-подростки, спешно вместе с мальчиками курили; другие тут же при всех обнимались и целовались.

    На вторые сутки, среди ночи, мы были разбужены громким детским плачем, доносившимся из чулана, три стены которого врезались в нашу комнату. Рыдание все усиливалось. «Чей это ребенок плачет?» — спрашивали пробудившиеся богомолки. «Чай, опять немец измывается над детьми», — отвечала надзирательница. Мастер-немец, и он же начальник мастерской, очень строго расправлялся со своими учениками, не исполнившими свой урок. Он сажал виновника в пустой и темный чулан на целую ночь, а когда ребенок чересчур громко выражал свой страх и горечь, немец врывался сам туда и жестоко хлестал ремнем плачущего. Это были дети богомольцев, оставленные на попечение батюшки. О. Иван, проходя мимо мужика или бабы с ребенком 7—8 лет, трогательно простирал свою руку над головой деревенского мальчика или девочки со словами: «Отдай мне его в дети». Отец или мать, пораженные такой неожиданностью, не верили своему счастью, свалившемуся на долю их ребенка, — стать сыном святого отца. Нимало не сомневаясь в истинности слов о. Ивана, что он их Гришутку берет себе в дети, они радостно оставляли ребенка. И что им этот бедный Гришутка, как не лишний рот в голодной семье? Из ребенка в их нищенской жизни ничего путного не выйдет. Одет он в лохмотья, обут в лапти, косматый, грязный, лицо зеленое. «Батюшка, не оставь парнишку, доведи до толку», — просят родители, уходя домой, не подозревая, что сынишка их попадает в мастерскую к немцу, ничем не лучшую всякой иной сапожной мастерской. И вся жизнь малыша сведется к сидению около столика, с шилом в руках, весь день по поздней ночи. А для сокращения жажды детских удовольствий его запрут в темный чулан. В этом для него страшном месте он облегчает свое большое горе рыданиями и призывает мать защитить его, взять его домой отсюда.

    — Одни безобразия тут, и больше ничего не вижу хорошего, — заметила одна из посетительниц при нашем возвращении в Петербург.

    По возвращении из Кронштадта необходимо было занять оседлое положение, определенное место, с пропиской и подготовкой к званию прислуги. Необходимо было стать в самую простую обстановку, изолироваться от всего, не иметь ни с кем связей, а главное, жить в положении, где бы не падало и тени сомнения. Паспорт у меня был неграмотной прислуги с отметками служебных качеств. С одной девушкой мы пустились на поиски углов или недорогой комнаты. Весь день мы проходили без видимой пользы по грязным и вонючим лестницам; только под вечер, в громадном проходном дворе, поднявшись на 6-й этаж очень населенного дома, наняла я маленькую комнатку без мебели. Хозяйка посулила оставить кровать с голыми досками, на которой при нашем посещении лежала какая-то могучая, мертвецки пьяная фигура. Мы рассчитали так: лучше взять за 8 р. хотя и конуру собачью, но отдельную комнату и поселиться вдвоем, чем жить в густо набитом жильцами помещении, тем более что светлый угол стоил 4—4 1/2 р. Я оставила рублевый задаток вертлявой хозяйке с предупреждением, что переселюсь наутро.

    Ранним мглистым утром я поднималась на самый верх, предвкушая удовольствие остаться одной без посторонних глаз и ушей. Но меня ждало тут худшее из худшего. Хозяйка с порога сразу ввела меня в необычную обстановку — в общую комнату. Весело, очень развязно она заявила о совершенной ненужности, даже вреде для одинокой отдельного помещения.

    — Вот тут, у окна, — трещала эта сорока, — сейчас освободился светлый угол, чего лучше? — Да я же наняла у вас комнату, задаток дала, не так ли? Чего же ради вдруг предлагаете угол? — Светлый угол самое подходящее для вас место, — настойчиво повторяла она, — как вы есть одинокая, скучливость одолеет, на людях то ли дело! Вот тут у окна столик поставлю, матрасик дам, приладишься, умостишься, так-то хорошо. Хотя бы поговорить или спросить о чем… Дело твое бессемейное — тут всякого народу найдется: и бабы, и девки, тоже почтенные торговцы есть. У меня вежливо, благородно, не бойся. Я прямо скажу, тут вот тебе самое подходящее место, лучше не найти, а комната занята.

    Было до очевидности ясно, что никакие резоны, угрозы, ни требования возврата задатка не в состоянии ни чуточки поколебать эту бабу-выжигу. Резониться с этим верченым существом было напрасной и бесполезной тратой сил, а мысль опять с вещами возвращаться в омерзительные номера, снова искать комнату… Бррр… Я взяла угол, светлый угол в общей комнате.

    Помещение с углами было небольшое, с очень низким потолком, значительно обвислым, грозившим как-нибудь ночью придавить всех своих жильцов. По всем четырем стенам стояли кровати, т. е. просто-напросто по два ящика, на которые клались две-три доски, сообразуясь с тем, на сколько душ готовилось логовище. Многие вместо кровати пользовались своими сундуками, а случайные ночевщики просто ложились на свободное место на полу. В нашей комнате стояло 8 помостов. От двери на первой кровати муж с женой и крошечным ребенком; рядом с ними по той же стене горничная, молодая девушка, спала на сундуке; дальше судомойка, лет 20 полька; за нею я. По противоположной стене против нас — кухарка с пятнадцатилетним сыном, почивавшим вместе с матерью; за ними — горничная и затем пряничник 45 лет с взрослым сыном. Часто в нашу комнату приходил законный муж хозяйки с тремя подростками-детьми. Отец с своими цыплятами все время ютился кое-как и где попало, не имея даже постоянного угла. Все углы и закоулки квартиры имели не менее сгущенное население. В кухне, лишенной совершенно света, жила дряхлая старуха, сапожник, работавший при мерцающем свете копеечной лампочки; иной раз, бросая работу, проклиная собачью конуру, он уходил в кабак. Пропойца-техник являлся по ночам, уходя на рассвете. В нанятой было мною комнатке, третьей, помещалась сама хозяйка с двумя спившимися типами; один был ее любовник, другой — ближайший сотрудник и друг любовника. Не было того дня, когда бы число постоянных обитателей спускалось ниже 25 душ обоего пола. Каждый, не будучи даже знаком с угловыми помещениями, может легко себе представить всю обстановку и условия, в каких ютился весь там собранный муравейник.

    Так как питание большинства состояло из селедки и черного хлеба, то ночная атмосфера доходила до предельного своего насыщения, вызывая у спящих удушье и головные боли. Приходилось почти каждую ночь нарушать признанное всеми правило общежития не открывать окна; тихонько на один сантиметр отворишь раму, и под свежей только струйкой воздуха приходил крепкий предутренний сон.

    Для цельности представления постараюсь правдиво описать этих случайно собранных, бесхозяйственных, бессемейных и в большинстве случаев безвольных людей. Начну с главы угла.

    Муж хозяйки, николаевский солдат, уже старик, служил все еще на железной дороге; он вполне и безраздельно находился во власти жены. Трое анемичных детей знали только отцовскую заботу, когда он, вернувшись со службы, собирал, как наседка, своих ребятишек, кормил их и вместе ложился в одной куче на полу спать. Это было единственное проявление его личности в семье, да еще ежемесячная отдача жене своего жалованья. К жене он относился безучастно, как к предмету чуждому и чужому, детей нежно любил. Очень редко, утаив из жалованья несколько пятаков, он являлся домой в развязно-веселом настроении, созывал своих ребят и оделял их пряниками. Тогда же происходила великая «трамбола» между супругами, с весьма, впрочем, маленькими последствиями. — «Я твой муж, — дребезжал старческий голос, наступая с выпяченной грудью николаевского солдата на нее, — не какой-нибудь, живу в законе, зарабатываю, а у нас ни синь пороха, дети без присмотра. Убью! Путаешься в этаких грязных свинствах». — «Ну, завелися, — грубо и зло говорил кто-нибудь из угловиков, — кричите, нам одно только причиняете беспокойство». Хозяин, почитая себя как бы пассажиром в этой квартире, умолкал, весь виновато съеживаясь. Хозяйка жила в отдельной комнате с «Рыжим» и его другом. Всегда косматая, очумелая, она бегала, суетилась, забывая про детей, пила с любовником водку, как воду в себя лила, потом они дрались, кричали, и всё без какой-нибудь надобности, по какой-то душевной раздерганности. «У нее до нитки все было пропито, проедено, — судачили жильцы, — даже последнюю икону, ежели никто не помешает, несла в кабак за бутылку водки». — "Сегодня, — оповещал кто-нибудь, — отнесла тюфяк из-под себя, чтобы опохмелить своего «Рыжего». — А «Рыжий», еще молодой, крепкий мужчина, весь отекший, не выходил ни одного дня из чада, не оправлялся от пьяного угара. Или в забытьи, вытянувшись во весь рост, он лежал на голых досках кровати, а на полу около него не менее пьяный покоился его друг и соучастник. Или у них всю ночь шла гульба, крики, «нехорошим занимались», как выражался наш чистоплотный пряничник.

    Ночная компания причиняла нам немалые тревоги. Часто слышались истерические взвизгивания, порой хозяйка вылетала в коридор, следом за нею врывался ее «Рыжий», и начиналась в этом узком и темном туннеле потеха молодецкая, да такая, что расцепиться не могли, как разъяренные собаки. «Заволоводились», — брезгливо и громко замечал, кто раньше всех просыпался. Из нашей комнаты выбегали почти все бабы и скучивались у настежь открытой двери. Насладившись даровым зрелищем, давали окрик: «Да будет вам, кажется, можно бы покончить покуда?» — «Шельма баба, — замечал сапожник, — кошачья порода, точило!» Зрелище скоро наскучивало, а главное, все это было видено и перевидено, и только однообразие однотонного существования поддерживало интерес к дракам. Одни уходили по своим углам, более активные растаскивали любовников или разливали их попросту водой. Спектакль вызывал между угловиками обмен мнений между собой: «Ну баба, я бы ее!» — «А чего старик-то смотрит? Тоже законный муж». — «Поди-ка, нашелся храбрый, он, „Ры-жий“ -то, тебе покажет закон!»

    Изредка, на похмелье, этот «Рыжий» являлся к нам в нашу комнату, одетый в одно белье, с распахнутым воротом. Японская война тогда только что началась. Интерес и любопытство волной проникали всюду. Он приносил с собой чурбан для сидения, замусленную, затрепанную газетку. Друг его становился у дверной притолоки. Начиналось чтение хриплым, пропитым голосом, сопровождавшееся либеральными мудрствованиями. Все это проделывал он, пожалуй, для отвлечения своей пьяной тоски. Его замечания о войне были и метки, и оригинальны. Однако, видя свои слова падающими на каменистую почву, он снимался и уходил со своим другом… пить. Кто они были? Оба пропойцы, не имевшие ничего, даже пары сапог для четырех ног; по рубахе и штаны — вот все их достояние, но водка находилась каждый день, да и то сказать, они так просочились ею, что незначительная доза этой влаги валила их с ног.

    В нашей комнате, как раньше было сказано, жильцов самостоятельных, т. е. имевших свою кровать, свой образ на стене, было 11 человек. Первый по порядку от входной двери налево угол занимала, как я уже упомянула, женщина с маленьким ребенком. Любовник ее, хотя не жил у нас, проводил много времени здесь: ел, спал, длинно рассуждал.

    Анна, мать ребенка, была незаурядная женщина, с очель серьезным, почти мужским, некрасивым лицом, высокая, как жердь, прямая, с плоской грудью. Она выделялась из всех угловиков. Большие серые глаза искрились добротой и юмором. Всегда сдержанная, спокойная, она любила захватывающее веселье и даже бешеный разгул. К 30 годам она уже перебывала в различных положениях, перепробовала все прелести многообразной жизни. Особенно увлекал ее непосредственный разгул. Острый, хорошо подвешенный язык, красивая речь, пересыпанная меткими пословицами, стихами, особенно из любимого ею Некрасова, создавали ей выгодное положение в компании гуляк. Она была совсем неграмотна, но собрала и вобрала в себя изрядное богатство. Откуда она все знала? — «А где и в каких переделках мне не довелось побывать», — ответила однажды она. Ее умное молчание и такт поражали, когда пьяный любовник, — что повторялось почти каждый вечер, — в тысячный раз «облаживал» ее будущую жизнь. Он служил раньше хорошо, но, катясь вниз, теперь получал всего 25 р., пропиваемые им ранее получки жалования. По срывавшимся словечкам можно было догадаться, что он служил в охранке.

    Еще молодой, с интеллигентной красивой наружностью, с большими пытливыми глазами, белым с зализами лбом, он, среди нашей кудлатой публики, выделялся резким пятном. Сам он рассказывал свою биографию с горькой жалобой на судьбу. Четырнадцатилетним мальчиком он бежал из деревни в Питер, шатался и мыкался по всем углам и баржам, как бездомная собака. Сам учился грамоте, сам доходил до всего с присущей ему любознательностью. Ставши на ноги, служил у больших коммерсантов. Знал весь Петербург, как свои пять пальцев, бывал в палатах, в кабинетах сановников. Им дорожили, как ловким дельцом. — «Сейчас я в последней степени деградации», — заканчивал он. Возвращаясь к Анне семь раз в неделю пьяным, он, сидя на кровати жены, заводил пьяную канитель, долгую, тягучую, как зарядивший осенний дождик. — «Чего ты, Анна, бездельничаешь целыми днями? Поступай учиться заготовки для сапог делать. С мастером я уже сговорился, три рубля в месяц, ручается, в этот срок обучит. Куплю машинку в ломбарде, стану по три рубля на ребенка выдавать ежемесячно, чего же больше? Не хочу больше жить с тобой, надоело, кончено!»

    Хотя он очень убедительно старался внедрить в голову Анны красоту трудовой ее будущей жизни, но эти перспективы нимало не соблазняли ее. Не возражая, оставаясь все время молчаливой, она только раз или два ему заметила: «А маленький ребенок как?»

    Однажды, среди потока этих надоевших речей, я не выдержала роли простой слушательницы и возразила: «Однако ловко! Сам получает 25 руб., а жене с ребенком сулит всего три, по какой же это такой правде?» — «А это не ваше дело, почтенная Федосья Егоровна, в наши семейные порядки не путайтесь!» — отвечал он.

    — «Не выносите на торжище своих семейных дел, тогда никто не станет и соваться в них».

    — «Правильно. Только вы напрасно, уважаемая! У Анны таких, как я, было 25, будет и того больше. Что такое женщина? Воздушный поцелуй, роскошный цветок, через мгновение увядающий. Свободный дух выше всяких привязанностей. Любовь не осуществляется никогда так, как она живет в нашем сердце, а без этого семейная жизнь — хомут, ненавистный мне в высокой степени. Любовь к жене, детям — бессознательное самообожание». И долго еще лился поток его и дельных, и беспутных слов на разные темы.

    Ребенок у них рос в забросе, хотя Анна очень любила его. Всегда больной, хилый, с головой вылупившегося индюшонка, он вечно скулил писком брошенного котенка. Под конец он заболел воспалением легких, и — праведное небо! — кто только не лечил это бедное крошечное существо! Конечно, средства употреблялись самые героические: обливали с головы мочой и невытертого оставляли голым до полного высыхания, поили смесью перца с водкой.

    Казалось, тут ему и аминь, ан выжил, остался докучливо скрипеть.

    В этих темных щелях дети родятся неведомо для чего и, как блуждающие в степи огоньки, быстро исчезают… Голова в голову с Анной спала очень молодая, высокая девушка — полька. Довольно миловидная блондинка, необыкновенно наивная во всем, как дитя, и как дитя привязчивая, еще не стряхнувшая с себя деревенщины. Мать ее, вдова, нищетой вынужденная отправить свою единственную дочь с братом на заработки, теперь с великой тревогой звала ее обратно домой. Адель — так звали эту девушку — служила в Питере судомойкой у каких-то богатых господ, державших повара. Этот повар, имевший уже взрослых внуков, сделал эту наивно-простую девушку беременной.

    — «Любила ты его, что ли?» — «Какой там любила. Ты посмотри, вот он придет сюда, ведь ему 83 года, и зову-то я его дедкой».

    Сидя на постели и сжав обеими руками голову, она порой так жалобно выла, как ночью собака, долго, безумно, вспоминая мать, которую любила больше всего на свете.

    — «И кого же, как не ее, мне больше любить? Она живет на Литве, далеко, далеко отсюда. У нас свой домишко, свой огород, мать много работает. Ежели узнает мой грех, она проклянет меня и умрет с горя».

    Брат уже знал трагическое положение сестры и грозил зарезать Адель. Она сбежала с той квартиры, куда ее поместил по обнаружении положения повар, куда уже в отсутствие Адели приходил брат покончить с ней. Поэтому она тщательно скрывала свой адрес, живя без прописки, угождая во всем пьяной хозяйке, трепеща и волнуясь при всяком намеке об отказе ей от угла.

    И смотришь на эти скорби людей, на эту юдоль печали, и во всей наготе там в этих темных щелях, во всем объеме видишь болезненные явления нашей искривленной жизни. Только два раза, говорят, паук хватает свои жертвы — в начале и в конце, а эти несчастные в ожидании его живут и мечутся в тенетах.

    Старик повар приходил изредка, урывками, к Адели, принося ей то сэкономленный кусочек масла, то щей крошечный горшочек, оставляя еще 5—^10 коп. на хлеб. Жильцы угловые встречали его удивленными взглядами, полными недоверия и нескрываемой гадливости. Старый-престарый, дряхлый, с пожелтевшими, как мох на дереве, клочьями волос, с нависшими жесткими бровями. Он был груб и резко держался с Аделью.

    — «Как же ты, Адель, сошлась с таким?» — «Да так, однажды ночью пришел, ну…» Прожив все свои, заработки, весь скарб, Адель осталась полуприкрытой. Впрочем, она не составляла большого исключения среди нашего населения, разве было на ней немного больше грязи и вшей, да от этого царства паразитов никому нельзя было уберечься, как трубочисту от сажи. По ночам жуткие тени, как лунатики, вскидывались, вставали, трясли свои лохмотья. Особенно была страшна Адель. Высокая, с большим животом, длинными руками, в одной рубахе, она шагала между спящими и через них выходила в коридор, на лестницу, садилась на подоконник, охая, проклиная и стеная. В этой же комнате, на глазах у всех, среди неописуемой грязи, гомона, она разрешилась живым младенцем мужского пола, который вскоре поступил на попечение воспитательного дома. В период лежания Адели больше всех внимания проявлял к ней живший в темном углу кухни сапожник. Раньше он заходил к нам во время подвыпития. Тогда у него речь становилась тихой, нежной, какой-то ласкающей, как ветерок в теплую ночь. У него недавно умерла жена в больнице, сильно им любимая, а вслед за ней, через месяц, умерли двое деток. Глубокая пустота и пропасть образовались около него, пропало то, что выше и дороже было для него его жизни. — «Бог, создавший меня мужчиной, по ошибке вложил женскую душу, привязчивую и однолюбскую. Я держался, как ребенок за грудь матери, за жену и детей, а теперь колосом в поле одиноким остался. Если бы не боялся Бога, то отверг бы теперешнюю жизнь мою», — говаривал он. Глубокое горе светилось в его еще молодых глазах, в его голосе, в тихом плаче и во всей его скорбной фигуре.

    Среди остальных сереньких жильцов заметной индивидуальностью был ночевщик, которого почти никто не видал, но каждый хоть раз, ночью слышал. Это был техник с высшим образованием, средних лет, красивый брюнет. Приходил он всегда за полночь, сейчас же валился на сложенную поленницу дров в темной кухне. Одет он был в черный сюртук и брюки еще изрядного вида, но обувь на одной ноге — обрезок сапога, на другой — дырявая калоша, сильно портившая его вид. Уходил он всегда с зарей, почему мы сначала совсем и не знали о его присутствии. Долго спустя, притом довольно своеобразно, он обнаружился. Возвращаясь из своих экскурсий ночами, он с некоторых пор стал находить дверь запертой накрепко. Им давался робкий звонок, на который никто не отзывался, звонок постепенно учащался, переходя в отчаянный непрекращающийся трезвон. Хозяйка или старик, крадучись, подвязывали язык звонка. Наступала непродолжительная тишина. Проснувшиеся жильцы с затаенной тревогой и любопытством ждали конца. Видимая неизбежность остаться на лестнице подбодряла техника. Он начинал дубасить кулаками в дверь, присоединяя потом в помощь и ноги. Грохот шел по всей квартире неописуемый. Кто-нибудь, более милосердный или сильнее спать хотевший, советовал хозяйке впустить. — «Да отвори ему, места не проспит». — «Не пущу, — взвизгивала она, — не платит третий месяц, думает, подлец, улестить обещаниями. Не пу-щу!» — раздается издалека ее крик. Тогда уже начинался настоящий набат: дверь громыхала, грозя сорваться с петель. Оглушающий шум наконец действовал на старика, срывавшегося с своего логовища и быстро открывавшего дверь. Впущенный техник моментально бесшумно валился на дрова, и все затихало. Тянулась эта музыка довольно долго, пока однажды техник не вручил хозяйке полтинника, отдалив на более или менее продолжительное время свои ночные штурмы дверей.

    День наш начинался очень рано. Пряничник с сыном всех раньше поднимались. Они становились рядом против чужой иконы и долго усердно молились, шепча тихо молитвы, склоняясь иногда на колени. Сын делал все так, как поступал отец, и чудно было смотреть на эти две здоровые, крепкие фигуры, особенно вечером, при мерцающей лампаде, точно один только двигался, сгибался, а рядом с ним тень его моталась тут же. Бабы поднимались позже, кто шел в трактир, а кто тоже сгибался униженно перед своим Богом. Поодиночке и компаниями шли за кипятком, купить кто чего. По утрам большинство пило чай с черным хлебом, в обед питались, исключая имевших работу с хозяйскими харчами, все приблизительно одинаково. В 12 часов заходили в лавку приобрести там на 3 к. кофе, на 3—5 к. сливок, в ближайшем трактире получали за 1 к. огромнейший чайник кипятку и еще за одну коп. к нашим услугам была плита. Скипятить кофе требовалось не больше пяти минут. Иногда, там же обжаривали картофель, и даже в масле: это деликатным кушаньем называлось. Дома кофе пили без конца, вновь и вновь кипятя его, а после приходила просить для себя хозяйка оставшуюся гущу.

    Кое-кто питался исключительно подаяниями сострадательных жильцов, другие черным хлебом и 3-копеечной селедкой, делимой на две равные части: с хвостом в первый день, с головой на завтра. На воскресный день Анна варила для своего избалованного ресторанами любовника обед; тогда можно было у нее получить за 10 к. тарелку супа.

    Спать укладывались рано, в надежде — авось уснешь до событий и нападения врагов. Впрочем, эта общая мечта редко — увы, как редко! — осуществлялась. То пьяные, то муж Анны, а то слетались тяжкие мысли, у каждого свои…

    Под праздники наши довольно-таки циничные и атеистичные жильцы старались соблюсти внешний декорум религиозности, задобрить богов. Каждая женщина зажигала лампаду перед ей только принадлежащей иконой. Масло, по естественной причине его экономности, воняло, фитили трещали, комната наполнялась густым тяжелым смрадом. Особенно ночью, когда в скупо отпущенной Богу порции масла немилосердно чадил сгорающий фитиль. Угловая жизнь во многом напоминает тюремную, с прибавкой того минуса, что эти вольные обитатели отвратительных гнезд не имеют и того минимума обеспечения, который имеют арестанты в виде арестантского пайка.

    Упомяну еще об одной квартире, в которой мне пришлось позже жить, в тот период, когда я торговала семечками и фруктами. Это помещение на Лиговке, в три комнаты, занимали муж с женой. Хозяйка — совершенно трезвая, пожалуй, и домовитая, недурная жена — едва занималась заря, едва брезжил свет, срывалась с постели и бегом неслась на толкучку, скупая там всякую рвань, грязные старые юбки и пр. Из этих лохмотьев муж стряпал узорчатые одеяла, продававшиеся женой на базаре холостым рабочим по довольно дешевым ценам. Она все утро без куска хлеба мыкалась по Лиговке, нагруженная до головы изготовленным товаром. Неудача в купле-продаже настраивала ее очень свирепо. Весь ее гнев выливался тогда на нас довольно грубо: «У меня не дристать, не пачкать! Я люблю чистоту, не какая-нибудь, не во рву валяюсь, чтобы тут заводить всякую нечисть!»

    Понять эту придирчивость было нетрудно: хлеб ей доставался весьма нелегко!

    Муж — кроткий, тихий, даже нежный, забитый мужик, с детским выражением глаз, сгорбленный, кривоногий — целый день ерзал по полу, разбирая куски вонючей дряни, разрывая пыльные клочья хлопка. Его развлекал и сокращал серые, докучливые дни спившийся купец, жилец угла, когда-то, по словам хозяйки, очень богатый, но обобранный до ниточки своим приказчиком. Будучи пьяным, на похмелье и трезвым, купец этот всегда, без перерыва, читал работавшему хозяину, читал все, читал без устали: евангелие, старую газету, все печатное, что попадалось ему под руки. Если его постоянный слушатель отсутствовал, то он предлагал почитать древней старухе, торговке семечками, часто занемогавшей, кучеру какого-то князя, интересовавшемуся одними лошадьми. Мое вселение подвинуло купца дальше и лишило его самых примитивных удобств — спать на кровати. В узком и темном коридоре мы помещались втроем: я и торговка с маленькой девочкой. Через эту темную дыру проходили населявшие квартиру, гости и пр. Днем с полбеды, так как мы с товаром бродили весь день по городу; ночью же часто проходящие спугивали нередко наш сон.

    Густота населения в этой квартире была не менее плотная, но пьяного элемента было несравнимо меньше. А вообще все угловые общежития мало

    чем отличаются друг от друга, и по рассказам лиц, работавших тогда на одном и том же революционном деле, живших по углам, исключение составляли только жилища извозчиков, сравнить которые безошибочно и без преувеличения можно было только с клоакой.

    Глава III
    НА КОНСПИРАТИВНОЙ КВАРТИРЕ
    [править]

    Однажды, отлучившись из первой еще квартиры на целый день на дачу П. Ф. Якубовича, я возвратилась под вечер, сразу заметив в своем муравейнике несколько приподнятое настроение. Перебивая друг друга, женщины передавали: «Приходили, Григорьевна, к тебе господа, в услужение нанимать. Барыня такая красивая, роскошная. А барин чудной, не русский, по всему видать, говорит как-то неладно, морда некрасивая. Обещались завтра придтить». Я тоже почувствовала большую радость, что кончается тягостная и уродливая жизнь, мучительная по условиям, жизнь напряженная, с оглядкой, с боязнью обнаружиться, не попасть в тон окружающих обитателей. Главное — не было для нее и принудительной необходимости.

    Решаю завтра никуда не отлучаться с квартиры, но устроить, однако, так, чтобы моя встреча с «господами» произошла вне общей комнаты. Муж Анны оставался дома, и его острый глаз мог уловить какие-либо обмолвки в наших разговорах, не соответствующие моему званию и положению. Уже странным могло казаться и то, что богатые господа поднимаются на шестой этаж за прислугой сами, и бабы мне не преминули заметить: «Знать, ты, Григорьевна, искусная стряпка, сами ишь пришли».

    Утром, к приближению назначенного часа, с большим чайником в руках, как бы идя за кипятком, я вышла на лестницу и стала тихо спускаться вниз. Расчет оказался верен. На третьем спуске подымался навстречу очень изысканно одетый молодой господин, каких, вероятно, эта лестница никогда и не видывала на своих ступенях. Приблизившись, он приподнял красивым жестом свою шляпу, спрашивая у меня обо мне. Переговорив быстро о времени явки к ним на квартиру и взяв у «барина» их адрес, я возвратилась радостная в комнату, спеша поделиться со своими сожительницами приятною неожиданностью: «Получила-де хорошее доходное место к одиноким господам. Кроме меня у господ будет лакей, жалованье дают достаточное, работа необременительная». Многие жильцы слушали с затаенной горечью, завидуя счастью, без труда свалившемуся мне. Анна даже предлагала уступить ей, давно и тщетно искавшей именно такое место. Адель обещалась приходить раз в неделю, не чаще, дабы не раздражать барыню более частым посещением.

    Положение именинницы обязывало угостить вместе живших женщин кофе внакладку и дать обещание не шибко зазнаваться в положении прислуги богатых господ.

    Наутро, не беря с собой всех вещей, как это принято у поступающих на место, и поручив присмотреть за ними Адели, я налегке отправилась по врученному адресу.

    «Господа», которых я раньше не знала, только что переехали из гостиницы в нанятую ими (на Жуковской ул., № 30) хорошую большую квартиру с полной меблировкой и всем готовым хозяйством. Дама-хозяйка хвастливо уверяла, что она в городе имеет еще несколько квартир, обитаемых по преимуществу графами и баронами. В нашей квартире тоже жили раньше генералы, неожиданно уехавшие на войну. При вечернем освещении, правда, наша квартира казалась нарядной, эффектной, но дневной свет обнаруживал все ее убожество и «поддельную краску ланит». Тут были электрические люстры, зеркала и картины, рядом с бумажными цветами и замызганными коврами, поцарапанными стенами, просвечивались пятна на полинявших обоях.

    Равнодушие и холодность «барыни» к болтливой профессионалке по сводничеству прервали поток ее безудержного вранья о своем благородстве. Она перенесла свое благосклонное внимание на меня, давая множество советов по части угождения «гостям» и рисуя заманчивую перспективу возможности, после некоторого искуса, перейти к ней в качестве экономки. Познакомив с своим прошлым, настоящим, со связями и обширным кругом знакомств, она в конце концов примостилась завтракать со мной. Отвращение и страх, что эта дама-нахалка станет пытаться проникнуть в нашу жизнь, заставила меня просто грубо оставить ее одну в кухне, уйти будто бы помогать моей «барыне».

    «Господа», как уже упоминалось выше, были мне совсем не знакомые люди, и тут, на нелегальной квартире, мы встретились лицом к лицу впервые, с самой определенной целью, с твердым, непреклонным желанием осуществить эту цель, а это сразу сделало между нами отношения хорошими.

    В апреле (1904 г.) — не помню числа — квартиру на Жуковской, № 30, занял под видом богатого англичанина Мак-Куллох {Б. В. Савинков («Жорж») — Ред.} с содержанкой, бывшей певицей «Буффа». «Барин» действительно выглядел иностранцем, совсем не русским, и характеристика моих угловых людей была правильной. Это был новый человек нового поколения, яркий, с внешностью изящного джентльмена, с нерусским акцентом речи, в безукоризненном костюме, благожелательный в обращении, — все эти качества резко его выделяли и делали заметной величиной во всякой среде. Наружность его не была красива: маленькие карие глаза, голова, слабо покрытая волосами, небольшие усики, выражение аристократической надменности в лице, с немного остро выступавшими вперед плечами над впалой грудью, делали его похожим на ватного дворянчика. И, однако, все эти внешние черты в значительной степени стушевывались. В нем, в глубине, было какое-то тонкое «нечто», вызывавшее большой интерес, глубокую привязанность, любовь к даровитой его природе. Он красиво рассказывал, спорил без претенциозности, умно, с какой-то особенной правдивостью высказывал свои мысли и отношения к людям, что часто рисовало его не совсем выгодно для него самого. Да, это был новый представитель молодого поколения, уже сильно и резко отошедшего от своих предшественников, восьмидесятников, все разложившего, переоценившего ценности, выпукло и резко выдвинувшего свою индивидуальность.

    Жена «Жоржа» — так звали Мак-Куллоха — или, вернее, будто бы «содержанка», с первого взгляда приковывала внимание своими огромными, миндалевидными, черными, как крыло ворона, глазами {Дора Влад. Бриллиант. — Ред.}. От этих глаз нелегко было оторваться. Какая-то невыразимо глубокая грусть, будто веками пережитая, отражалась в них, и все лицо тонуло в этих, дымкой подернутых, больших, печальных глазах, а между бровями залегла думная морщинка…

    Глава IV
    Е. С. САЗОНОВ («АФАНАСИЙ»)
    [править]

    На второй день нашего вселения на квартиру было сделано объявление о найме лакея. На самом же деле по объявлению должно было, конечно, явиться к нанявшим квартиру господам знакомое лицо. Эта публикация указывала только адрес явки. Барин дал мне пароль, точные приметы наружности того, кто придет с черного хода, чтобы занять должность лакея. Почему-то явкой он запоздал на несколько дней, а между тем по объявлению в газете каждый день валом валил народ с предложением готовности поступить на службу. Один из них так настойчиво просил обмануть господ, сказать барину, что будто бы нанятой лакей отказался, дать возможность стать ему на место, что едва удалось от него избавиться. Прошло несколько дней ожидания, когда рано утром кто-то постучался с черного хода. За эту неделю у меня уже установились весьма добрые отношения со старшим дворником и соседскими кухарками. Думая, не дворник ли стучится, я осторожно приоткрыла кухонную дверь. В небольшой просвет скважины глянули брызжущие каким-то особенным лучистым светом глаза. Живое, радостное лицо, немного искривленный нос убедительно подтверждали, что за дверью стоял наш лакей «Афанасий»; без всякого пароля было легко его узнать.

    Сдерживая смех, он начал было что-то говорить и тут же, вероятно, заметив встречную дружескую улыбку, прыснул от душившего его смеха и перепрыгнул порог кухни. — «Наконец-то я у пристани, на своем посту, какая радость!» — говорил Афанасий.

    Афанасий был выше среднего роста, гибкий, подвижный, с быстро менявшимся выражением лица, с выразительными линиями в очертаниях рта, весь трепетавший молодой радостной жизнью. Непосредственная жизнерадостная натура резко выделяла его среди нового типа молодежи с шаткой, порой издерганной, опустошенной душой «голеньких». Цельность Афанасия сказывалась во всем, и в малом, и в значительном, и он входил в дело без сдерживающего раздумья, без разъедающих душевных ковыряний. — «Вот этот человек — настоящий, хороший», — говорила о нем простая девушка Адель, которой он оказывал совсем просто маленькие услуги, а главное, был с ней ласков и внимателен.

    — «Хороший парень ваш лакей, — замечали не раз швейцар и дворник, — к каждому норовит он подойти с открытым сердцем, всем поможет».

    От его смеющихся глаз, от веселые слов и готовности оказать помощь делалось окружающим легче, радостнее: как бы весенний луч обогреет и вольет бодрость.

    Благожелательность, помощь слабому были у него не столько долгом, сколько безотчетным движением его природы. Несколько раз, завидев дворников или рабочих, поднимавшихся с тяжестью вверх, Афанасий срывался от обеда или чтения помогать несущим. Непосредственность выявлялась в каждом его жесте, в каждом движении. Афанасий верил и поступал без раздумья, по вере своей. Он не любил обыденщины, легко выходил из себя от житейских мелочей, но в крупном всегда был тверд, решителен. — «Что решу, то доведу до конца», — говорил он, и даже в самом голосе его слышалась эта непоколебимость. С упорством и самоотвержением он весь уходил в нужное большое дело, внимательно обслуживая его, обнаруживая при этом красивую отвагу борца и нежное сердце. — «Ходит храбро, ступит — под ногами свистит», — заметил однажды дворник. При спорах, довольно часто происходивших у нас на квартире, когда высказывался крайне разъедающий скептицизм, подрывавший упование и веру в общество, в интеллигенцию и многомиллионную массу, в черный народный мир, Афанасий весь загорался негодованием. Как ужаленный, вскакивал он со стула, осыпая говорившего упреками: «Вы говорите, может, и правду, да не всю, а значит, и неправду. Видите низость, легкомыслие, предательство, но забываете, не хотите видеть благородства и самоотвержения. В тех же „низах“ были и есть грандиозные порывы беззаветного энтузиазма, геройства, самоотвержения. Мало ли у нас анонимных героев, великих безвестных могил? Наша история полна мучениками, полагавшими душу за други своя». Негодование и горькая обида слышались за огульное осуждение всего без разбора, без внимательного, вдумчивого отношения к огромнейшей стране, к великому народу, не раз выводившему свою родину на путь человечного существования, на путь настоящей правды и добра. Указывая на своих предшественников, оставивших в нем глубокий и неизгладимый след, на партию «Народная воля», он говорил:

    — «Мы воскресим героический период этих борцов, мы будем достойными сынами своих славных отцов».

    Эту любовь к народовольческому направлению, к их мощной борьбе с вооруженным во всех пунктах правительством высказывал он с особенной чарующей нежностью, любовью искренней, горячей. Афанасий был фанатичен во всем, во что верил, что любил. У него было много своего, им самим приобретенного, самодельного, самостоятельного. Это свое было заложено у него с самого раннего детства. Родившись в крепостной семье староверов, он с юности пережил период глубокого до фанатизма религиозного настроения, исполняя все служебные церковные требы, читал псалтыри, углублялся в духовное писание, молитвы, жития.

    По-видимому, религиозность им была воспринята от матери, женщины нежной, вдумчивой, бесконечно доброй, с разлитым оттенком на ее лице чего-то скорбного, страдальческого. Егор Сергеевич Сазонов («Афанасий») очень любил ее, в самые для него трагические моменты вспоминал мать. «Какая она у меня добрая, хорошая, сколько в ней чуткости!» — говаривал он.

    Жили мы на своей аристократической квартире дружно, занятые каждый своими неотложными обязанностями. Быстро вспыхивавший Афанасий так же скоро начинал терзаться, искренне сожалея и порицая свою несдержанность, открыто исправляя «в сердцах» сделанный им поступок. Раз только за все наше общее сожительство у него произошла маленькая ссора с «барыней», о чем он потом глубоко сожалел и раскаивался перед ней.

    Пыхнул гневно раз и на меня Афанасий, но эта его вспышка еще ярче осветила его красивую душу.

    Случилось это вскоре по основании нашей квартиры, до той поры, когда наше близкое знакомство друг с другом еще не вполне совершилось. Шел разговор о неудаче, затяжке дела, по каким-то случайным и непредвиденным обстоятельствам. В самых отдаленных уголках громадной России напряженное ожидание конца вызывало недоуменные вопросы. Афанасий при разговоре волновался, огорчался замедлением, казалось бы, хорошо обдуманного плана действия.

    Делу, поставленному уже на рельсы, казалось, оставалось бы только катиться по намеченному пути, но все уже подготовленное внезапно, как кривая лошадь, сбивалось в сторону, останавливалось… Снова принимались облаживать почти оконченное. Одни работники в неудаче черпали новые силы, лишний опыт; другие слабели, падали духом, теряли терпение, считая дело вообще трудным, едва ли достижимым. При обсуждении происходивших неудач, непредвиденных трагических случаев у меня вырвалось невольно замечание, что, видно, этому делу конца не будет; по-видимому, нет соответствующего настроения, нет надлежащего желания у работников, или же самое это дело не столь важно, не существенно. Афанасий, как подброшенный шар, вскочил на ноги, сразу лицо его побагровело, а через миг сменилось странной, пугающей, мертвенной бледностью… «Вы жестоки! Мы не хотим! Да как же это могут думать! Если общество не чувствует или рабски переносит оплеухи, унижается, то мы, партия, не можем молчать, оставаясь равнодушными свидетелями этого позора страны. Это наше кровное дело, мы доведем его до конца, даже если все до одного погибнем!»

    Наша жизнь как-то вошла сама собой в определенные рамки.

    Кухарка вставала раньше всех и шла за провизией. Квартира наша считалась весьма богатой, барин на свою содержанку не жалел денег, сообразно с этим и продукты приходилось закупать не какие-нибудь залежавшиеся, а высокой марки. В первые дни встречались затруднения во многих отделах хозяйственного обихода; незнание разных частей мяса и иных предметов вынуждало меня осторожно выжидать в лавке, прислушиваясь к заказам солидных поварих и поваров, покупавших деликатесы, и к их толкам — у кого лучше найти, дешевле, дороже и т. д. Через неделю весь курс кухарских плутен был пройден мною с успехом. Оказалось, если ежемесячный забор достигал ста рублей, лавочник платил не меньше пяти рублей ежемесячно же забиравшему провизию. Наш суточный забор часто превышал 5—10 р. Вся прислуга нашей лестницы, всегда все знавшая по части объегоривания своих господ, с завистью и с некоторой дозой уважения относилась не ко мне, конечно, а к моему доходному месту. Груня (дверь против нашей кухни) — горничная и кухарка двух холостых присяжных поверенных — настойчиво просила передать ей, когда надумаю уйти, такое доходное местечко.

    — «Мои господа что! шантрапа! мяса берут всего по 1 1/2 ф., которым норовят кормиться два дня. Смотрят, как бы не украла у них, да чего тут украдешь-то?» — жаловалась Груня. После утренних закупок из магазинов мы расходились по домам, обогащенные точнейшими сведениями про господ не одной лестницы нашего дома, но и соседних жильцов. Раз как-то в холодный день в мясной лавке обратил общее внимание раньше не виданный там субъект, наружности не весьма порядочной. С этого времени его визиты участились, но к нашему дому его интереса совсем не было заметно. Одна прислуга, жившая по линии улицы Жуковского, выразилась, указывая на незнакомца, совсем просто: «Это сыщик. На панели, вишь, в непогоду стоять-то неудобно, ну, он и норовит переждать в лавке. Он тут за Грунькиными господами следит». Это случайное обнаружение цели сыщиковских наблюдений успокоило нас {По доносу (ложному) Азефа на жившего в этой квартире пом. прис. пов. Трандафилова за домом № 35 по Жуковской ул. было поставлено секретное наблюдение. Это один из трюков Азефа, о цели которого можно лишь догадываться. Он или хотел спугнуть конспиративную квартиру, или, в случае ее провала, иметь в руках козырь, что он уже указал на этот дом. — Ред.}. Довольно часто при возвращении с покупками домой я встречала на черной лестнице Афанасия, чистящего юбки и камзолы спящих еще господ, а в кухне кипел уже им поставленный самовар. В этот ранний час охотно к нам на кухню заглядывал старший дворник со свежими новостями, а главным образом попить чаю или кофе, в чем, конечно, он почти никогда не ошибался. Афанасий охотно, весело подставлял ему стул и чашку кофе. Шла японская война. Афанасий накупил множество лубочных патриотических картин, оклеив ими все кухонные стены. Старший дворник, указывая как-то на одну картину, где японца избивал казак нагайкой, заметил: «Кого они обманывают этим?» — «Но мы побьем, поколотим, беспременно одолеем!» — вдруг свирепо выпалил Афанасий. — «Оставь фигурять, кому одолевать-то?» — возразил мрачно дворник.

    С двенадцати до обеда квартира пустела, расходились по делам. Кто шел на свидание с другими работниками, кто для показной видимости уходил куда-нибудь. Часто, не дожидаясь опоздавших хозяев наших, вдвоем с Афанасием мы обедали на кухне, и в эти часы он много рассказывал о своей прошлой жизни, о студенческих годах и погибших друзьях. Не помнится, чтобы он дурно отзывался о ком-нибудь из своих товарищей. Особенно радостно вспоминал он о каком-то старом уфимском друге-наставнике {Дело идет, по всей вероятности, о В. В. Леоновиче 16. — Ред.} и о «бабушке»17. Из-за последней у него вышла серьезная неприятность с отцом, едва не окончившаяся полным разрывом. Когда уводили арестованного Егора в тюрьму, отец, указывая на висевший портрет «бабушки», сказал: «Вот кто виноват, — а вы его арестуете». Воспоминание об этом причиняло Афанасию большие страдания. Он любил пылко и страстно своих родителей; когда он начинал рассказывать о них, то весь изменялся: голос становился таким нежным, приглушенным, без резких нот, музыкальным; глаза подергивались задумчивою грустью; все лицо трепетало и чуть-чуть мягко улыбалось. — «А мама моя добрая, добрая и кроткая». И снова, уже перейдя на другой предмет разговора, он вновь возвращался к матери. Все, казалось, в нем было полно большой и горячей привязанностью к ней. Для него тогда порвалась уже почти окончательно нить, связывавшая его с ними, и вновь обнять их никакой надежды не было больше. Раньше, будучи в Питере, исполняя роль извозчика, он иногда стаивал у Знаменской гостиницы. — «Раз у подъезда жду седока, — рассказывал Афанасий, — вдруг вижу, из парадной выходит… мой отец… Удар кнута, и я мчался в другую сторону, сам не зная куда. Не думаю, чтобы отец узнал, меня».

    Проводив в театр господ, вечером Афанасий шел к швейцару на разведку с бутылкой пива и уворованными якобы барскими папиросами. Швейцар наш был до фанатичности набожен. Все стены конуры его под лестницей сплошь украшались образами, образочками, крестами, святыми картинами, перед ликами которых лился разноцветный лампадный свет. И говорил швейцар много на религиозные темы, что, однако, нисколько не мешало ему иметь двух жен: одну для города, другую для деревни, с изрядным количеством детворы от каждой; а деревенская, как это полагалось в большинстве случаев, предоставлялась им притом своей собственной участи. Из этих экскурсий Афанасий возвращался переполненный «всякие скверны». Он отплевывался и с отвращением мотал головой, отказываясь передавать отзывы и суждения швейцара купно с дворником о жильцах дома. «Собственно, порядочные господа во всем доме, можно сказать, одни твои господа, остальное все сволочь, шушера и шантрапа», — говорили они, не обнаруживая при этом ни малейшего намека на какую-либо подозрительность. После обеда в праздничные дни мы, прислуга, вместе выходили за ворота постоять зеваками. Даже мой возраст не удерживал швейцара или дворника от похабного разговора, что заставляло подальше отходить от их компании, ссылаясь на свои годы и греховность слушать такие скверные речи.

    — «Никогда, — говорил Афанасии, — я не слыхивал столько похабства, как за время общения с набожным швейцаром» {Для полноты духовного прекрасного образа, нежной любви к товарищам нашего «Афанасия» я привожу письмо его, написанное мне в 1906 г., когда его, после суда и Шлиссельбурга, пересылали в далекий Акатуй. «Дорогая, незабвенная наша тетушка! Я так счастлив, что могу приветствовать Вас. Мне все время, еще в нашей могиле, хотелось обнять Вас крепко и выразить Вам, хотя задним числом, чувства любви и глубокого уважения к Вам, волновавшие меня.

    Мне было всегда тяжело вспомнить, что Вы, на основании некоторых эксцессов с моей стороны, или, лучше, со стороны моего дурного нрава, быть может, остались при неверном представлении относительно моих чувств к Вам. Мне хотелось целовать Ваши руки, поклониться Вам, что я теперь и делаю… Но будет об этом. Я так рад, что могу писать Вам с уверенностью, что мое письмо дойдет по назначению.

    Дорогая! Когда я оглядываюсь назад, на это бранное поле, усеянное головами тех, кто был дорог бесконечно, за кого тысячу раз готов был бы умереть, с кем неразрывно и тесно связывали самые святые чувства, ах, я не могу назвать этого подходящим именем! — Тоска гнетет меня: мне кажется тогда, что я жил какою-то особенною, прекрасною жизнью, среди людей, которые странно не похожи на других людей: озаренные сиянием, они в моих глазах вырастают в гигантов. Хочется преклоняться перёд ними. Странно, что я жил с ними, видел и осязал их и хотя любил их, но в моих чувствах и отношениях к ним, этим людям, было слишком много человеческого, низкого. И когда я вспоминаю об этих прекрасных образах, — увы! уже образах, — меня охватывает смертная тоска; сам себе я начинаю казаться выходцем с того света, чуждым действительности, и завидую мертвецам.

    Дорогая, простите за эти строки; я уверен, что Ваше сердце поймет, какими чувствами они продиктованы. Я хорошо помню: „Умереть за убеждения — значит звать на борьбу“, и моя тоска по погибшим претворяется в жгучее чувство мести их палачам и жажду борьбы — борьбы против ужасных условий, которые обрекают на гибель прекрасное, доброе, борьбы за идеалы, во имя которых они сложили головы, озаренные сиянием этих идеалов.

    Дорогая, глубокоуважаемая! Я теперь узнал, кто Вы, знаю Ваше прошлое и с тем большим чувством уважения преклоняюсь перед Вашим прекрасным образом. Буду верить, что, когда настанет желанное время свободы, я окажусь достойным Вашего объятия и достойно назовусь Вашим сыном. Желаю Вам сил и здоровья с тем, чтобы Вы дожили до победы тех идеалов, на служение которым отдана была вся Ваша жизнь.

    Победа близка! До свидания же, дорогая, незабвенная тетушка, — глубоко уважающий и любящий Вас Афанасий».}.

    Глава V
    И. Пл. КАЛЯЕВ («ПОЭТ»)
    [править]

    В первые же дни по организации квартиры «барыня» предложила сходить повидаться с одним из нашей группы, с Иваном Платоновичем Каляевым, известным среди всех работников под кличкой «Поэт». Решительно все относились к нему с самым дружеским расположением и неподдельной искренней любовью.

    Мы шли по Владимирской улице в направлении Технологического института. «Вот поэт, — указывая глазами вперед, сказала барыня, — посмотрите на него всего».

    К нам навстречу двигалась фигура торговца-папиросника, с лотком на ремне через плечо. Заметно было, что тяжесть товара сильно давила ему плечи, он несколько горбился, медленно подаваясь к нам. Большой белый фартук закрывал его грудь и опоясывал пиджак, прикрывая таким образом его рваную одежду. Вытертый картузишко и стоптанные сапоги дополняли его костюм, как у всех мелких уличных разносных торговцев. Даже набившие руку филеры не могли бы его признать за переодетого интеллигента. И, однако, его молодое, задумчивое, как бы дымкой подернутое лицо немного разнило «Поэта» от заурядного папиросника. Заметив наше приближение и видимое намерение с ним остановиться, он весь выпрямился и засветился такой детски чистой лаской, лучистые серые большие глаза загорелись радостным и приветливым огнем. Но кругом сновали люди. Иван Платонович быстро овладел своим настроением, приняв повадку профессионала-торговца. Послышались приглашения купить самые лучшие папиросы, кошельки и проч., с этими возгласами он приблизился к нам, развернув весь свой красиво уложенный товар. Торгуясь и рекомендуя купить один предмет за другим, он тут же в промежутках сообщал нужные для других работников результаты наблюдений, тщательно им проверенных, или точно замеченных отклонений от раньше виденных.

    С этих пор наши встречи с И. П. происходили в большинстве случаев в обстановке, сейчас описанной, где-нибудь на улице; но в праздники он решался на свидание в каком-нибудь плохоньком, третьеклассном трактире. Там мы садились в самый укромный, в самый отдаленный уголок, пили чай вприкуску, медленно, с отдыхом. Когда же приходили другие работники, место в трактире занимали более фешенебельное, как настоящие мещане-торговцы. Шумно и весело велись рассказы самого фантастического характера. Народ был все молодой, жизнерадостный, красивый отвагой и беззаветными жертвенными порывами. Иван Платонович тогда в своей компании больше всех"острил и смеялся раскатисто, заразительно. У всех у них была одинаковая приблизительно жизнь в углах, одна работа и одинаковый конец. Иван Платонович всегда вносил в общее настроение значительную дозу бодрости, увлекающей красоты подвига.

    Однажды опять мы «Поэта» встретили около Исаакиевского собора, на людной и чистой от «шантрапы» улице. Лоток его на этот раз был уже заполнен фруктами. Красивыми ромбами были разложены персики, горевшие издали ярко-красным цветом. Приблизившись близко, он громко выразил радость встречи непредвиденной, такой для него радостной, и, как бы желая подкрепить им сказанное, он пригоршнями начал сыпать нам фрукты, сообщая свою полную победу в изысканиях, свою уверенность близкого конца напряженной и трудной для всех жизни. Между тем городовой уже заприметил остановившегося торговца не в указанном месте и быстро направлялся с окриком: «Пошел, пошел». — «Поэт, — предупредила Дора, — на вас устремился блюститель закона, берегитесь».

    — «Э, черт дери!» — ругнулся поэт, быстро исчезая за поворотом улицы со своими прекрасными товарами.

    Глава VI
    Е. Ф. АЗЕФ
    [править]

    Так жили мы до приезда Азефа. В конце мая, но может, и позже, помнится, «барин», возвратясь однажды со свидания с наблюдателями, предупредил, чтобы мы укараулили завтра момент прихода к нам Азефа, дабы он проскользнул никем не замеченный. Роли поделились естественно. Афанасий на «стрему» спустился к швейцару — отвлекать его внимание, а черный ход, само собою, стерегся кухаркой.

    Наружность Азефа была так необычайна, до такой степени индивидуальна, что раз, всего один только раз встретившись с ним, лицо его, как бы оно потом ни изменялось, не могло уже забыться во всю жизнь, запечатлеваясь властно, навсегда, и нельзя было смешать его с кем-нибудь другим, ошибиться.

    Высокого роста, толстая широкая фигура его опиралась, несоразмерно с туловищем, на тонкие ноги. Длинные руки женской формы, вялые, мягкие, вызывали при прикосновении неприятное ощущение чего-то склизкого, холодного, точно прикоснулся к холодной лягушке или слизняку. Глаза у него были карие, всегда бегающие, всегда как бы что-то высматривающие, но в них искрилось много ума и какой-то лукавой сметки. В особенности характерен был рот с эфиопскими толстыми губами, которые часто складывались трубочкой и вытягивались вперед, выражая презрительное недовольство и неприязнь; какое-то странное и не поддающееся объяснению сочетание было в этом типе: соединение добра и зла, нежной ласки, внимания и поразительной жестокости, соединение заботливой дружбы и предательства. В Вильне и Варшаве вспоминается, как он не пропускал мимо себя ни одного маленького еврейского малыша, продававших три коробочки спичек, несколько штук иголок и мешочек крошечный сахарного песку. Это трогало и подкупало, это как бы говорило, что при самых серьезных делах, разговорах Азеф помнил свои обязанности к человеку, обязанности к нуждающемуся.

    Ввиду заметности наружности никто не должен был видеть его приход в нашу квартиру, а визит Азефа носил чересчур деловой характер.

    Наше положение обязывало с возможно большей заботливостью предохранить от провала квартиру, хотя первоначальная цель устройства барской квартиры значительно изменилась. Кроме безопасности для всей группы Б. О., являвшейся скрепой и рулевым для всех работников в деле, — так мы понимали, в частности, ее роль, — еще предполагались две существенные функции квартиры: покупка и держание при квартире автомобиля, с которого, быть может, в конечном счете придется с большей вероятностью делать нападение на министра Плеве, и в^ ней же, при полной ее чистоте, нашему технику «Павлу» (М. Швейцеру) было бы лучше всего накануне покушения зарядить бомбы. Предполагавшаяся покупка автомобиля не состоялась, пожалуй, по причине начавшихся выясняться обстоятельств, что покончить дело удастся при помощи одних метательных ручных бомб. Все возникшие во время хода работ вопросы должны были решиться совместно с Азефом теперь, для чего он и должен был остаться на некоторое время у нас.

    Азеф нашел нашу квартиру недурной, удобной в конспиративном отношении, строй нашей жизни им был одобрен, но за невыполнение первоначальных предначертаний касательно автомобиля он жестоко разнес «барина». Несмотря на твердую позицию, занятую жильцами квартиры, он упорно отстаивал необходимость автомобиля. Споры велись по этому предмету с одинаковым упорством и горячностью — с обеих сторон. Азеф горячился, негодовал, был груб, выражался чересчур категорично и авторитетно, упрекая «барина» в самовольстве. — «Вы не имели права отступать от выработанного плана!.. Как вы смели это сделать!»

    Такие выражения весьма коробили присутствующих, но возражать было нелегко: ведь каждый отлично понимал, что крупное, большой важности дело требовало при тогдашних условиях строгой дисциплины, подчинения раз выработанному сообща плану действия. После долгих прений и обсуждений Азеф уступил, положась на мнение работавших все это время. По окончании деловых объяснений Азеф становился простым, сердечным, обнимал «барина», боролся с Афанасием, дурил с ним. К последнему, казалось, у Азефа было какое-то особливое трогательно-нежное отношение. Он больше чем любил Афанасия — он ежился, заискивал перед ним, становясь до некоторой степени в положение побитой собачонки. Велико, говорят, влияние честности в большом характере. Жил Азеф у нас больше недели, ни разу не выходя из дому. Спал он в одной комнате с Афанасием, на полу. Еще один раз за это время, пока он у нас оставался, у него произошла жестокая баталия с Жоржем.

    В один из дней поездки Плеве в Царское Село барин тоже решил туда отправиться для наблюдения за ним. В тот же день там происходили скачки, облегчавшие ему поездку. Вернувшись из Царского Села, он рассказал о любопытной встрече на вокзале в ожидании поезда с какой-то барыней, ехавшей тоже в Царское Село, якобы на скачки. Болтая о том и о сем, она свела разговор на министра Плеве. Весь город, по ее словам, занят событием в Центральной гостинице, его связывают с готовившимся покушением на Плеве. — «Разве он не слыхал?» — ее это удивляет, тем более для иностранца. — «Каков вы есть, думаю я, это невероятно», — говорила она. Она живет на Морской — там-то… «Иностранец», в свою очередь, рекомендуется ей и сообщает свой адрес.

    Выслушав этот рассказ, Азеф взбесился. Со стороны «барина» это непростительная легкомысленность и неосторожность. До очевидности ясно — дама эта шпионка, квартиру нашу надо, считать проваленной. — «Немедленно приступить к ее ликвидации, — сердито повторял Азеф, — иначе все дело погибнет, а данный ею свой адрес наверное фиктивный». Всех жителей квартиры эта оказия очень смутила, хотя и чувствовалось какое-то тут преувеличение со стороны Азефа.

    На другой день наш «барин» -иностранец отправился на Морскую проверить, действительно ли там живет его случайная знакомка, и по обстановке квартиры определить ее профессию. Вернулся он из своей экскурсии радостный и спокойный. Со смехом передавал подробности своего визита к барыне, жившей на Морской, обстановку жилища, наружность кавалеров, ожидавших в передней своей очереди приема. Все сомнения рассеялись. Она была «одна из многих».

    Тем не менее Азеф остался непоколебим относительно упразднения нашей квартиры. Ему стали казаться недостаточными наши наблюдения, разрозненными собранные факты о Плеве. Необходимо стать всем в простое положение, усилить слежку, не найдется ли более лучший случай, более простой, с меньшими жертвами. В подтверждение нашей неполной осведомленности он сообщил о Плеве такой факт: «Я слышал, что Плеве ходит каждый день по Морской, пешком, один, к своей любовнице. Конечно, эти визиты обставлены весьма таинственно. Раньше он посещал другую даму, уверенный в незнании ею его особы. Но вот после назначения его министром внутренних дел, когда он уходил после одного из визитов от первой содержанки, она ему заметила: „Теперь вы могли бы быть немного щедрее“.

    — Почему? — вспыхнув весь, спросил ее Плеве.

    — Вы уже сейчас большая особа, министр…

    Плеве прекратил свои посещения к ней». Как стал известен Азефу такой случай? Он бывает у значительных содержанок, когда приходится туго, когда необходимо следы замести, он ловкий.

    Глава VII
    ЛИКВИДАЦИЯ КОНСПИРАТИВНОЙ КВАРТИРЫ. — НА УЛИЦЕ
    [править]

    Азеф уехал, посоветовав нам скорее ликвидировать квартиру. Началось ее упразднение. Афанасий поехал искать себе новый паспорт, решившись опять стать извозчиком. «Барин», якобы по делам коммерческо-агентурным, отметился в Ростов. Кухарка тогда ушла за город и провела там несколько дней. Осталась на квартире одна Дора, взяв себе прислугу с рынка. Возвратившись в город, я нашла себе угол на Лиговке, в квартире, о которой упоминала раньше, и занялась торговлей семечками — положение, дававшее возможность проникать всюду без боязни обратить внимание филеров. Со мной в углу жила еще торговка, от которой много пришлось позаимствовать приемов по части искусства торговать. Желая оформить свое положение, я обратилась к старшему дворнику за указанием, где взять разрешение на право уличной торговли и стцько это будет стоить. — «А на какого лешего тебе тратиться? — резонировал толстый, красный, как бурак, старший дворник. — Торгуй себе без бляхи, никто не тронет, для тебя три рубля капитал. Тут все безбляшные на нашем дворе».

    На другой день, приобретя корзинку и семечки, мы с жилицей рано утром отправились промышлять. Моему вниманию сугубо рекомендовалось наблюдение: во-первых — пути по Каменноостровскому пр. вплоть до Карповки и дальше, — местности расположения летней резиденции Плеве, во-вторых, Балтийский вокзал и путь к нему в те часы, когда эта часть не обслуживалась другими. День наш начинался рано и кончался с заходом солнца. К вечеру брели без ощущения ног, с одним желанием бухнуться и уснуть. Обедали на скамеечке в парке или в дешевой чайной. В ней за пять коп. была возможность получить чашку щей или супу, конечно, самого прискорбного вкуса. Кое-кто примешивал туда на 1 к. сметаны, но все без исключения в свою миску выливали из судка уксус, горчицу и перец. Были трактиры, в которых кулинария разнообразилась молочными супами и котлетами, но — праведное небо! — что это были за блюда, какой прихотливый вкус они имели! Впоследствии предмет торговли пришлось переменить, сезон требовал этого. Корзина наполнялась фруктами, торговля пошла ходче, зато тяжесть значительно прибавилась. За фруктами чуть свет, когда их привозили со станции железной дор., ходили на Щукин двор18. Туда же значительно раньше приходил «поэт», тоже за фруктами. Он покупал целыми ящиками, долго и упорно торгуясь с пафосом и пылкой жестикуляцией, выжимая копейки у оптовщика. Казалось, сознание хорошо разыгранной роли мелкого торговца доставляло ему большое удовольствие. Он откладывал мне фрукты, передавал в то же время свои новые наблюдения проездов Плеве, увлекаясь, забывая о всем окружающем, радуясь удаче, браня неуспех, волнуясь без резких слов. Потом мы расходились в разные стороны. За эти дни — недели, до

    возвращения еще Афанасия, два раза пришлось иметь возможность встретить фон Плеве. Трудно было не узнать этого бюрократа, только слепой не заметил бы той помпы, которая сопровождала его проезд. Весь его путь, как по волшебству, принимал какой-то театральный вид. От низшего полицейского чина до полицейского высшего ранга, умноженных во много раз, все в блестящих новеньких мундирах, все вытягивались в струнку, одергивая мундиры, поправляя шашки, точно готовясь ко смотру, охорашиваясь, а главное и самое приметное, все они поворачивали, как по команде, головы в ту сторону, откуда должен был ехать Плеве. Между этими вертящимися чинами полиции, в недалеком расстоянии друг от друга, ходили изящные джентльмены с тросточками и с небрежным, независимым видом — филеры. Живая изгородь вырастала по обеим сторонам тротуаров, внезапно живой стеной обеспечивая путь. В первый раз встреча случилась у Балтийского вокзала. Торговка семечками могла идти тихо, по временам останавливаться, поддавалась невольно общему настроению поворачивать голову туда, назад, куда все смотрели. Через пять — десять минут ясно послышался грохот шумно мчащейся кареты. Позади нее, шагах в пяти, на чудном рысаке сидел сыщик еврейской наружности. Сейчас же за мостом, при повороте к Варшавскому вокзалу, карета пролетела так близко мимо меня, что чуть не задела колесами. В окне, подавшись немного вперед, виднелось характерное лицо Плеве. Ошибиться было трудно. Подойдя несколько ближе к каналу, я села, наблюдая копошащихся и шмыгающих филеров, принимавших теперь позы солдат после маневров. Эта встреча и возможность уцелеть среди целой рати шпионов укрепляли и обнадеживали наше решение уличного нападения. Одно войско, революционное, менее многочисленное, станет выбивать более превосходящее по количеству — царское. Возвратившийся Афанасий, одновременно наблюдавший за проездом Плеве в другом пункте и встретивший ту же карету, в свою очередь, без колебания поддерживал уличное выступление. Вполне понятно, что другие встречи в пути изыскивались теперь неохотно. Наблюдение считалось как бы оконченным. Один «поэт» продолжал бродить с лотком в разных направлениях, все думая, авось подвернется случай более подходящий. Намерения его были ясны: с меньшими жертвами покончить начатое дело. Для его нежной души слишком болезненно было сознание неизбежности гибели не одного его, а и других товарищей.

    Глава VIII
    ДОРА ВЛАДИМИРОВНА БРИЛЛИАНТ
    [править]

    В свободные, праздничные дни мы навещали «барыню», оставшуюся одинокой на Жуковской квартире. Ей требовалось разыгрывать роль покинутой «другом» и носить на лице следы глубокой печали при посещениях хозяйки. Эта сводница утешала «барыню» тем, что «барин», хотя она его и не знает, не так уж обворожителен и красив, чтобы стоило о нем убиваться и долго думать. Если «барыня» пожелает, то она, хозяйка стольких богатых квартир, бескорыстно сейчас же найдет ей друга позначительнее и поважнее. «Барыня» в самом деле сильно страдала, конечно, не от потери друга, а от вырешенной ненужности квартиры, где она бесцельно продолжала жить. Ее пугала перспектива остаться надолго без всякой работы. Она стремилась отдать свою жизнь в серьезном и значительном деле, с сознанием, что она не напрасно прожита. К повседневному тихому существованию она не чувствовала себя способной; для другой работы, например пропаганды, у нее не было склонности; заниматься техникой — казалось, не хватит сил. Начать учиться теперь, когда сердце переполнено ужасами жизни, а душа полна страданий за загубленных братьев, друзей… Глаза у «барыни», большие, огромные, как бы отражали всю переживаемую ею скорбь; они как бы смотрели на то, что позади жизни. В них светилась грусть глубокая, приковывающая к себе даже посторонних. Однажды мы с ней шли по Забалканскому проспекту. Два студента несколько раз обгоняли и останавливались впереди, рассматривая Дору. На замечание о неприличии их поведения один ответил: «Ничего ни позорного, ни бесчестного нет в том, что мы останавливаемся перед красивой». Она не была солидно образованной, но природный большой ум, способность ориентироваться в различных положениях делали ее очень ценным работником, приятным другом и верным товарищем, не способным оплошать или малодушно уклониться. — «Почему, — с горечью спрашивала она часто, — не хотят пустить меня на выход? У меня хватит мужества не скомпрометировать партию. У меня достаточно гордости, чтобы вот так сложить руки, не дрогнуть, не показать врагу самую крошечную слабость, ничтожную робость». И она крепко сжимала ладонь в ладонь руки на коленях и казалась олицетворением спокойной гордости. Физически она была слабая, хрупкая, как растение без солнца, которому одно дыхание утренника несет смерть. Тюрьма для Доры была удушливым газом, который не щадит ничьей жизни; в ней она покончила свою полную горечи и печали жизнь. Сидела она сначала в Петропавловской крепости — этой темной глубокой могиле, мрачной дыре, поглотившей столько молодых сил. В то время там многие в одну ночь лишались рассудка. Одна девушка после двухмесячного заключения в этой проклятой волчьей яме с трепетом души рассказывала мне про свою безумную соседку (Дору). Ночью у нее внезапно потухло электричество — оно должно гореть целую ночь; неслышно, в одно мгновение, что-то звякнуло, дверь с шумом распахнулась. С зажженной свечой ворвались к одинокой заключенной какие-то неясные, дикие фигуры. В первый момент появления света частности ускользали из поля зрения, лишь надвигалась какая-то темная чудовищная масса. Неописуемый ужас охватил все существо, и нечеловеческий крик пронесся в угрюмых стенах Петропавловки. С этой ночи соседка не переставала оглашать отчаянными криками крепостные своды, пока не увезли ее в больницу (в 1906 г.).

    Дора Владимировна Бриллиант родилась весною 1880 г. в городе Херсоне, в зажиточной купеческой еврейской, очень ортодоксальной семье. В Херсонской гимназии окончила 4 класса. Сильное стремление к образованию, не могшее найти удовлетворения, сказывалось с ранней юности. Мешала этой склонности ортодоксальность семьи; по этой же причине курс наук ее продолжался всего 4 года. В 1898 году, после тяжело перенесенной смерти матери, она с большой настойчивостью и усилием воли добилась права продолжать образование. В 1898—1900 гг. она училась акушерству при Юрьевском унив. Часть 1900 года провела в провинции, где подготовлялась к аттестату семи классов гимназии.

    В конце 1900 г. переехала в Киев, продолжая заниматься в период студенческих волнений, особенно сильных в Киеве. Первые встречи, первые соприкосновения с не революционными в собственном смысле, а с прогрессивными студенческими кружками. Участвовала в большой студенческой демонстрации в Киеве, была арестована, просидела недолго в Лукьяновской тюрьме, была выслана в провинцию под надзор.

    Она местом ссылки избрала Кишинев, но через несколько дней изменила его на Екатеринодар, в котором оставалась недолго, полтора-два месяца, затем переехала в Полтаву. В Полтаве сильное и исключительное влияние П. Ф. Николаева19 (б. каракозовца) и наезжавших в Полтаву «бабушки», Гр. Андр. Гершуни20. Эти знакомства окончательно укрепляют ее в эсеровских убеждениях, создают несокрушимую до смерти преданность им и определяют характер всей последующей ее революционной деятельности. В Полтаве Дора принимает очень деятельное участие в местном комитете партии, где архивы и вся техника лежат на ней. Ею же отпечатана была оригинальная прокламация Боевой организации по поводу убийства Богдановича21. Ею же выполнялась и вся техническая часть издания «Крестьянской газеты».

    Осенью 1903 года оканчивается срок надзора, и Дора Вл. перебирается в Киев, продолжая там в местном комитете работу до весны 1904 г., когда она вступает в ряды членов Боевой организации, и таким образом исполняется ее, во все время мирной работы, заветная мечта.

    Весною 1902 г., после Толстовской демонстрации в Полтаве, в городском театре, Дора Вл. была арестована вместе с другими поднадзорными, проживавшими в то время в г. Полтаве, и просидела в арестантских ротах несколько дней. Дальнейшая ее судьба следующая. После дела Плеве — поездка за границу (август 1904 г. по январь 1905 г.). Затем она в Москве работает техником в деле убийства вел. кн. Сергея22. Вторая поездка за границу (сентябрь — октябрь 1905 г.). К первому декабря 1905 г. она возвращается в Петербург, и через несколько дней по приезде ее арестовывают. Крепость, голодовка, болезнь и полное истощение. Ее переводят в Литовский замок, в котором она окончательно заболевает до такой степени, что не имеет сил не только встать с койки, но даже и повернуться собственными силами. В это время ей разрешается свидание в камере с приехавшей сестрой. Затем Д. В. переводят в больницу Николая-Чудотворца23, где она умирает 27 октября 1906 г. Похоронена она на Преображенском кладбище. Обвинялась она по 101, 102 и 2 ч. 126 ст.

    Дора Владимировна, как стало потом известно, в Петропавловской крепости сошла с ума. Эта гордая девушка умоляла в безумии своих врагов дать ей яду для прекращения жгучих страданий.

    Впрочем, все это произошло впоследствии. Раньше было сказано, что по расформировании квартиры на Жуковской там оставалась одна Дора, маячившая одиноко в больших комнатах. Навещать ее без риска была возможность для одной только старой кухарки, приходы которой к тоскующей, брошенной «барыне» не казались ничуть подозрительными. Однажды, в на редкость прекрасную погоду, я заглянула к Доре и, найдя ее грустно-молчаливой, предложила поехать куда-нибудь так, без цели, просто проветриться. Был какой-то праздник. Извозчику было предоставлено самому избрать маршрут. На углу Б. Морской и Невского образовался невероятный водоворот от скопления пешеходов, карет, извозчиков. Над всем этим гомонящим, ругающимся извозчичьим криком слышались бешеные ругательства городовых и приставов. Затертые этой живой лавиной в центре, мы и не пытались, и не могли двигаться вперед. В этом ожидательном положении наше внимание привлекла к себе одна карета, медленно хотя, но все же пробивавшая себе дорогу. Наши головы как-то сразу повернулись в сторону кареты. Совсем близко мимо нас, бок о бок, двигалась та хорошо знакомая карета, с тем же кучером с крестами на груди, окладистой бородой. У обеих нас в тот же миг вырвалось одно восклицание: «Плеве». Из окна кареты, точь в точь, как раньше, в виденной нашими наблюдателями позе, подавшись вперед всем корпусом, вперялись в толпу колючие суровые глаза, с напряженным ожиданием чего-то внезапного, непредвиденного. Этот тяжелый свинцовый взгляд быстро скользил по толпе сидящих в экипажах. Непродолжительное время наш извозчик держался за ним, а мы в простоте сердечной рассчитывали проводить Плеве до его конечного пути, быть может, узнать место, им посещаемое. Разумеется, расчеты эти оказались никчемными. Карета катила с быстротой экспресса и через несколько минут утонула вдали. Такую случайную встречу можно было принять за аберрацию, за обман зрения, так необычайна, проста, близка была она. — «Вот удивительный, редкостный случай, — досадливо заметила Дора, — мы одни могли бы с ним кончить». В эту прогулку Дора много вспоминала и рассказывала про Покотилова {Алексей Покотилов, член Боевой организации, погиб при снаряжении, для покушения на Плеве, снарядов в Северной гостинице в Петербурге в ночь на 31 марта 1904 г.}, с которым ее связывала давнишняя дружба, полная взаимности, искренней доверчивости, не носившей случайного характера. В этой дружбе, в их отношениях было много трогательного и высоко привлекательного. Они много работали вместе, жили и обменивались своими настроениями, своими едва родившимися мыслями, составляли как бы одну душу. Когда он болел и лежал в лазарете, страдая мучительно от упорной экземы, Дора всегда была около него, не оставляя одного, заботливо ухаживая, поддерживая бодрость, разгоняя мрачное настроение, удерживая от рокового шага.

    И Покотилов платил ей трогательной братской привязанностью, бескорыстной заботой.

    Простота Покотилова в отношениях к людям, сердечность были присущи ему так же, как прядение шелковичному червю. Рабочие, безработные, выпущенные на волю из тюрьмы, просто нуждающиеся обращались к нему не то что за помощью или с просьбой, а просто брали у него, как в кассе, и когда уже не было в Полтаве Покотилова, они справедливо говорили: «Эх, нашей кассы не стало». Лично мне не довелось встретить этого скромного, в высокой степени привлекательного работника нашей организации, но горячая и трогательная привязанность, обвеянная чистой нежной любовью Афанасия и Доры, печаль других товарищей долго спустя после его трагического конца создают прекрасный образ человека-друга в самом неприкрашенном, истинном смысле этого слова. Происходя из богатой семьи, он сам жил более чем скромно, порой и вовсе бедно, голодно, держа всегда кассу открытой для нуждающихся.

    Глава IX
    15 ИЮЛЯ И ПОСЛЕ НЕГО
    [править]

    В начале июля окончательно решили кончить работу слежки и выступить с нападением. «Барин» привез нам после состоявшегося совещания в Москве распоряжение: нам с Дорой уезжать вон из города, непосредственным же участникам выбыть на день-два — кому куда, но чтобы утром 8-го вернуться обратно. Пятого или шестого июля утром я зашла на Жуковскую квартиру попрощаться с Дорой. Глаза ее сугубо заволоклись печальной дымкой и ушли глубоко в себя. Она казалась подавленной большим, неисходным горем.

    Укладывая свои вещи, она упавшим голосом промолвила: «Жестоко решили там, устранив меня от участия и высылая в самый опасный момент отсюда». Она делала догадки и предположения, что против ее участия был, наверное, один «барин» (Жорж). Это была правда, но не вся, что и побудило меня передать ей мнение Афанасия, касавшееся участия женщин, дабы смягчить тем ее неприязнь к «барину».

    Задолго еще до окончания обследования путей выезда Плеве, за обедом, перебирая различные способы борьбы с наименьшими жертвами, я высказала уверенность о возможности женского участия и даже неизбежности его. Афанасий очень решительно, весь пламенея, проговорил: «Мы, участники, почли бы за позор пускать женщин, когда в работе есть мужчины».

    «Поэт», остававшийся на своем посту торговца вразнос, 6-го должен был ликвидировать свое дело и вечером ехать в Псков, а 8-го утром вернуться обратно и занять назначенную ему позицию.

    Помнится, Афанасий передал мне просьбу, не помню, чью, — «барина» или самого «поэта», — поехать с ним вместе и, пробыв во Пскове до вечера, проводить «поэта» обратно. Предстояла необходимость торопиться на свою квартиру на Лиговке и развести турусы на колесах со своей хозяйкой, дабы не бросился в глаза мой поспешный, беспричинный отъезд. Притом же оставался кое-какой товар: немного земляники, семечки, абрикосы. В глазах угловиков, дорожащих каждым грошем, это составляло целое богатство, и бросить его — значило породить толки не только среди квартирантов, но и целого двора. Перепродав свое имущество такой же уличной торговке, я предупредила хозяйку с радостным видом: «Сегодня на улице неожиданно встретила лакея своих бывших господ, вернулись из-за границы. Наказывали отыскать меня и привезти в имение к ним. Вот лакей и заедет вечером за мной». Мои сожители по углам и соседи все радовались моему благополучию, нежданно свалившемуся, поздравляли, точно я выиграла по меньшей мере сто тысяч.

    Среди огромной толпы народа, в вокзале 3-го класса, виднелась задумчиво ходившая фигура «поэта». По внешности он ничем не отличался от мелкого торговца или приказчика неважного магазина. Одежда не отличалась ни новизной, ни опрятностью: сильно потертый «спинджак», рваный сплющенный картуз и высокие сапоги. Немного впалые щеки, большие серые глаза с тихим задумчивым выражением и какое-то разлитое во всех чертах поэтическое самоуглубление, по которому нетрудно было угадать с первого же взгляда человека тонкой и хрупкой организации, существо «не от мира сего», пожалуй, немного странное.

    Он радостно встретил меня, засуетился со своим узелком, не зная, как и куда его приспособить. В небольшом свертке находился весь оставшийся от торговли товар в виде папирос, спичек и проч. Устроившись по местам, «поэт» со смехом рассказал о своих мытарствах по части ликвидации товара. Он едва не угодил в охранку, заподозренный на толкучке в сбыте воровских вещей. По счастью, привез его свой извозчик, ручательство которого рассеяло подозрение толпы. Ночью «поэт» несколько раз подходил ко мне, озабоченный, справлялся, удобно ли, принес свое замызганное одеяло, составлявшее все его богатство.

    Рано утром мы приехали в Псков, которого никто из нас ни разу не видал раньше. Город походил на большой грязный сарай, наполненный рухлядью, навозом и всякой живностью. Редкие встречные вяло, нехотя плелись, как будто бесцельно и бездельно. Избегая возбудить провинциальное любопытство, мы, купив хлеба и земляники на базаре, ушли далеко за город и там на лугу отдыхали довольно долго. «Поэт» тщательно обдумывал, в каком виде наилучше нести бомбу завтра, чтобы ловчее бросить ее и чтобы внешняя обертка как-нибудь не помешала разрыву. Купленная стеклянная банка не казалась ему вполне подходящей формой. Теперь уже не помнится, на чем остановился «поэт», кажется, он решил просто завернуть ее в виде узелка в бельевые тряпки.

    Завтра, 8-го, «поэту» приходилось первому идти на приступ, и как ни стремился он бежать от мыслей об этом «завтра», но настроение удержать было нелегко, оно сказывалось в словах, жестах. Глаза, эти милые большие, кроткие глаза «поэта» особенно вдумчиво, сосредоточенно задерживались подолгу на предметах, не замечая их, будто скользя по ним. Он заглядывал назад на пройденную жизнь, восторженно и с трогательной нежностью говорил о близких ему лицах, с которыми судьба крепко и навсегда связала его недолгую жизнь. Чувства глубочайшего восторга и благодарности, восхищения «поэт» питал к Савинкову, пробудившему в нем мысль и красоту подвига жизни.

    Завтра он пойдет на верную смерть, но она не пугает, не страшит того, кто сознательно, без колебания, радостно отдает душу за страждущих и униженных.

    — Наше место недолго останется пустым, наша смерть — почки грядущих цветов.

    И не слышалось в его голосе ни малейшей натяжки, никакой надуманности. — «В последние минуты мои мысли будут принадлежать „бабушке“, беспредельно мною любимой, уважаемой». Часа за три перед тем, как идти на вокзал, мы зашли в чайную близ станции. В ней не было ни одного посетителя. Попросив письменные принадлежности и заказав порцию чая, «поэт» долго и много писал матери в этом последнем своем прощальном письме. Через его душу, казалось, стремительно неслись самые разнообразные настроения, порой вызывавшие детскую улыбку ребенка при виде матери, то вдруг задумчивая грусть разливалась по его бледному лицу. Он весь ушел в эти воскресавшие в памяти образы дорогих, самых близких.

    «Поэт» сам рисовал образ своей матери, как вечной труженицы, всю свою долгую жизнь работавшей (отец рано умер), чтобы вырастить детей, поставить их на ноги. Ей обязан он был своей любовью к прекрасному и той мечтательностью, о которой он говорит:

    Мечтательный ум мне природа дала,

    Отвагу и пыл к порыванью.

    А ненависть в сердце так жизнь разожгла

    И чуткость внушила к страданью…

    В терроре он остался тем же нежным, задумчивым, с теми же грезами романтика и символиста, с чуткой, детской, без соринки, душой.

    Близился вечер, «поэт» прервал письмо, чтобы идти на вокзал, и там все время посреди толкучки он был задумчив, молчалив, бессильный "оторваться от охвативших его воспоминаний далеких детских лет, носившихся перед его глазами. Иногда, ничего не замечая около себя, он останавливался перед кем-нибудь, глухой ко всему окружающему.

    В самый последний момент отхода поезда, увозившего «поата» в Питер,

    он подал мне письмо с просьбой задержать пока или бросить в огонь, смотря по последствиям; потом снял с шеи крест, вынул Евангелие и передал со словами: «Возьмите, это спутники моих тяжких холуйских дней». Еще минута, и через окно вагона показалось вдохновленное лицо как бы отрешенного человека от всего житейского, преходящего {Дальнейшая судьба Ив. Плат. такова: в 1905 г. в Москве, выследив вместе с Куликовским выезды Сергея, 2 февраля И. П. Каляев один вышел на тот путь, по которому ездил генерал-губернатор Москвы. Был сильный мороз, поднималась вьюга; в 9 часов показалась карета, и Каляев узнал знакомую ему карету, кучера и бросился наперерез экипажу. Он поднял уже руку, чтобы бросить снаряд, но внутри кареты заметил вдруг, кроме князя, его жену Елизавету Федоровну и двух детей Павла — Марию и Дмитрия. Иван Платонович опустил уже поднятую бомбу и отошел. Карета остановилась у подъезда Большого театра. Каляев сказал товарищу: «Разве можно убивать детей?» Он предложил на общее решение Б. О. вопрос, вправе ли организация, убивая кн. Сергея, убить также жену и детей? Организация высказалась, что она не считает себя вправе поступить иначе, как поступил Каляев.

    4 февраля И. П. Каляев один вышел на тот путь, по которому ездил Сергей. Определенный час проезда прошел, и И. П. направился было уже домой, когда заслышался топот мчавшихся лошадей — то была карета Сергея.

    У здания Суда, на расстоянии четырех шагов, с разбегу, Каляев бросил бомбу в карету. Раненный сам, он без сопротивления отдался в руки полиции. Когда его вели, он кричал: «Долой проклятого царя, долой правительство, да здравствует партия с. р.». Его посадили в Якиманскую часть, но вскоре перевезли в Пугачевскую башню 24, куда через несколько дней явилась к И. П. жена убитого Сергея.

    Об этой встрече Каляев писал: «Мы смотрели друг на друга с некоторым мистическим чувством, как двое смертных, которые остались в живых. Я — случайно, она по воле организации, по моей воле, так как организация и я обдуманно стремились избегать излишнего кровопролития. И я глядел на вел. княгиню, но не мог не видеть на ее лице благодарности, если не ко мне, то во всяком случае к судьбе за то, что она не погибла».

    Это убийство было обвинительным актом против царствующего дома. «Я исполнил только свой долг перед родиной, — говорил Каляев на суде, — и вижу пробуждение и возрождение к новой жизни трудовой России».

    10 мая Иван Платонович был казнен в Шлиссельбургской крепости.}.

    Глава X
    В ВИЛЬНО И ВАРШАВЕ
    [править]

    Час спустя я ехала в Вильно, где на другой день предстояла условленная встреча с Азефом. В Вильно должна была получиться телеграмма при удаче оконченного дела или приезд самого Жоржа с неблагоприятными вестями. Наутро, выйдя пораньше из гостиницы, я пошла прежде всего отыскать сад, назначенный для встречи с Азефом, и побродить по незнакомому городу. Старый город, с кривыми, узкими улицами, до такой степени узкими, что шедшие по разным сторонам улицы могли бы пожать руки друг другу. В такой узкой темной щели дома походили на осиные гнезда, с такими же маленькими, как в улье, ячейками, открытыми прямо на улицу, и давали возможность видеть густоту населения каждого гнезда и все, что там совершалось.

    Трудно передать впечатление от этого кишащего, копошащегося муравейника. Такой ужасающей нищеты, убожества, грязи в таком объеме редко можно было видеть. Отец, еврей, бил молотком по дребезжащему листу жести среди косматой кучи детей. Здесь же распатланная мать на таганце поджаривала детям «фриштек». Трезвон и запах из каждой конуры наполняли всю узкую улицу. Впрочем, как говорил один остроумный еврей, в каждой семье были ценности: перина, сальный лапсердак и талес. Чтобы хорошо согреться, обитатели этих улиц как бы жались ближе друг к другу спинами и таким образом защищали себя от холода.

    Возвратившись от этой кошмарной действительности в сад, я скоро заметила идущего мне навстречу Азефа. Он казался сильно взволнованным, его глаза бегали еще больше…

    — «Условленной телеграммы нет, — сказал он хмуро, опасливо посматривая кругом, — значит, полная неудача или провал. Два раза был на станции, зайду еще раз, — вяло процедил он. — Завтра с приездом „барина“ все разъяснится».

    Ночью не спалось; мрачные думы, как черные вороны, отгоняли сон. Утром поскорее хотелось узнать, тянуло в сад, навстречу едущему из Питера.

    В широкой аллее ботанического сада, густо набитой публикой к двенадцати часам дня, долго пришлось толкаться, всматриваясь в толпу, и я уже сомневалась возможности увидеть в этом народном сборище знакомое лицо, когда кто-то вдруг сзади тяжело положил мне руку на плечо. Не «барина», а лицо, залитое горькой улыбкой и смущением, Афанасия увидела я.

    — «Вы сердитесь?» — было его первое слово. — «Что вижу вас живого?.. За что же?» — «Опять неудача, — глухо выговорил он, — еще оттяжка по моей вине». — И он, облегчая свою тяжесть, камнем лежавшую у него на сердце, рассказывал подробно, пока мы шли в другой сад, каким образом они перепутали место свидания и упустили Плеве. — «Все-таки они нас не проглотили еще, в следующий раз не упустим», — уверенно и твердо вслух думал Афанасий.

    Азеф, слушая доклад Афанасия, серьезничал, крутил головой, нервно передергивал плечами, вытягивая сжатые губы, и выражал особливое неудовольствие, что «барин» сам не явился, и опять, снова и снова, спрашивал: «Вы надеетесь на 15?..», входил с расспросами о самых незначительных подробностях.

    На другой день в Вильно приехали остальные участники, которые оставались здесь до 14-го. Жили они в разных местах, не зная, кто где живет. Каждый день сходились в очень красивом, густом Гедиминовском саду, расположенном по склонам горы. На самой вершине сохранились массивные развалины замка того же названия. Хорошая погода позволяла всем оставаться в этом саду почти целый день, и туда же неизменно являлся и Афанасий, перегруженный покупками на обед, живой, бодрый, для всех желанный. Эта временная балаганная жизнь накануне уже витавшей над головою каждого гибели дружила всех в одну семью, в крестных братьев.

    Обсуждались сообща и порознь все могущие встретиться случайности; желательно было предугадать, предусмотреть прискорбные ошибки; самая точная инструкция вырабатывалась для каждого участника в деле; исправлялось и договаривалось упущенное другим, и не было ни обиды, ни раздражения. Там впервые появился между работавшими уже ранее юный, худенький, без признаков растительности на лице, тщательно одетый Сикорский25. Присутствие столь юного хлопца в серьезном деле не вполне было натурально. Говорил он очень плохо по-русски, прибавляя почти к каждому слову «этта», видимо, вследствие малого запаса слов в его распоряжении. Это был симпатичный юнец, и только. Азеф тщательно осматривал его со всех концов, как обнюхивает торговец доброкачественность товара. Почти половина присутствующих была против участия Сикорского, у которого вряд ли имелось надлежащее представление о всех грядущих последствиях. Азеф как будто был сам того же мнения, но, однако, в конце концов заметил: «Его родь второстепенная, наверняка, останется цел».

    Там же, на Гедиминовской горе, сообща, в присутствии всех работников, был изменен план выступления. Назначенный первым метальщиком «поэт» передвинулся на место Сазонова (Афанасия). Последний, как более ловкий, сильный и находчивый, становился первым метальщиком и самым серьезным, ответственным лицом этой группы; от удачно брошенного им снаряда спасенными оставались все остальные участники. Афанасий по окончательном решении порядка выступления тотчас же уехал к оставшимся в Петербурге «Павлу» (Швейцеру) и «барину». Там втроем они окончательно должны были, обсудивши всё полностью, утвердить ви-ленскую комбинацию.

    За день до отъезда участников в Питер Азеф, знавший отлично все рестораны, сады и окрестности города, предложил наутро собраться подальше от города. В прекрасном большом сосновом лесу сошлись после обеда прибывшие, пришел и Азеф. Обычно неразговорчивый, на этот раз он проявлял преувеличенную речистость, внимание, непритворную сердечность. Подолгу, уклоняясь от компании, в отдельности с каждым он вел беседу, давал указания, спрашивая, нет ли желания кому чего передать, рекомендуя защитника и т. д.

    Утомленные к вечеру большой прогулкой и напряженными думами о завтрашнем дне, мы медленно возвращались в город. Азеф посоветовал всем зайти в какой-нибудь ресторан напиться чаю. Но рестораны не встречались, сильно вечерело, и мы вошли в первый попавшийся невзрачный не то трактир, не то кабак с довольно пакостным видом. Заспанная, вялая прислуга с трудом поняла, чего хотят поздние посетители. В маленькой, тускло освещенной комнатке сидели задумчивые обреченные, перекидываясь ничего не значащими словами. Один Азеф казался спокойным, внимательным, преувеличенно ласковым.

    Я ушла раньше всех одна, но через пять минут меня нагнал Азеф, говоря, что я иду неправильно, и предложил проводить до квартиры. По дороге разговор возобновился о Сикорском, и снова он ответил, как и раньше: «Бояться за него нечего, роль его второстепенная, маленькая».

    Недалеко от моей квартиры он указал гостиницу, в которой жил. Мы прошли мимо парадного подъезда, неосвещенного, с плотно запертой дверью, без заметного какого-либо следа жизни, какой-либо человеческой души. Потом Азеф говорил, что при нашем проходе мимо гостиницы у двери стояла филерская фигура, следившая за нами.

    При прощании Азеф сказал, что он возвращается к оставшимся еще посидеть вместе, сократить им эту ночь, а завтра утром он едет в Варшаву, куда и мне было предложено передвинуться. Условившись, в каком месте встретиться в Варшаве, он пошел назад.

    Еще из дней ранней юности, по какой-то непонятной причине, моя память сохранила самый восторженный отзыв нашей начальницы и яркие рассказы ее детям о Варшаве, о ее прекрасных садах.

    Поэтому, прибыв через день туда, очень хотелось осмотреть весь город. Путь к действительно красивым садам и паркам легко было отыскать, зато самый город представлялся сильно спутанными, измельченными улицами, уличками и мелюзгой-переулками. Поражала уличная отельная чистота, выдержка обывателя, деликатность прислуги. Сады с раннего утра до позднего вечера переполнялись самой разноклассной публикой, почти сплошь занятой или чтением, или ручной работой. Масса детворы играла сама, не мешая матери или бонне отдаваться чтению или вышиванию, изредка поднятием глаз убеждавшейся, что ребенок цел и невредим.

    14 июля, не припомню сейчас где, произошла встреча с Азефом, в роскошном ресторане, в саду. Занявши столик, я с любопытством осматривалась кругом, как самая настоящая деревенщина. Обстановка, люди, большой оркестр, наполовину состоявший из барышень, давно не виданное разнообразие лиц, пестрота костюмов отвлекали все внимание. Незаметно бежало время, и замедление Азефа нимало не тревожило меня. Внезапно он откуда-то вырос и занял место около меня, у стола, начав объяснять свое опоздание. В этом ресторане шпики свили свои гнезда; они, кажется, таки заметили его при сходе, и потому он вынужден был прибегнуть к маленькой хитрости; пригласивши трех барышень из оркестра, он с ними немного кутнул, вон там, будучи скрытым, но все видя. Барышни-немки, прекрасные девушки, сильно жаловались на своего хозяина, жестоко их эксплуатировавшего, скверно содержавшего и т. д. Азеф советовал им поднять бунт, бороться с хозяином, а на вопрос, какими средствами, порекомендовал на первый раз хотя бы путем гласности, путем печати.

    — «Кажется, — рассказывал он, загадочно и хитро улыбаясь, — они приняли меня за литератора, просили помочь им своим знанием, своей умелостью».

    Простота его передачи, самообладание, ловкость подкупали донельзя, хотя чуть-чуть зерно сомнения закрадывалось, и невольно глаза разыскивали тех многочисленных шпиков, про которых так правдиво говорил Азеф. Куда же они сейчас скрылись? Не есть ли эти агенты плод его чрезмерной боязни, опасливости? {По сообщению М. Бакая, за Азефом-«Виноградовым» в это время действительно следили филеры Варшавского охр. отд.} Мы недолго оставались в ресторане. Перед уходом Азеф спросил, верю ли я в завтрашний успех. Прощаясь, он с тревогой в голосе сказал: «Что-то нас ждет завтра?»

    Весь этот день погода стояла зачаровывающая, не хотелось идти в гостиницу, тянуло в сад, на люди, беспокойная тревога сверлила голову. Да, «что день грядущий нам готовит?»… Мысль уперлась на одном пункте, чувствовалось ощущение какой-то жуткости и неизъяснимой печали… сна не было. На другой день, 15-го утром, на Маршалковской ул. Азеф встретил меня тем же вопросом. Мы пошли с ним все прямо, пока не вышли за город. Идем медленно, тихо, перекидываясь редкими, малозначительными словами. Дорогой Азеф опять со всех сторон, детально разбирает, правильно ли организовано нападение, все ли выдержат свою роль до конца, не оплошает ли кто? — «Вот Сикорский беспокоит меня, справится ли он?» — За городом, на краю широкой шоссейной дороги, затененной огромными, с пышной зеленью, деревьями, мы делаем привал для отдыха, и тут Азеф поинтересовался моим мнением о «барине» (Савинкове) и о новых, иных, чем мы — прежние, не похожих на нас работниках. Потом он долго и распространенно стал передавать про съезд в Москве, на котором был он, Савинков, Егор Сазонов и «Павло» (Швейцер). На этом съезде решался вопрос — кому выходить на Плеве, в каком порядке и проч. Савинков внес там предложение Доры, просьбу ее допустить совместно с другими, а пожалуй, буде найдут ее способной, предоставить ей первое место при выступлении. Большинство присутствующих на съезде ничего против участия Доры, по существу, не имело, — «если хочет, почему бы нет», — заметил Павел. Очень настойчиво и упорно против высказывался Савинков, и это горячее противодействие, видимо, не было приятно ни Азефу, ни Павлу. — «Почему же, — в свою очередь, спросила я, — Савинков отклонил предложение Доры: он опасается за ее слабость, неловкость, боится, наконец, неудачливости?»

    — «Кто его знает, — с едва заметной презрительной насмешкой в глазах ответил он, — на Дору можно положиться вполне: она девушка умная, находчивая, быстро соображает. Савинков убедительного для нас ничего не говорил, только под конец, как наисильнейший аргумент против допущения Доры, было высказано им то, что его мать ему никогда бы не простила, если бы мужчины переуступили женщинам те обязанности, какие лежат на них. — Вы понимаете, конечно, разве это убедительный довод? Ведь Дора же сама просится». Среди этого разговора Азеф, подавляемый как будто неотвязной мыслью, несколько раз восклицал: как-то там теперь?

    К часу кончится проезд Плеве, телеграф разнесет всюду весть, если удачно, если нет — участники дадут знать о постигшей их неудаче. Мы направляемся в город. На Маршалковской, недалеко от Венского вокзала, навстречу к нам, выкрикивая что-то по-польски, звонко, четко, бежали мальчишки с телеграммами. Азеф стремительно выхватил у малыша один экземпляр, прочитал вслух: «Брошена бомба в карету министра». И только! — «Брошена бомба, — как-то растерянно, смущенно повторял Азеф. — Неужели неудача?» Торопливо двигаемся дальше. Еще несколько домов — опять неслись газетчики с какими-то непонятными новыми словами. Азеф рванул дрожащими руками новую телеграмму «Zamordowano Plewego», громко читал он, и вдруг он осунулся, опустив свои вислые руки вдоль тела. — «У меня поясница отнялась», — объяснил он. Zamordowano, Zamordowano Plewego!!!

    Громче и чаще выкрикивались эти слова, разносимые, подобно пущенным пушинкам по ветру, по всем улицам, закоулкам, поднимались ввысь и звучали как пасхальные колокола в воздухе. Все наполнилось одним этим звуком, вытеснившим всякие другие. Люди торопились куда-то, другие спешили в рестораны, в кафе с телеграммами в руках или с этими черными словами на языке, с выражением неудержимой радости на лицах. Во всех витринах магазинов через пять минут вместо товара разостлались большие белые листы бумаги с одной черной, крупной, режущей глаза строчкой из двух слов: «Zamordowano Plewego». Азеф внезапно остановился и, обращаясь ко мне, спросил: «Что же значит zamordowano? Убит или только ранен?»

    Какое-то затмение притупило способность понять смысл этого слова. На предложение зайти в любой магазин, спросить точный перевод этого слова он запротестовал, настоятельно требуя не обращаться ни к кому. «Сейчас я поеду в какое-нибудь правительственное учреждение, хоть в „Варшавский дневник“, и там узнаю все подробности. Подождите меня вот здесь». Он уехал. Со стороны Азефа такая излишняя осторожность казалась уже ничем не объяснимым пересолом, это граничило с простой трусостью.

    Я зашла в магазин обуви, хозяин которого, к счастью, говорил, хотя и мало, и дурно, по-русски. На мой вопрос, что значат выкрикиваемые на улице слова и по какому случаю такое торопливое движение, он, приняв меня за самую простую провинциалку, совсем просто ответил: «Это убили министра Плеве, zamordowano — значит „убит“. А убили его социалисты… такие люди есть. Вы, верно, не знаете, что значит министр?» — и он начал сложно, беспорядочно определять это звание, сам не находя подходящих слов. Я делаю утвердительные кивки головой, что, мол, все поняла. Простой вид, мещанский костюм действуют располагающе, не возбуждая ни малейшего подозрения.

    Часа полтора спустя вернулся Азеф… Он ходил в банк, потом в одну редакцию. «Дело сделано чисто, завтра приедет сюда Савинков, — быстро, на ходу, передавал он, — явка назначена до 12 часов дня в ресторане, а в 2 часа на Уяздовской аллее. Запомните, пожалуйста. К 12 часам я буду в ресторане, необходимо купить вам подходящий костюм, ресторан первоклассный». Передавая разные поручения, просьбы повидать «Павла», сказать тому то-то и то-то, он страшно торопился, точно собравшись в дорогу.

    На другой день к 12 часам мои ожидания были напрасны: Азеф не пришел. Необходимо было торопиться в Уяздовскую аллею встретить Савинкова. Проблуждавши без толку по аллее изрядное время, я уже решила вернуться домой, когда неожиданно заметила издали знакомую фигуру. Совсем уже близко глянул на меня человек странный, почти незнакомый. Охваченная сомнением, не ошибаюсь ли я, я запнулась, боясь сделать непоправимую ошибку.

    Лицо это было и то, и не то, как местность после наводнения; оно отражало не пережитый еще ужас, наполнявший душу Савинкова. Нужно было внимательно и напряженно всмотреться в мертвенно бледные черты, чтобы всякое сомнение исчезло. Мы стояли с Савинковым как бы на краю засыпавшейся могилы, и он прерывающимся голосом рассказывал конец нашего дела, последние* как мы думали тогда, минуты жизни нашего брата Афанасия…

    Тут же Савинков сообщил, что Азеф спешно уехал за границу, заметив за собою явную слежку.

    ПРИМЕЧАНИЯ[править]

    1. Ивановский Василий Семенович (1846—1911), врач, народник, неоднократно привлекался к дознаниям, арестовывался, в 1877 г. эмигрировал в Европу, в 1878 г. поселился в Румынии и жил там безвыездно.

    2. Алексеев Петр Алексеевич (1849—1891), рабочий, член «Всероссийской социально-революционной организации», осужден по «процессу 50-ти», убит бандитами в Якутии.

    3. Потапов Яков Семенович (1860 — после 1895), рабочий, за участие в Казанской демонстрации сослан в Сибирь. Казанская демонстрация состоялась 6 декабря 1876 г., считается первой рабочей революционной демонстрацией в России. После речи Г. В. Плеханова рабочие двинулись по Невскому, но вскоре были разогнаны полицией, арестовавшей тридцать два человека.

    4. Окладский Иван Федорович (1858 — после 1926), народник, в 1880 г. по «процессу 16-ти» приговорен к смертной казни, помилован за согласие служить полиции, до Февральской революции состоял секретным агентом, в 1925 г, осужден Верховным судом РСФСР.

    5. Обнорский Виктор Павлович (1852—1920), рабочий, один из организаторов «Северно-русского рабочего союза», арестован в 1879 г. и осужден на десять лет каторги.

    6. Сазонов Егор Сергеевич (1879—1910), социалист-революционер, 15 июля 1904 г. взорвал экипаж, в котором ехал министр внутренних дел В. К. Плеве. Покончил с собой.

    7. Каляев Иван Цлатонович (1877—1905), социалист-революционер, 4 февраля 1905 г. убил вел. кн. Сергея Александровича.

    8. Бриллиант Дора Владимировна (1880—1906), активный член Боевой организации партии социалистов-революционеров, участник

    подготовки нескольких покушений, умерла в тюрьме.

    9. Швейцер Максимилиан Ильич (1881—1905), социалист-революционер, один из руководителей Боевой организации, участник нескольких покушений на крупных царских администраторов.

    10. Тютчев Николай Сергеевич (1856—1924), член партии «Земля и воля», вел пропаганду среди рабочих, участвовал в подготовке покушений на Александра II, сослан в Сибирь, в 1902 г. вступил в партию социалистов-революционеров, после Октябрьской революции занимался литературной работой.

    11. Перовская Софья Львовна (1853—1881), член Исполнительного комитета «Народной воли», руководитель покушения на Александра II 1 марта 1881 г., казнена в числе пяти первомартовцев 3 апреля 1881 г.

    12. «Павловцы» — баптисты, сторонники учения Василия Гурьевича Павлова. За отказ от службы в армии подвергались судебным преследованиям и высылке в отдаленные районы России.

    13. Цадик (др.-евр.)-- праведник.

    14. Кронштадтский Иоанн, в миру Иоанн Ильич Сергиев (1828—1909), крупный религиозный деятель, пользовался громадным авторитетом, причислен к лику святых.

    15. Савинков Борис Викторович (1879—1925), крупный" деятель партии социалистов-революционеров, один из руководителей Боевой организации.

    16. Леонович Василий Викторович (1875 — после 1928), народоволец, затем социалист-революционер.

    17. Брешко-Брешковская Екатерина Константиновна (1844—1934), один из лидеров партии социалистов-революционеров, ее прозвище — «бабушка».

    18. Щукин двор находился на территории дома 59 по набережной реки Фонтанки, где ныне расположен Лениздат.

    19. Николаев Петр Федорович (1844—1910), арестован после выстрела Каракозова и приговорен к двенадцати годам каторги за участие в организации, ставившей своей целью убийство царя, почти всю жизнь провел на каторге и в ссылках.

    20. Гершуни Григорий Андреевич (1870—1908), один из основателей партии социалистов-революционеров и ее Боевой организации.

    21. Богданович H. M., уфимский губернатор, убит 6 мая 1903 г.

    22. Сергей Александрович, вел. кн. (1857—1905), генерал-адъютант, член Государственного совета, Московский генерал-губернатор, четвертый сын Александра II, дядя Николая II.

    23. Больница Николая-Чудотворца, ныне Психиатрическая больница № 2, расположена на наб. р. Мойки, 126—128.

    24. Пугачевская башня — место с самой строгой изоляцией заключенных в Бутырской тюрьме.

    25. Сикорский Лейба Вульфович (1884—1927), участник покушения на Плеве, не сумел утопить не использованную им бомбу, был схвачен и судим вместе с Сазоновым.

    26. Панкеев Константин Матвеевич (ок. I860—1908), публицист, редактор.

    27. Матюшенко Афанасий Николаевич (1879—1907), минный машинист на броненосце «Князь Потемкин-Таврический», восставшем 14 июня 1905 г. В 1903 г. вступил в РСДРП, руководил восстанием на Потемкине, в 1907 г. вернулся из эмиграции в Россию, арестован и судом приговорен к смерти, повешен.

    28. Молокане — одна из протестантских религиозных сект, возникшая в России в последней четверти XVIII в. Ее члены отказались от священников и церквей, перестали почитать иконы, мощи, кресты. В конце XIX в. большинство молокан перешло к баптистам и евангелистам.

    29. Карпович Петр Владимирович (1874—1917), социалист-революционер, смертельно ранил министра просвещения Н. П. Боголепова, автора упомянутых правил.

    30. Засулич Вера, Ивановна (1849—1919), народница, в 1878 г. совершила покушение на петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепо-ва, распорядившегося высечь заключенного, не снявшего перед ним шапку.

    31. Каин — партийная кличка эсера Михаила Соколова, он с Евгением Лозинским и другими молодыми социалистами-революционерами, группировавшимися около Брешко-Брешковской, в 1904 г. в Женеве образовали кружок приверженцев аграрного террора, как главного способа борьбы крестьян против помещиков. Из этого кружка сформировалась группа максималистов.

    32. Шишко Леонид Эммануилович (1852—1910), историк, публицист, по «процессу 193-х» приговорен к десяти годам каторги, которую отбывал на Каре, в 1902 г. вступил в партию социалистов-революционеров.

    33. Чернов Виктор Михайлович (1873—1952), один из организаторов партии социалистов-революционеров, ее лидер и теоретик.

    34. Волховский (Волховской) Феликс Владимирович (1864—1914), народник, по «процессу 193-х» был сослан в Тобольскую губернию, в 1890 г. бежал за границу, в начале XX в. вступил в партию социалистов-революционеров.

    35. Татаров Николай Юрьевич, член партии социалистов-революционеров, провокатор, после разоблачения убит в 1906 г.

    36. Гапон Георгий Аполлонович (1870—1906), священник церкви Петербургской пересыльной тюрьмы, агент полиции, организатор «Собрания русских фабрично-заводских рабочих С.-Петербурга», возглавлял шествие рабочих к Зимнему дворцу 9 января 1905 г.

    37. Рутенберг Петр Моисеевич (1879—1942), член партии социалистов-революционеров. 9 января 1905 г. помог Гапону скрыться от полиции. Узнав о его предательстве, организовал 28 марта 1906 г. над ним суд.

    38. Леонтьева Татьяна Николаевна (умерла около 1908), дочь якутского губернатора, дальняя родственница Треповых, входила в Боевую организацию эсеров.

    39. Владимир Александрович, вел. кн. (1847—1909), генерал-адъютант, главнокомандующий войсками гвардии и Петербургского военного округа, руководил расстрелом рабочих 9 января 1905 г., родной дядя Николая II.

    40. Булыгин Александр Григорьевич (1851—1919), статс-секретарь, член Государственного совета, министр внутренних дел с 20 января по 22 октября 1905 г.

    41. Фриденсон Григорий Михайлович (1854—1912), член партии «Народная воля», осужден в 1882 г. по «процессу 20-ти» к десяти годам каторги.

    42. Меблированные комнаты «Бристоль» находились в доме, на месте которого в 1908 г. построена гостиница «Астория» (ул. Герцена,

    39). Швейцер занимал комнату № 27 с окнами, обращенными на Исаакиевский сквер. Взрыв произошел 26 февраля 1905 г. в 4 часа утра.

    43. Дулебов Егор Олимпиевич (1883—1908), социалист-революционер, участвовал в покушениях на Плеве, арестован 16 марта 1905 г.

    44. Мякотин Виктор Александрович (1867—1937), историк и публицист, социалист-революционер.

    45. Моисеенко Борис Васильевич (убит в 1919), член Боевой организации партии социалистов-революционеров, участник нескольких покушений.

    46. Муравьев Николай Валерьянович (1850—1908), действительный тайный советник, в 1894—1905 гг. министр юстиции.

    47. Волошенко Иннокентий Федорович (1848—1908), народник, кариец, муж автора воспоминаний.

    48. Клейгельс Николай Васильевич, генерал-адъютант, генерал-лейтенант, варшавский обер-полицмейстер, петербургский градоначальник, киевский генерал-губернатор.

    П. С. ИВАНОВСКАЯ[править]

    БОЕВАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ *[править]

    (Из воспоминаний)
    • Окончание, начало см. с. 127.

    I
    В РУМЫНИИ. — ПОТЕМКИНЦЫ
    [править]

    В 1904 г., по окончании дела Плеве, все участники Боевой организации временно были распущены. Большинство работников, утомленные напряженной и нервной работой, уехало за границу на непродолжительный отдых, на свидание с товарищами-центровиками, чтобы там, при более свободных условиях, сообща обсудить и определенно наметить ряд дальнейших планов деятельности. Представилась возможность и мне съездить за границу к брату-эмигранту. Оторванность от всего мирского вызывала большую потребность повидать старых друзей, раскиданных по разным странам, хотелось также познакомиться с новым, молодым поколением, формировавшимся, как казалось, главным образом в свободных западных условиях.

    При посредстве ныне умершего Панкеева26, редактора «Южных записок», издававшихся в Одессе, и брата В. Г. Короленко — Иллариона Галак-тионовича, у которого с Панкеевым были наилучшие отношения, поездка быстро наладилась.

    Панкеев был «освобождением», свой партийный орган, издававшийся в Штутгарте П. Струве,, он получал при посредстве моего брата Василия Семеновича, эмигранта-доктора, жившего в Румынии, в Тульче.

    Брат сам получал нелегальные издания из-за границы, а в Россию переправлял их через капитана болгарского пароходства по Дунаю, совершавшего рейсы от Одессы до Варны, кажется. Капитан находился в самых дружеских отношениях с братом, которому, по словам самого капитана, он был очень многим обязан. Только на обратном пути пароход мог заходить в Тульчу, и тогда капитан от брата получал тючки с «Освобождением», которые по прибытии в Одессу он и относил к Панкееву.

    Поздно вечером принял меня на свое судно капитан — фамилии и имени не помню. Поместив в каюте 1-го кл., он убедительно просил меня не выходить из нее, не показываться на палубе, пока мы не минуем черты русских владений, и тогда он сам предупредит об этом. Никому бы и не пришло желания нарушать этот договор, ведь до Галаца, конечного пункта моего пути, был всего 8—9-часовой переход, хотя широкая даль морская, тихое звездное небо неудержимо манили на палубу. Была поздняя осень, на море виднелись белые барашки. Глядя из-под руки вдаль, знакомые с морскими причудами качали многозначительно головой. И едва пароход очутился в открытом море, как очень быстро, ощутилась сила могучей стихии. Пароход сразу же начал нырять, как дельфин, спускаясь и поднимаясь по гребням волн, горами набегавших на наше небольшое судно. Все пришло в неописуемое волнение. Шум и соленая пена, пробивавшаяся через иллюминаторы, наполнили наши каюты. Казалось, какая-то неведомая живая сила пробудилась и делала свою разрушительную работу. Сквозь этот неумолкаемый шум, в короткие интервалы наступавшего затишья, доносились звуки стройной музыки. Это капитан, большой любитель, музицировал с какими-то путешествующими артистами. В самый разгар бури голова капитана просунулась в дверь нашей каюты, и он громко сказал:

    — Вы теперь вне какой-либо опасности, поднимайтесь наверх, к нам, послушать музыку.

    Но до музыки ли было в такой непривычно грозный час?..

    Так сильно конспирировавший в начале пути капитан под конец, на румынской территории, отбросил уже все предосторожности, разбахвалился вовсю, и, когда мы причалили к пристани Галаца, агенты и еще какие-то молодые джентльмены знали уже о подвиге неустрашимого капитана, по-видимому, рассказавшего им, с значительными прибавлениями небывальщины, о своей пассажирке. Румынские «человеки» подходили открыто ко мне с разными предложениями, рекомендуясь почитателями «русского доктора», сильно ими уважаемого. Они немедленно поспешили вызвать его в Галац. Брат мой эмигрировал еще в 77 году, после побега из московской тюрьмы, много лет жил и работал в Добрудже, в Тульче, с населением сплошь почти русским. Он знал превосходно всю страну с ее невероятно испорченным правительством, с темным и гибнущим в нищете народом.

    Это маленькое государство после русско-турецкой войны получило очень широкую конституцию, но гарантий приобретенных свобод у населения не было и не могло быть. Народ не имел прав и не умел защищать эти права, дарованные конституцией; он был слишком темен и чересчур забит. Во всем мире, кажется, не существовало более ужасных противоречий, чем во всем укладе румынской жизни.

    С одной стороны, широчайшая конституция, карающая за вскрытие частного письма почтовым чиновником или просто любопытствующим 12-ю годами каторги, с другой — полная, ничем не прикрытая разнузданность, подкупность, воровство, как ни в какой стране, правительственных чиновников и лиц высокого, ранга…

    Голодное, нищенское существование, полная неграмотность, земельное закабаление народа у помещиков, отсутствие самой примитивной культуры и малейшего признака сознания своих прав, своего достоинства. «Вол и румын — одно и то же, только вол дороже». Такова поговорка, определяющая отношение культурной части к народу. Праздные тунеядцы-помещики выжимали из нищего румына решительно все, оставляя ему лишь кусок мамалыги да привычку полуживотного существования.

    Вскоре после турецкой войны, в конце 70-х гг., было создано при участии русских эмигрантов социалистическое движение. В деревнях основывались клубы, школы, читальни.

    Организация распространялась быстро и с значительным успехом. Правительство всполошилось. Начались аресты, высылки; тюрьмы переполнились. Среди селян наступила паника. Движение было разбито вдребезги, задавлено жестокими мерами надолго.

    В эту-то убогую, крепостническую страну влилась в 1905 году восьми-сотенная «потемкинская» армия, хорошо дисциплинированная, тесно сплоченная товарищескими узами.

    Восставший броненосец «Князь Потемкин Таврический» после недолгого блуждания по Черному морю сдался 25 июня в Констанце, в Румынии, и матросы впоследствии расселились буквально по всей стране. Все это был народ молодой, здоровый, красивый, один к одному, как на подбор, в большинстве даже и профессионально образованный. Они резко выделялись среди приниженного и бедного румынского населения. Значительная часть матросов, зная какое-либо ремесло — портновское, сапожное, электротехническое, быстро находила себе место. Кое-кто из них нанимался в плавни — рыбачить. Правда, из них выделилась небольшая кучка «вольнодумцев», которая взяла на себя труд совершать туры, круговые путешествия через всю Румынию, в уверенности, что на их жизнь «дураков хватит», а сами они меньше всего склонны были работать и быть этими дураками.

    Начинали они свою экскурсию с юга, поднимались на север, опускаясь потом снова на юг. В год они совершали два-три оборота по небольшой стране, каждый раз заходя к «дяде», русскому доктору, поделиться с ним своими сказочными приключениями.

    Между потемкинцами выделялись очень интересные и самобытные личности, большие умницы, маленькие поэты-мечтатели, художественные натуры и прекрасные рассказчики. Свою революционную эпопею на «Потемкине» некоторые из них передавали так живо, образно, так ярко, увлекательно, что у слушателей замирал дух. Самым захватывающим моментом был тот, когда «Потемкин» очутился в окружении черноморской эскадры и потемкинцы, как один человек, приготовились пробиться или умереть, — момент был поистине полон высокого порыва и энтузиазма.

    14 июня, в 10 часов вечера, из Тендеровского залива в Одесский порт пришел броненосец «Потемкин Таврический», а 17-го числа того же 1905 года появилась эскадра близ Одессы, где стоял «Потемкин». Вот какой обмен сигналов произошел между ними.

    Адмирал Кригер: «Требую, чтобы вы присоединились к эскадре».

    Потемкин: «Просим адмирала на борт».

    Адмирал: «Сдайтесь, безумные потемкинцы, или примите бой».

    Потемкин: «Мы готовы к бою».

    Адмирал: «Я не могу его здесь принять, так как при перелете снарядов может пострадать город».

    Потемкин: «Иду к вам».

    И стальной гигант-бунтовщик, подняв красный флаг, понесся вразрез эскадре в косом положении, среди шпалер военных судов. На нем все было готово: пушки наведены жерлами на противников; притаившиеся у пушек с протянутыми руками матросы ждали сигнала, чтобы мгновенно нажать на электрическую кнопку. Зорко следя за неприятелем, они все были начеку. Единый со стороны эскадры выстрел — так было решено — вызвал бы со стороны «Потемкина» громовой ответ всех орудий такой страшной силы, которая бы смела всю дочиста эскадру, но и сам «Потемкин» со всей своей командой шел на верную, неминуемую смерть. Без захватывающего трепета нельзя было слушать этого эпизода героической борьбы «Потемкина» против целой черноморской эскадры. Сами рассказчики и участники бунта чувствовали, что это самое огромное, важное, величавее чего дальше в иё жизни не будет, не повторится никогда. Главный их организатор, ближайший руководитель Афанасий Матюшенко27, бывший командир революционного броненосца, сдавшийся вместе со своей командой в Констанце, поехал отсюда в Швейцарию и, побывав в других центрах рабочего движения, вновь вернулся в Женеву, склонившись в сторону анархизма. Его я встретила один только раз в 1907 году в Женеве.

    Придя однажды в малознакомую мне семью, я застала хозяйку за работой в кухне и, не желая стеснять ее своим присутствием, направилась в другую комнату, всегда наполненную детским шумом и возней. На этот раз в ней стояла полная тишина и спокойствие. Перешагнув порог, я остановилась в удивлении. На диване у стены сидел немолодой уже мужчина с темно-рыжими волосами, скромно одетый в пиджачную дешевую пару, немного сутуловатый. Неправильное скуластое лицо не красило его, но большие серые глаза с выражением нежной грусти и большой скорби делали Матюшенко заметным, особливым. На его коленях сидела трехлетняя девочка, дочь хозяйки, прелестная малютка с личиком херувима, опушенным волнами чудных золотистых кудрей, спадавших на ее плечи. Она, как виноградная лоза, обвивала своими ручонками шею Матюшенко и прильнула своей пухленькой щечкой к этому полному печали лицу. Он же тихонько, словно опасаясь спугнуть чудное видение, гладил девочку по золотистой головке, а она лепетала ему едва уловимые, ласковые, ею самой выдуманные полуслова и целовала, целовала его лоб, глаза, щеки…

    «Кого так любит эта чудная девочка, — подумалось мне, — должен быть очень хорошим человеком».

    Вскоре мы разговорились с Матюшенко. Это был глава всех потемкинцев, их брат, неотделимая душа их. Не все они сознательно относились к делу, не все считали его своим кровным; многие из них имели очень смутное представление о социализме, они просто шли за правое дело, вот и все. Но все без исключения относились к Матюшенко с большим, искренним уважением, все любили его и признавали его превосходство, дорожили им, и каждый раз, принимая какое-либо решение, уже за границей, не обходились без совещаний с ним. «Он смелый, ничего не боится, ничто его не испугает», — говорили о нем в один голос все, даже и те, кто не вполне соглашался с его мнением, и за его всегдашнюю внимательность, бескорыстие, самозабвение и искренность все платили ему самозабвенной дружбой.

    Его тронули привезенные мною поклоны от румынских товарищей, а вопросы, как он думает жить дальше, заставили его глубоко задуматься. У потемкинцев в ту пору бродили разные смелые, подчас серьезные и полусерьезные планы. Рождались они, конечно, у меньшинства, так сказать, у ядра всей массы живших в Румынии, но нет никакого сомнения, что если бы навернулось что-нибудь значительное, большое и стоящее, никто из них не отказался бы окунуться в него с головой.

    А Матюшенко, побывавший за границей в положении пустой ладьи на волнах, перебрасываемой туда-сюда, успел получить чувствительные пробоины в своем прежнем, устойчивом и цельном, миросозерцании. Теперь в его лице и голосе чувствовалось что-то скорбное, что связывалось с утратой его веры в главное дело жизни, с недоверием к интеллигенции, с упреками в сторону генералов, где правда перемешивалась с излишними преувеличениями и ложными обвинениями. «Армия, — говорил он, — брала окопы, лезла на редуты, а генералы были далеко от солдат!» В его голосе слышалась душевная мука, надорванность, пожалуй, даже отчаяние.

    Это душевное состояние Матюшенко закончилось тем, что он вернулся на недружелюбную родину, в Николаеве был скоро арестован с бомбами, судился военным судом и казнен.

    Потемкинцы, чувствуя себя вышибленными из родных мест, инстинктом жались друг к другу, чему помогали их молодость и прошлая суровая дисциплина. Матросы, жившие в одном каком-либо месте, по субботам, после работы, собирались у кого-нибудь из своих товарищей. В Тульче сходились к «дяде», как звали они доктора. Немного чтения, немного воспоминаний, а порой на собрании поднимались вопросы иного характера, связанные с прошлой деятельностью. От участия в общественной работе они не хотели отказаться, напротив, им казалось, что они еще не выполнили своего дела, не довели его до надлежащего конца, и теперь, оглядываясь назад, ясно видели, в чем была их непростительная ошибка: гордый, хотя и одинокий «Потемкин» не должен был сдаваться.

    Потемкинцев очень охотно брали на работы на фабрики, нефтяные промыслы. Они были молоды, ловки, ориентировались быстро во всех положениях, исполняя работы прекрасно. Через три-четыре месяца большинство из них усвоило настолько хорошо язык, что свободно могло объясняться по-румынски.

    Крестьянское движение в Румынии, как и много раз ранее, так и в седьмом году, было вызвано страшной нищетой и закабаленностью безземельных крестьян помещиками; но правительство желало объяснить это движение исключительно влиянием революционных элементов, в категорию которых, разумеется, были охотно включены бунтовщики — русские матросы. Значительную часть их тогда арестовали и потом выслали за пределы Румынии. Понятно, что потемкинцы, выбившиеся из-под одной неволи — русского самодержавия, — тем более не желали допускать над собой произвола румынских властей. Кое у кого из них происходили резкие стычки со своими непосредственными начальствующими лицами, привыкшими к молчаливой покорности темного, ничем и никем не огражденного от насилия румына. Были «дружеские» предупреждения потемкинцам не вести пропаганды среди невежественного и грубого рабочего класса, с которым матросы стояли бок о бок целыми днями в мастерских и на фабриках, за станками. К такой деликатности матросов «обязывает» -де оказанное им правительством гостеприимство, говорила администрация.

    — Что мы, клятву дали, что ли? Вы знали, кого принимали, — если мы там, у себя на родине, бунтовались, то здесь нам фальшивить тем паче нет основания, — возражали потемкинцы.

    Случались и другого рода любезные разговоры с молоканами28, когда-то давно перекочевавшими из России от преследования за свою веру. Эта секта, когда-то боровшаяся с правительством, теперь часто в пылу религиозного спора упрекала потемкинцев за измену белому царю.

    — А что же вы, с. с., сюда утекли от этого белого царя? Идите к нему на помощь, чего же не пособляли бить японца, когда он так вам мил? Небось, раньше нас сюда убегли? — отвечали им потемкинцы.

    С беспримерной жестокостью расправилось со своими крестьянами, еще раз поднявшимися новой волной в 1910 г., румынское правительство, и тогда же не постеснялось оно удалить из своей страны потемкинцев, радостно принятых и обласканных им же в первый момент по их сдаче. Тогда говорили, и не без основания, будто в деле изгнания матросов-потемкинцев роковую роль сыграло русское правительство, приложив к сему делу свою тяжелую лапу.

    Впрочем, все эти события развивались постепенно, по мере развивавшейся общей реакции между 1905 и 1914 годами.

    В 1904 г., как и во все предыдущие годы со времени русско-турецкой войны, жизнь всего якобы культурного, а на самом деле разбойного румынского общества сводилась к неизменно повторявшейся борьбе либеральной партии с партией консервативной: едва у власти появлялось либеральное министерство, как тотчас же начиналась агитация против него, и все и вся были заняты этим почтенным трудом, пока не удавалось свалить либеральную власть. В свою очередь, консервативная партия подвергалась той же самой участи, и с тем же упорством и последовательностью велась кампания до свержения ее. Воздвигнутая статуя свободы на прекрасной площади против парламента при избрании министерства консервативного неизменно каждый раз поворачивалась задом к этому учреждению.

    Вся страна, как бы замороженная, лежала в оцепенении, нигде и тем более по деревням, не чувствовалось ни малейшего признака жизни. Задавленный народ, казалось, перешел ту черту рабства, когда еще давимый имеет некоторое мужество отстаивать свою спину от слишком тяжелой ноши. Румын был только тем фруктом, из которого можно выжимать сок для небольшой извращенной культурной шайки, получавшей в Париже свое образование и возвращавшейся оттуда с излишне преувеличенными аппетитами. Для удовлетворения своих изысканных вкусов кончившие курс наук жертвовали интересами своего народа и забывали свое достоинство. Борьба велась с откровенным цинизмом и беззастенчивостью. За 30 лет существования свободной конституции для народа не было сделано ничего, так-таки ровнехонько ничего, даже простой грамотности не насадили. Народ был подавлен экономической нуждой и принижен постоянным произволом.

    II
    В ЖЕНЕВЕ
    [править]

    Сосредоточение довольно значительных русских революционных сил в 1904 году в демократической маленькой, чистенькой Швейцарии, естественно, создало в ней тот центр, куда беспрерывно вливался все расширявшийся революционный круг нелегальных работников. Но главным родником, откуда стекались все эти весенние струйки, была Сибирь. Количество бежавших из тюрем, а еще больше с поселения, с каждым годом, с каждым месяцем весьма заметно возрастало. У каждого из беглецов был свой расчет, свои побуждения бежать за границу. Одни полагали установить утерянные связи, что-то выпавшее и отдалившее их от нового движения. В далекой северной ссылке и глубоких снегах Сибири хотя они и не были окончательно отрезаны от родины, где шла отчаянная борьба направлений, но все же эти молодые силы, заброшенные часто среди глухих улусов и тайги, постепенно утрачивали ясное понимание и тесную связь с общим делом. И казалось им, что именно в этом центре, в Женеве, они найдут эту утерянную связь с вечно бегущим и никогда не останавливающимся людским потоком. Тянуло всех в этот водоворот яркой жизни после скучной и бесконечно бедной впечатлениями, далекой и безлюдной пустыни. Одни, как бывает это часто после побега, как бы начинали строить свою жизнь по-новому, сами хотели искать свою дорогу, свободно, без всяких обязательств к кому или чему бы то ни было, взять то, что отвечает их искренним потребностям и их совести. Других манила туда перспектива просто вздохнуть свободно, выпрямиться, уйти от неизбежной опасности на родине — попасть снова в капкан. Молодое, само еще не видавшее радостей бытия, оторванное, жадно стремилось подойти ближе к своему командному составу, к путевым звездам «первой величины», как тогда выражались. Все стремились в этот центр неудержимо, как магометане в Мекку. За границей думали они присмотреться и понять то новое, которое входило тогда в жизнь. Им всем думалось, что вот там-то они найдут все настоящее, необходимо нужное, революционное.

    В культурной и спокойной Женеве было тогда (1904 г.) два главных течения, две большие партии: социал-демократов и социалистов-революционеров, с их ЦК и лицами, к комитетам близко стоявшими. Партия с.-р. имела там свою типографию, экспедиционную контору и др. технические учреждения. Партийный орган «Революционная Россия» выходил довольно исправно, там же печаталось много книжек и другой литературы для быстро возраставшего круга читателей в России.

    Партии расходились тогда всего больше по вопросу о терроре, но спор велся так резко, как будто было желание во что бы то ни стало умалить своего противника. Неприязнь порой доходила до высшей напряженности и страстности; людям, мало привычным и не видавшим таких взаимных обвинений на публичных собраниях, эти полемические выступления и взаимные поклепы причиняли боль и непритворное изумление.

    Уже, в 1901 г. и ел. гг. отчаянная полемика велась на страницах с.-д. газеты «Искра». Этот орган проникал довольно регулярно в наши таежные уголки, рассекая ссылку на две резко отличные между собой группировки. И там у нас вызывались каждым новым номером горячие, а порой бурные споры, но до такой остроты, неприязни друг к другу дело никогда не доходило.

    Вспоминаю, кстати, как в 1899 г., во время пути на поселение в Баргузинскую тайгу, мы остановились на передышку в большом, богатом серным источником селе, летом преображавшемся в значительный лечебный курорт (в Горячем). Наш проезд совпал с происходившими тогда студенческими волнениями. Студенческие волнения, начавшиеся в Петербурге 8 февраля 1899 г., вслед за избиением студентов, перешли во всеобщее движение, охватившее 30 учебных заведений, в числе которых был и Томский университет. Семья доктора Муратова, у которого мы остановились отдохнуть, уже хорошо знала все подробности происходивших томских студенческих беспорядков и охотно знакомила нас с ними, тем более что уже прошли в ссылку партии студентов. В конце концов и здесь, за тысячи верст от места борьбы, завелся пылкий спор о терроре. Одни, стоявшие как будто ближе к течениям русской жизни, соприкасавшиеся непосредственно с участниками массового движения, решительно утверждали, что террор отжил свое время, в данный же момент, при изменившихся условиях, назревают новые пути и борьба с правительством принимает характер массовый. Оппоненты возражали на это указанием на исключительную реакцию, массовые избиения и аресты, говоря, что при таком характере борьбы неминуемо и неизбежно снова возникнет террор. Пока ничего не изменилось в общественных отношениях, пока одна сторона пользуется правом бить, а другая только быть битым, являются люди или организации, защищающие попранные права.

    И действительно, в ответ на «временные правила» 29 июня 1899 года, на основании которых сданы были в солдаты 183 киевских и 27 питерских студентов, из которых многие покончили жизнь в казармах самоубийством, явился выстрел П. Карповича29.

    Этот террористический акт был такой же внезапный и непредвиденный для огромного большинства людей, каким был когда-то выстрел Веры Ивановны Засулич30, после долгого мрачного застоя, нависшего над Россией. Он заставил встряхнуться и почувствовать, что не оскудела земля русская и нельзя безнаказанно глумиться над совестью и честью страны.

    В 1904 году, в период общественного подъема, общественного возбуждения и террористической деятельности, уже существовала инициативная группа, называвшаяся Боевой организацией партии социалистов-революционеров. Все знали о ее существовании, хотя она жила замкнуто и обособленно. За границей же боевая работа проходила в приготовлениях взрывчатых веществ и бомб и переправе их в Россию. Одновременно там же ставился вопрос о вооружении масс для восстания.

    В конце того же 1904 г. в Женеве сгруппировался кружок лиц, который ставил своей целью «аграрный террор» как главное орудие борьбы в деревне. Во главе этой группы стояли молодые, энергичные, решительные люди, Каин и другие, а теоретиком был Евгений Лозинский31 — Устинов по псевдониму. Это течение, распространяясь среди молодежи, принимало характер острого конфликта между стариками и молодежью. Партийные руководители М. Гоц, Шишко32, Чернов33 и особенно Феликс Волховской34 выдвигали для того времени задачу организации масс и выступления массовые. При участии Ф. Волховского происходили несколько раз собрания с вновь народившейся молодой группой. Волховской со всей силой своей диалектики и захватывающего юмора обрушивался на Лозинского. В его словах к молодежи было много искреннего желания помочь ей нащупать путь менее болезненный, с менее резкими сдвигами. Он советовал больше всего и прежде всего направить работу на пробуждение массовых выступлений, и не только одних рабочих, но всей крестьянской массы.

    На этот раз распри кончились взаимными уступками. Впрочем, хотя ехавшие в Россию и давали слово не проводить в жизнь аграрного террора, но поступки сильнее действуют и увлекают, чем все теории. При тогдашнем повышенном настроении скоро нашлись адепты применения аграрного террора: проведение его в жизнь, говорили они, откроет глаза народу и покажет ему, кто защищает его интересы.

    В конце, помнится, декабря в Женеве ко мне зашел на квартиру Азеф с предложением взять на себя большое и очень важное для партии дело. Для выполнения и оборудования его уже намечены были люди, согласные в каждый момент вернуться в Россию, а план тщательно обдуман. Я, конечно, согласилась.

    Всякая удача окрыляет, подымает силы как отдельного человека, так и целой партии. Удача с Плеве усилила желание принимать активное участие во всякого рода партийной работе. Чувствовалось пробуждение отечества, признание победы большинством общества выражалось громко и радостно. Как было не увлечься этой сознательной отзывчивостью запуганного до сего российского обывателя, впервые рискнувшего проявить громко свои симпатии делу революционеров, признать их дело своим кровным делом. Бездействию и гробовому молчанию наступил конец, даже опасная работа не пугала больше.

    Предложение Азефа заключалось в следующем: для партии было весьма существенно снять или перекупить большие, хорошо обставленные номера или комнаты, не стесняясь расходами на их содержание. При номерах весь персонал служащих должен был состоять из своих людей: конторщик, горничные и вся прислуга. Для конторы рекомендовалось выбрать сугубо расторопного ловкого человека, так как ему понадобится иметь сношения с полицией. Свой экипаж или автомобиль должен будет обслуживать пассажиров, приезжающих с вокзала. В номерах останавливаться будут не только свои партийные работники, но и вообще пассажиры, паспортами которых легко будет пользоваться, снимая дубликаты с более подходящих. Таким образом, при номерах организуется паспортный стол. Равно отпадала тогда опасность при перевозке партийной литературы, оружия, динамита, — все это под видом багажа гостей доставлялось бы куда угодно. Устроив такую гостиницу, партия обеспечит себя самыми необходимыми и самыми существенными предметами, на добывание которых уходит масса сил и средств, и часто непроизводительно, ибо все это зависит от случайных и ненадежных обещаний, от изменчивой обстановки. Дав чисто практические указания, Азеф предоставлял нам самим выбирать лиц из наличного безработного круга, переговорить с ними и тогда же самим решить время отъезда в Россию. Для дороги и на оборудование номеров средства им вскоре будут доставлены. Торопиться очень не было необходимости.

    В эту зиму в Женеве все русские встречали Новый Год вместе в большом общественном помещении. Огромный зал, ярко освещенный, красиво декорированный, наполненный шумной молодежью, гудел, как могучий рой пчел. Сразу ни понять, ни разобрать ничего нельзя было; меня, ослепленную давно не виданным, все поражало и вызывало напряженное внимание. Собралась здесь молодежь со всей почти обширной страны, с ее разновидностями национальными, индивидуальными и классовыми. Конечно, среди этой кипучей, жертвенно настроенной массы много было и таких людей, которым народные интересы нужны были, как мертвому кадило, которые только в силу страха и ошибок напуганного правительства вынуждены были жаться к социалистам, сами не будучи социалистами. Эта собравшаяся многосотенная молодежь бурлила и клокотала здесь, как грозный весенний поток, приносивший с чистыми хрустальными струями и мутную накипь, и залежавшуюся гниль. Благодаря моей долгой оторванности от живой жизни, этот праздник мне казался каким-то маревом, чудным сном, так ярко и свободно было все, так много было огня и движения. Говорились свободные, дерзкие речи, молодежь с вдохновенными, радостными лицами пела и кружилась в обширном зале; она еще не израсходовала сил, суровая действительность не коснулась своим леденящим дыханием этих юных сердец.

    В средине вечера ко мне подошел молодой господин, хорошо одетый, и подал молча живые свежие цветы. Чье это было внимание? Не знаю, но оно меня сильно взволновало и обрадовало несказанно, ведь это внимание символизировало, что нить, связывающая старое с молодым, не окончательно еще порвана.

    Азеф, очень скромно одетый, в самый разгар вечера, подойдя ко мне, стал ходить рядом. Он жаловался на то, что его больно ругают за недавно происходившую конференцию, кончившуюся соглашением с «освобожденцами» и другими партиями. Очевидно, на вечер он пришел уже давно, потерся среди шумной молодежи и схватил ее настроение. Его особенно поносили, как видно, в чайной или в фойе, за узы с «освобожденцами», «либералишками». И открыто и громко бросали ему ругательные, упреки.

    Объединение это тогда вызывало много толков не только за границей, но споры и суждения об этом были перенесены и в Россию, велись со всем пылом и горячностью в тюрьмах. Около этого вопроса образовалась группа, которая вела агитацию за разрыв с ЦК.

    Азеф вынул из кармана и прочел только что им полученное письмо-записку (игра в почту) от неизвестного ему лица, в которой называли его подлецом, негодяем и иными столь же милыми эпитетами, продавшим партию. Но в его голосе, в выражении лица ничуть не было заметно смущения или гнева, и отношение его к этому казусу было какое-то самоуверенно-снисходительное: ничего, мол, вы не понимаете — совершенно напрасный пыл! Вероятно, ему был известен автор или, по крайней мере, он догадывался, откуда несутся эти жестокие упреки, ругательные эпитеты. На мой вопрос, чем и как он думает отвечать, Азеф, вытянув губы трубочкой, произнес с несколько раздражительными нотами в голосе: «Что же и кому отвечать?» Мне показалось тогда странным и непостижимым такое равнодушие, когда его определенно и персонально обвиняли в продаже партии. Еще можно было понять обвинение в предательстве партии, но в продаже — это было выше всякого моего понимания.

    «Они воображают, — все тем же тоном и помедлив немного, продолжал Азеф, --будто одна партия в состоянии сделать революцию, добиться чего-нибудь существенного одними исключительно своими силами. Наша партия, да и никакая из существующих в данное время в России, не так сильна, чтобы без союза, без общих усилий могла свалить могучую организацию самодержавного правительства. Все эти кричащие люди, якобы дорожащие так честью партии, меньше всего надежны в смысле твердости воззрений. Через пять, много десять лет они будут самыми исполнительными и надежными чиновниками, людьми 20 числа, лучшей опорой нашего деспотического строя. Я мало или почти вовсе не считаюсь с этими крикунами, еще меньше дорожу мнением таких революционеров».

    III
    ПАРИЖ. — Е. АЗЕФ
    [править]

    Хорошо не помню, в Новый ли год на балу или же после, когда Азеф заходил ко мне на квартиру, узнавши о моем желании побывать в Париже, он настоятельно рекомендовал мне поехать туда с одним молодым эмигрантом, вполне своим человеком. Для большей безопасности и возможности наилучше ориентироваться в непривычных, чуждых условиях жизни, он настойчиво советовал на первое время остановиться у его жены и потом при ее содействии подыскать комнату в каком-нибудь небольшом пансионе. В назначенный день мой спутник явился совсем готовым, с двумя билетами на проезд до Парижа. Солидный и приятный спутник оказался моим земляком, писателем, поэтом и чудесным товарищем.

    Очень рано утром, едва брызнули первые лучи солнца, мы уже сходили с поезда на перроне парижского Лионского вокзала. Город еще еле пробуждался. Огромнейшие фуры, везомые крупными лошадьми, с грохотом катились среди туманной предрассветной мглы, и эта неясная утренняя туманность делала все предметы значительнее; точно в кинематографе выдвигались из мглистого воздуха головы животных в преувеличенном размере и затем мгновенно исчезали из поля зрения.

    Мы зашли в первый невзрачный кабачок или ресторанчик, около вокзала, чтобы выпить там чашку кофе и немного отогреться. Хозяин тотчас же заметил нашу национальность и принес кучу русских газет, среди которых первое место занимало «Новое время».

    При любезном внимании Любови Григорьевны, жены Азефа, мне удалось было устроиться во французском пансионе, весьма приятном и недорогом.

    Само собою понятно, как было все в высокой степени интересно в этом суетном и нервном мировом городе. Целыми днями мы бродили по разным уголкам, плясам, музеям и садам, богатым историческими памятниками великих событий прошлого. Мы представляли собой того лесного человека, которому неудержимо хочется все ощупать, до всего дотронуться, и часто широко и пугливо открывались наши глаза от неожиданного зрелища поражающей бешеной жизни. В конце экскурсий к нам присоединилась прелестная барышня, по происхождению русская, по воспитанию вполне француженка. Она весело и охотно водила нас по самым интересным, ей отлично знакомым, частям города, останавливая наше внимание на самом значительном, важном, исторически замечательном. Однажды, насмотревшись до переутомления на изумительные богатства Парижа, мы зашли отдохнуть на квартиру жены Азефа. У нее мы застали компанию молодых людей, обсуждавших вопрос о возвращении в ближайшие дни на родину, в Россию. Квартира была тесная, маленькая, гости все сгрудились в крохотной гостиной, около небольшого круглого стола, тут же у противоположной стены сидел одиноко Азеф. Он никакого участия не принимал в разговоре, а как-то особенно пытливо вслушивался не в то, о чем говорилось, а кто говорил и как говорил. Насколько помнится, речь свелась потом на новейшую литературу, на Пшибышевского, Арцыбашева и других писателей того же направления. Азеф был ярым противником новой литературы, ее последователей и восторженных поклонников «живого слова». Как бы вызывая его на откровенный разговор, один из говоривших резко и определенно поносил «заплесневелую», всем опротивевшую старую канитель, скучную и никому теперь не нужную, какую по привычке тянут «оставшиеся старички». Так же выразительно в то время проводилась эта же мысль и новыми певцами. Из сидевших кое-кто вызывающе смотрел на Азефа, но он до самого конца не обмолвился ни одним словом.

    Многие считали этого ловкого предателя необычайным честолюбцем, адски самолюбивым чудовищем, с душой, всеми дьяволами наполненной, хотевшим совместить в своих руках всю власть, все могущество, быть наибольшим и тут и там, никого не щадя, никого не любя. Быть может, историки, отодвинутые дальше от современности, правильнее понимают мотивы каждого деятеля, каждого политического работника, но нам, вместе работавшим с Азефом, кажется не без основания, что самым сильным дьяволом в его душе была подлая его трусость, ну и… корысть. Первая, конечно, играла крупнейшую, преимущественную роль, — ведь ни одна страсть не доводит до той степени падения, как трусость. «Начнет, как Бог, а кончит, как свинья», — сказал наш поэт об одном из персонажей своего произведения.

    История предателей, ренегатов ярко иллюстрирует примерами, до какой степени это подлое чувство помрачает разум человека, доводя его до чудовищного падения и низости.

    Один штрих, одно мимолетно замеченное обстоятельство часто помогает правильнее и лучше понять побуждения человека, чем продолжительные, теоретические разговоры и споры. Таким случаем, пожалуй, является следующее обстоятельство.

    По какому-то неотложному делу я однажды зашла на квартиру жены Азефа. Толкнувшись в первую комнату, не найдя там никого, я заглянула в полуоткрытую дверь второй комнаты, рассчитывая там встретить хозяйку. Мелькнувшая перед глазами картина заставила быстро попятиться назад, и в этот краткий момент осталось слишком много запечатленным, памятью схваченным.

    На широчайшей кровати, полуодетый, лежал откуда-то вернувшийся Азеф, хотя день был еще даже не на исходе, с расхлыстанным воротом фуфайки. Все его горой лежавшее жирное тело тряслось, как зыбкое болото, а потное дряблое лицо с сильно бегавшими глазами, втянулось в плечи и выражало страх прибитой собаки с вверх поднятыми лапами.

    Такое большое, грузное существо дрожало, словно осиновый лист, как я поняла это впоследствии, только при мысли о необходимости скорой поездки в Россию. Это происходило после дела Плеве. Ситуация, им самим созданная, приводила все к большему падению, большей лжи, выпутаться из которой становилось все труднее. Предстоящая перспектива быть открытым делалась ему яснее, а предотвратить неизбежность труднее, невозможнее.

    Жена его тогдашнюю им проявленную подленькую слабость оправдывала тем, что он очень нервно расстроен. Между тем предстоит неотложная необходимость ехать в Россию. Если там его арестуют, то в тюрьме он не выдержит, сойдет с ума, он сам это чувствует, переживая даже здесь мучительное настроение. Он устал, утомлен, за ним гоняются постоянно, беспрерывно, поездка равносильна смертному приговору.

    — Его обязанность отойти от дел, — заметили мы ей на эти ламентации, — если вы не преувеличиваете действительности, вы должны хотя бы на время отстранить его от работ.

    Тогда думалось, что жена все представляет в несравненно большем размере, чем оно есть в действительности. Но виденная мною жалкая, чего-то молящая фигура, трусливо-пакостная, впоследствии объяснилась: он тогда умолял жену уехать с ним в Америку, бросить все, предвидя свое неминуемое разоблачение, свою гибель.

    Последующие встречи с Азефам ограничивались разговорами, исключительно до дела относящимися. В боевых работах он видел недостаточную последовательность, планомерность. Все силы Б. О., все внимание необходимо было сосредоточить на министрах вн. дел, снимать их одного за другим, не считаясь с характером деятельности занимавшего этот пост, ни с его личными качествами. Бить в этот пункт упорно, настойчиво, раз за разом, доколе не изменится существующее положение, ибо министр вн. дел ответствен за весь строй жизни страны, он поддерживает и охраняет этот строй в России. Об убийствах Азеф говорил как-то слишком упрощенно, как о самой простой, заурядной вещи. Раз кто-то рассказывал при нем о только что происшедшем случае с матросом, стрелявшим в девушку-пропагандистку среди моряков. По счастью, револьвер был игрушечный, серьезного поранения не причинил. Вся опасность заключалась в нелегальности девушки, если бы началось следствие, да могли пострадать хозяева квартиры, куда приходил матрос. Азеф, ни минуты не задумываясь, выпалил: «Убить сейчас же, немедленно матроса». Все присутствовавшие при этом, конечно, опротестовали скорое и жестокое решение Азефа.

    Хотелось бы уже кончить с этим гаденьким существом, и потому я уклоняюсь несколько вперед. В 1905 году, по освобождении из тюрьмы после «дарованных» свобод, кое у кого из сидевших по «делу 17-ти», арестованных 16—17 марта, шевелилось не вполне еще оформленное подозрение, что в выдаче этой группы участвовали лица, совсем близко стоявшие к центру. В обвинительном акте, врученном всем членам группы, весь материал, все данные для предания суду этих обвиняемых были построены на показаниях одних шпиков и филеров, и фамилии их всех были зафиксированы в конце показаний каждого из них. Но в том же ряде показаний значились два агента (тайных), фамилии которых вовсе не назывались, а между тем их показаниям придавалось особое значение. Сидевшими в Д. П. З. участниками этой группы за время производства следствие было получено с воли уведомление, уже вполне подтвержденное, об одном агенте — Татарове35, прибывшем из Иркутска, политическом ссыльном, работавшем в Иркутске среди с.-р.

    Но кто же другой? — настойчиво долбил вопрос каждого из нас. Ни один из сопроцессников не возбуждал самого отдаленного подозрения, ни в ком не могло быть сомнений. Военный суд, куда недели за две до 17 октября было направлено наше дело, нашел нужным за недостаточностью обвинительного материала прекратить дело по отношению большинства арестованных, кроме пяти, у которых при аресте были взяты взрывчатые вещества и, кажется, револьверы. Сами судьи выразились, что они не разбойники, чтобы судить и осуждать только на основании показаний филеров.

    Однако обвинительный акт был вручен каждому из причастных к делу Трепова. На другой день по выходе из тюрьмы, в самом конце октября, я столкнулась в столовой с Азефом. Он с большим интересом стал расспрашивать, в каком объеме нам было предъявлено обвинение и почему оставлены трое в тюрьме. — «Вот обвинительный акт», — сказала я ему, протягивая небольшого формата тетрадь. Он с особенной быстротой выхватил у меня акт, но когда через день мне хотелось получить его обратно, Азеф сказал, что обвинительный акт украден был кем-то в столовой, тогда же. Все эти странности после получили иной смысл, когда произошло полное раскрытие его преступной работы; тогда же было совестно копаться в подозрениях.

    Однако же вернусь за границу. Залпы 9 января, расстрелы народа, мирно шедшего к «батюшке царю», громом ударили по голове всей эмиграции и. всей русской учащейся молодежи за границей. Без преувеличения можно утверждать, что «Кровавое воскресенье» пронеслось призывным набатным зовом для всех организаций за рубежом. Всем чудилось, что Россия поднимается на ноги с преклоненных колен, что ее нужно поддержать вооруженной силой. Волной потекли на родину одни за другими, шумно и бодро торопились другие укладывать свои скудные пожитки, а тем часом, вслед за 9-м января, начались забастовки, разлившиеся быстро и охватившие всю Россию, разом перекинувшись в Сибирь и Польшу.

    11—12 января с паспортом, врученным мне вместе с маршрутом и многими поручениями к Б. О., возвращалась я на родину.

    IV
    СНОВА В РОССИИ
    [править]

    14-го рано утром наш поезд подошел к Венскому вокзалу в Варшаве. Когда он остановился у платформы, перед глазами пассажиров открылось странное и ошеломляющее зрелище: дебаркадер почти сплошь, все проходы, багажное отделение были заняты вооруженными солдатами, ни души публики, ни одного носильщика, никакого начальства — нигде. Выгрузивши свои вещи, мы растерянно искали кого-нибудь, кто снес бы вещи до извозчика или хотя бы в багажное отделение. Торопливо бегавшие мимо нас мелкие чиновники, чем-то перепуганные, решительно отмахивались от наших вопросов и приставаний, указывая рукой на другой путь: там начальство, там могут содействовать. Бросаем без присмотра вещи и направляемся туда, но солдаты берут ружья наперевес и преграждают нам путь. Трогательные речи, просьбы и, наконец, женские истерики смягчают суровость солдат и они позволяют идти к начальнику. Было видно издали, как чрезмерно трудно подступиться к нему. Окруженный крепкими стенами блестящих офицеров, он, как муха в тенетах, бросался во все стороны, намереваясь прорвать кольцо, его замкнувшее. Все кричали, чего-то требовали, лезли друг на друга с выпученными глазами, красные, потные, точно желали проглотить друг друга или по меньшей мере перервать горло кому-то, может быть, даже нам, так как объекта их свирепой злобы тут не находилось. Пассажирам оставалось самим своими средствами выходить из создавшегося тягостного положения. Часа через два, когда приехавшая публика мало-помалу отхлынула и вокзал опустел даже от солдат, ко мне, крадучись, подошел откуда-то вынырнувший очень бедно одетый мастеровой, обстоятельно и толково объяснивший, что в Варшаве идет грев — стачка, да такая, что среди улицы сбрасывают с извозчиков вместе с багажом, если такой дурак найдется, повезет кого. Он дал слово отнести вещи на другой вокзал, когда станет окончательно пусто здесь. Около часа дня он действительно пришел, и мы двинулись по безлюдным улицам. На Маршалковской в больших магазинах были разбиты вдребезги зеркальные стекла, и эти зияющие дыры и засыпанные осколками стекол тротуары ясно говорили о совсем недавней схватке старого с надвигавшимся молодым, новым, грозным и неведомым для сего времени. Свернув с Маршалковской в маленькую, узенькую улицу, мы заметили впереди нас группы рабочих, необыкновенно быстро пересекавших улицу и прятавшихся за углом от нагонявших их выстрелов. Дзинь, дзкнь, дзинь --трещит то тут, то там, потом выскакивает взвод обезумевших солдат, бросающихся за рабочими. Около улицы Злато навстречу двигался экипаж с жандармами по обеим сторонам, а все замыкалось конными жандармами с шашками наголо. Внутри экипажа виднелась сильно бледная голова с беспорядочно всклокоченными черными волосами. «Матка Боска, Матка Боска», — крестясь и шепча молитву, проходит старуха, напуганная этой дикой кавалькадой.

    Ждать поезда приходилось долго. Решаюсь отыскать свою старую, давнишнюю знакомую, — когда-то вместе шли по Сибири. Она давно вернулась с поселения и жила с семьей в Варшаве.

    Всюду накрепко заперты ворота, никого из незнакомых не пускают с улицы во двор.

    На мой стук в калитку показалось суровое лицо дворника, замотавшего было отрицательно головой и уже намеревавшегося перед носом захлопнуть форточку, но не по-русски заданный вопрос заставил его открыть калитку. Он сам проводил меня до двери квартиры знакомых и все время недоверчиво осматривал мою наружность.

    Повсюду разлилась забастовка. И вот тут, в доме знакомых, настроение приподнятое, несколько тревожное, разговор, само собою, сосредоточивается на движении. Через полчаса вбегает с улицы шумная ватага детей с раскрасневшимися щечками, с ярко поблескивающими глазками; возбужденные, они с завидным порывом радости, спеша и перебивая друг дружку, передают матери, как сняли одну, другую, потом еще одну школу, теперь идут снимать самую упорную. И они улетели, как мотыльки, весело, радостно, вслух обдумывая свой стратегический план подхода к упорным.

    На эту же квартиру пришел один П. П. С., муж сестры Ф. К., с просьбой передать в Москве членам партии настойчивое желание получить оттуда незамедлительный ответ, может ли партия П. П. С. рассчитывать на поддержку со стороны П. С.-Р., последует ли еще раз общее согласованное действие, или же на это сейчас рассчитывать невозможно и им следует немедленно приступить к ликвидации своего забастовочного движения? Забастовка у них шла прекрасно, чрезвычайно дружно, подъем охватил всех рабочих, всю промышленность и все горные округа.

    — Если со стороны русской революционной партии, со стороны рабочих последует первое выступление и косвенная поддержка нашему забастовочному движению, то мы постараемся задержать наш подъем на той высоте, на какую он поднялся сейчас, на самом высшем гребне волны, в противном случае нам необходимо, не истощая понапрасну сил, прекратить немедленно забастовку. Удержать или прекратить мы сможем в любой момент!

    Требовался ответ точный и ясный. Они предлагали и настаивали на приезде двух партийных представителей для выяснения общего положения, выработки сообща согласованных действий в дальнейшем.

    Таким образом, мой путь обозначился в Москву, да и зарубежники поручали скорей повидать Савинкова и передать ему настойчивое желание и просьбу стягивать все силы и средства на случай дальнейшей борьбы, начатой массовым выступлением 9 января. Не только заграничники, но и в Варшаве, и в самом Петербурге некоторые группы рассчитывали, что подъем рабочих не остановится на этом — возбуждение было заметно общее.

    Савинков, занятый своим делом {Подготовлялось убийство вел, кн. Сергея.}, московским, выслушав все поручения, наказы и просьбы, затруднялся их исполнением и находил наилучшим отвезти их питерцам («Павлу» (Швейцеру), работавшему там с вновь организованной группой террористов), как наиболее знакомым с польскими делами и располагавшим свободными силами.

    Выраженное лично Савинкову неудовольствие на его малую активность, малое внимание к уже совершившемуся тогда событию было принято им с должным вниманием, но он жаловался на трудность своего положения, на скудость, недостаточность средств и материалов.

    Он сам отлично понимал мизерность оказанной помощи на многочисленные обращения, но события развернулись так быстро, так неожиданно, что технические партийные организации не в состоянии были удовлетворить все эти требования, опять же в силу внезапности движения. Он жаловался на утомление, усталость. Выглядел он сильно изнемогшим, вымотанным. Работа в Москве с Сергеем шла не шибко удачно, и даже со слов его можно было заключить, что навряд ли она кончится быстро и успешно.

    Хотя «поэт», И. П. Каляев, был в это время в Москве, но нам с ним не удалось свидеться. Как когда-то в деле Плеве, он здесь наблюдал выезды Сергея, как когда-то на Фонтанке, он и теперь простаивал часами в холодные морозные вечера, бледный, задумчивый, настойчиво поджидая проезда наместника Москвы.

    Не больше двух-трех дней назад, по рассказам Савинкова, проехал через Москву Гапон36, отправленный им за границу, а в данное время им отправляется туда же другой участник народного шествия к царю, бок о бок стоявший с Талоном за все время работы и народного выступления, П. М. Рутенберг37. Торопливое утекание этих крупных деятелей за пределы казалось несколько… странноватым, ведь движение, начатое ими, вызвало движение из-за границы сюда, нарастание работников, умножение сил, но объяснялся отъезд тем, что им желательно было, особливо Гапону, ознакомиться и примкнуть к с.-р., обмозговать и построить совместные новые пути подхода к широким трудовым массам, дать новые зажигающие лозунги, вместо убитой окончательно и бесповоротно легенды и веры в царя.

    Рутенберг был уже не в первой поре молодости. Он казался серьезным и вдумчивым человеком. Он ярко передавал происшедшее и ознакомил со всеми бывшими перипетиями «Кровавого воскресенья», с подробностями расстрелов. Идея шествия ко дворцу появилась внезапно и овладела всеми массами. От мирной петиции надеялись быстро перейти к революционной борьбе.

    По приезде в Петербург прежде всего необходимо было повидаться с «Павлом», руководителем группы работников Б. О. Раньше ни разу мне не приходилось встречаться с этим суровым и крайне сдержанным революционером, о котором приходилось много и часто слышать от других. Имя его вызывало у говорившего какое-то выражение восторга и гордости, какое создается в семье к красивому ребенку или большого мужества брату.

    Павел занимал видное место среди организации. На квартире нашей в Питере (на Жуковской ул.) очень часто и подолгу велись беседы о нем. Его имя всегда сопровождалось каким-нибудь лестным отзывом, упоминанием характерного случая из его работы, рисующим эту молодую, очень смелую, ни перед чем не пасующую, спокойную фигуру. Он в ту пору был совсем молод, красив и не по летам солиден. Природа расщедрилась, наделив Павла и удивительным бесстрашием, никогда ему не изменявшим при самых опасных положениях, выдержанностью и характером точного, аккуратного работника. Эти редкие качества внушали к нему чувство почтительного удивления и нежной бережливости. При приготовлении снарядов для нападения на Плеве он должен был поселиться в нашей квартире на Жуковской, но почему-то предпочел всю работу выполнить в номерах гостиницы, при обстановке крайне рискованной. Накануне выхода он явился в Питер весь опаленный, с' обожженными руками, как рассказывал тогда, сильно волнуясь и восторгаясь, Егор Сазонов. У Павла при сушке гремучей ртути несколько раз происходили взрывы, причинявшие ему ожоги лица и рук, а однажды чуть не кончилось совсем скверно: только быстрая сообразительность спасла его от неминуемой смерти. — «Вот какой у нас Павел бесстрашный», — говорил Егор, горделиво поблескивая глазами. Встреча с Павлом произошла в кофейне. Красивая, английского типа наружность, чистое безусое лицо, ясные, синие, детской чистоты глаза молодили его лицо, а разлитая интеллигентность во всех чертах его наружности резко выделяла везде. Но в его движениях, словах, в манере передавать свою мысль, в обсуждении исполнения работы сразу чувствовался человек большой деловитости и характера. Твердая походка, твердое пожатие руки, спокойная, неторопливая речь, без многословия, глубокая обдуманность в мыслях старили его на много лет. Порывистость, так свойственная всему молодому, у него сдерживалась внешней холодностью и даже сухостью. Из немногих слов становилось ясным, что слабость, слюнтяйство он выносил с трудом. К новичкам-работникам отношения его были полны бережности и внимания, но пощады от него было трудно ждать. Как-то раз Павел довольно сурово порицал закисавших, безвольных, самих себя не познавших, причем заметил о Т. А. Леонтьевой38: «Вот удивительно хорошая девушка, даже редкое существо среди сейчас жаждущих работы. Не так давно я, изолировав ее от всех и всего, от общения с людьми, предложил ждать без указания срока, точно не определяя этот искус затворничества. Ни одно существо, даже мужчины спокойного темперамента, не выдерживают двух-трех недель без напоминания о себе, без жалоб на свое, разумеется, тяжелое, тоскливое положение. Леонтьева полгода так жила, ни разу не прося амнистии, не бунтуя против заточения, стоически выдержала свой искус. Она, по-видимому, из тех кремневых натур, которые легче ломаются, чем гнутся».

    По словам же других, сам Павел несравненно более суровую изоляцию выносил безропотно, без протеста, сидя, как сурок, за своей опасной и ответственной работой, требовавшей великого внимания и огромного напряжения нервов.

    В двух-трех свиданиях с Леопольдом-- так звали теперь Павла — переговорено было о самом существенном, переданы желания варшавян (кажется, в этом направлении ничего сделано не было!), причем выяснилось, что Леопольд слишком был занят расширением техники и подготовкой к новым ударам на правительственных лиц, в ряду которых в первую очередь стояли в. кн. Владимир39, Трепов, Дурново и Булыгин40. Оставалось выполнить еще одно, и последнее, поручение — Михаила Рафаиловича Гоца, который при прощании настойчиво советовал и горячо просил по приезде на родину побывать в Одессе, повидаться с вновь прибывшими из Сибири и ожидавшими указаний от ЦК, куда и к чему им приложить свои силы, свести этих опытных работников с организационными руководителями. С своей стороны и Леопольд поручал разыскать в Киеве Дору Бриллиант и сообщить ей его настойчивое желание ее приезда в Питер для какой-то спешной технической работы, ею за границей изученной. Случайно встретив ее через час по приезде в Киев на улице, я передала ей желание Леопольда. Мы вместе направились на вокзал. Она хотела побыть со мной до отхода поезда в Одессу, а днем позже сама направилась в Петербург.

    Мы долго не видались, и у нее кислоты душевной значительно прибавилось за этот срок. Она, по возвращении из-за границы, жила, сколько помнится, довольно долго без определенной работы, к которой тянулась всеми своими помыслами {Д. Бриллиант снаряжала бомбы для И. П. Каляева и др., а в Киеве была уже после 4 февраля 1905 г. (убийства в. кн. Сергея). Поэтому она не могла жаловаться на бездеятельное существование, а, вероятно, как и раньше, сетовала, что ее не берут в метальщицы. Она жаждала, спасая других, погибнуть первой.}. Откровенно и с горечью высказывала она свое возмущение праздным положением, тяготившим ее до боли; бездельное утомление требовало настойчиво выхода из создавшегося никчемного нелегального ее существования. Активная, действенная природа ее искала выхода из создавшегося принудительного заточения, и она строила рискованные планы самостоятельной работы, лишь бы не оставаться праздной в одиночестве. Категорически отклонять вполне понятное ее желание было на этот раз как-то больно, приходилось отвечать довольно-таки уклончиво и утешать ее тем, что Леопольд (Павел) зовет ее теперь на совсем определенную и ответственную работу, которая поглотит целиком ее всю, и безраздельно. И все же, садясь в вагон, я видела эти большие печальные глаза на матово-бледном лице тоскливо смотрящими вдаль, и вся маленькая хрупкая фигурка одиноко сжалась в суетящейся толпе.

    Возвращаясь из Одессы в Петербург и рассчитывая там осесть на продолжительный срок, хотелось иметь свое постоянное жилище, избавляющее от вечной заботы, тягостной зависимости от тысячи непредвиденных обстоятельств, от искания ночевок, отдыха после дневного утомления. Измучившись за день большими переходами, несколькими свиданиями в противоположных концах города, вечером, как бездомный бродяга, с тревожной болью обдумываешь, куда идти и где безбоязненно примут и пригреют всю уставшую, обессиленную? И совсем не редко, запоздавши из-за дальности, рискуешь остаться на улице в студеную зимнюю ночь. Многим доводилось переживать такое положение.

    Конечно, для нелегального кочевой образ существования был наиболее безопасен, да, к сожалению, он чересчур выматывает, нервирует: всегда на людях, среди незнакомых, к тому же порой боязливых. Одна бежавшая из тюрьмы с.-д. рассказывала мне бывший с ней случай: «Прихожу в знакомую семью. Вечерело, дома одна барыня. Она знала, что я нелегальная; я объясняю безвыходность моего положения, выражая категорическое намерение у них ночевать. Барыня заявляет столь же решительно свое желание, чтобы я ушла. Как вы полагаете, что я сделала? С твердым видом сажусь на кушетку и объявляю, что идти мне некуда и я ночы проведу у них. С хозяйкой начинается истерика, но и это меня мало убеждает: из-за дуры угодить опять в тюрьму! И до утра я остаюсь у нее!»

    19 февраля с Николаевского вокзала извозчик завез меня в прескверные номера на Малой Садовой, а с двадцатого, со дня прописки, как потом из обвинительного акта можно было понять, завертелось колесо, заработала охранка, началась слежка хотя и «тщательная», но вместе с тем поверхностная. Предательство последовало, очевидно, двустороннее — Татарова и Азефа. Татаров, сейчас же по возвращении из Иркутска осведомленный своим приятелем (Г. М. Фриденсоном)41 о всех и обо всем, торопился использовать доверенные ему ценные сведения. Данный еще за границей мне паспорт, рекомендованный Азефом как чистый, на самом деле имел весьма испорченную репутацию: он принадлежал умершей женщине, дочь которой сидела уже тогда в Петропавловской крепости по с.-д. делу. Очевидно, вид матери при обыске был взят у дочери жандармами и оттуда перешел к Азефу. Достаточно было прописать его, и обнаружение лица, пользовавшегося им, совершалось просто, без всякого труда. До поездки в Одессу, вернее, до прописки, ни свидания с Леопольдом, ни встречи с нашими извозчиками, ни ночевочные квартиры, ничто не было обнаружено.

    В номерном коридоре, по прописке на М. Садовой, под видом хозяина комнат неотлучно сидела «вполне независимая» подозрительная особа лакейского вида. Приписывая ее присутствие дурному тону номеров, я решила перебраться в более скромное и спокойное место. Это было на второй или третий день после взрыва в гостинице «Бристоль»42, когда я перебралась в Столярный переулок. Приблизительно за пять-шесть дней до переезда, на свидании с Н. С. Тютчевым, рассказав ему подробно номерную свою обстановку, я получила настойчивый совет немедленно покинуть эти номера. «Поселяйтесь в номерах в Столярном переулке, там свой управляющий, он предупредит заранее, если бы вздумали арестовать», — посоветовал Тютчев. В это время приехала из провинции Ф. Л. Кац, согласившаяся взять на себя обязанности квартирной хозяйки для редких, исключительных свиданий с членами Боевой организации и приезжающими. На встречи убивалась масса времени, а хорошей квартиры, безопасной вполне, в нашем распоряжении не было. Приехавшей Кац рекомендовали остановиться в тех же Столярных номерах, а через немного дней обнаружился там же и мой хороший знакомый — сибиряк, человек, правда, вполне легальный, не принадлежавший ни к какой из существующих партий, но сочувствовавший с.-р. Мы трое, сталкиваясь в номерах иногда на лестнице или около уборной, никогда не обнаруживали ничем своего знакомства, жили в приятном самообмане насчет своего вполне прочного, незаподозренного положения, хотя вскоре стали появляться кое-какие неуловимые и неосязаемые признаки, как тончайшие паучьи ткани… что-то липкое, смрадное. Отнестись внимательно ко всему неясному в окружающей обстановке не хватало досуга и достаточного спокойствия, да и жили мы там всего около двух недель, в конце которых все было разбито вдребезги. Но ненадолго вернусь еще назад.

    Успешно оконченное дело Плеве вызвало общий подъем, сразу принесший много новых работников, вошедших и желавших вступить в Боевую организацию. Эти мало известные искренние люди, девушки и юноши, в огромном строительстве будущего желали быть в лучшем случае простыми каменотесами для возведения свободного и нового царства, царства любви и братства. Они стремились по силе своих способностей ускорить выход на вольный, правдой и любовью обвеянный свет, сдвинуть общими дружными усилиями все давящую тяжелую Каменную глыбу, так долго и беспощадно приглушавшую все яркое в стране. Правительство, как желтая лихорадка или чума, опустошало сотни лет нашу скорчившуюся страну. При виде этого чудовищного людоедства, глумления над совестью, чье сердце не дрожало мстительной злобой на эту шайку убийц, законом и глупостью человеческой укрепленных?

    Казалось, еще небольшое усилие, еще удар, сильный, громовой, и народ проснется и выпрямится, как растение в лучах солнца.

    Вместе с вновь вошедшими в Боевую организацию оставались кое-кто из старых уцелевших работников, из них Петруха, «извозчик», как звали его ласково товарищи (Агапов), продолжал самозабвенно тянуть лямку извозчика. Он был еще молод, силен физически, смел и упрямо настойчив в принятой на себя обязанности. Не раз он замечал о ком-нибудь из своих соработников по одному делу: «Торопится окончанием, ждет не дождется конца, невеста ждет, сказывает. А на мой взгляд — какая у нас может быть невеста? Пустое он задумал».

    Коренастый, плотно сбитый, со смекалистым лицом крестьянина, добрыми голубыми глазами, с очень привязчивой душевной складкой, прямой и бесхитростный, Петруха не переносил смычковства, перебежек с одного поля на другое. Он как-то особенно болезненно переживал потерю старых друзей-братьев, спаянных верой и единой опасностью. Жил он, подобно всем нелегальным извозчикам того времени, тревожно, часто просил выйти на свидание в какое-нибудь указанное им место, Завидя издалека идущего к нему товарища, если кругом было безлюдье, Петруха оживлялся весь, широчайшая улыбка расплывалась по его доброму, милому лицу. В ряду других извозчиков он серьезничал, долго торговался. Потом мы ехали далеко куда-нибудь на окраину города, в пустынное место, он оборачивался ко мне и делился своими переживаниями, всеми сомнениями своими, наблюдениями, успехами, конфликтами с полицейскими, указанием чересчур «шпиковских» районов. «Вот тут, — говорил он, — как будто черт их тащил в решете, да и рассыпал в изобилии».

    Петр работал дольше других, но никогда не жаловался на действительно пакостную, прямо собачью жизнь, полную скверноты. Непостижимой тайной кажется, как могут жить люди в подобных смердящих извозчичьих квартирах много лет. Квартиры грязные, тесные, отложившие за много десятков лет на полу и стенах всю нечисть, вносимую ногами, одеждой и потными телами. Жилища эти неописуемы, их надо видеть, чтобы понять частые и справедливые жалобы извозчиков на свое скотское, воистину каторжное положение. Спя на голом полу вповалку, нераздетые, они вынуждены порой тут же просушивать мокрые принадлежности своего туалета. Ночные, находя дневных еще спящими, одолеваемые сном, усталостью, валятся без разбору на спящих, сгружая их, как поленья дров, толкая, давя. «Возвращаешься с одной думкой, одним желанием — застать дома порожнее место для спанья».

    Дневной поднимается, ночной торопится во всей своей сбруе втиснуться в освобожденную трещину. «Господь знает, как мы отдюживаем эдакую каторгу», — говорил один из обитателей подобной квартиры. Быть может, теперь жилища эти несколько изменились, но в наше время, по словам извозчиков, хозяйские помещения были все на одно лицо, все одного типа, качественно не различались. Для полноты этой «проклятущей жизни» надо прибавить еще неумолкаемый гомон, сутолочность, ругань раздраженных теснотой, ночные вставанья, чтобы задать корм лошадям, и другие прелести бытия.

    Совершенно в таких же условиях жили и наши извозчики, с прибавлением тревоги выдать себя невзначай высказанным мнением или поступком, не свойственным этой среде. У Петра под конец стало заметно, что силы крепкого парня падают. Несколько раз, проездивши с заряженными бомбами в экипаже, при любом толчке могшими взорваться, Петр возвращался неузнаваемым, с осунувшимся лицом, с глубоко запавшими глазами.

    Совсем накануне ареста он сказал: «Мы в кольце шпиков, нас, видимо, выследили, нужно как можно скорее кончать, или же я один со всем этим управлюсь». Арестованный 16 марта, он сидел в Петропавловской крепости и там сошел с ума, и в больнице св. Николая потухла эта молодая, хорошая, на редкость чистая жизнь {Настоящая фамилия «Агапова» — Дулебов 43, убивший уфимского губернатора Н. М. Богдановича 13 марта 1903 г. Умер в 1908 г. — Ред.}.

    При посредстве Леопольда тогда же произошло мое знакомство с Т. Леонтьевой, по внешности казавшейся очень изящной барышней, чрезвычайно сдержанной в проявлении своих чувств и скупой на разговоры, можно даже сказать — строго молчаливой. Даже ее красивая внешность замечалась не сразу, с первой встречи она не бросалась, не отпечатывалась резко в глазах. Среднего роста, стройная, что молодая белая березочка. яркая блондинка, с большим лбом и чистыми, детскими, незабудочными глазами. Узнавши ее хорошо, мало было сказать, что она хорошая девушка. Это был превосходный человек, полный внутреннего содержания и красоты, глубокая натура с основой правды и внутреннего энтузиазма.

    На другой день после ее ареста в газетах писали: «Вчера, при выходе из парикмахерской, арестована молодая, очень красивая женщина». Это писали про Т. Леонтьеву. С нею мы видались часто в саду, на улице, и каждый раз наши встречи определялись неотложной надобностью: то она сообщала нужное для Леопольда сведение или работающие ей поручали собрать необходимые сведения — поручения, ею всегда исполнявшиеся радостно и безукоризненно. Шла тогда подготовительная работа под руководительством и при непосредственном участии Леопольда. 1 марта решено было убить Владимира, Трепова, а если удастся — то одновременно и Дурново, и Булыгина, Определенно стало известно о выезде на первомартовскую панихиду этих особ в Петропавловскую крепость. На Троицком мосту, между прочим, становились два метальщика.

    V
    ВЗРЫВ В МЕБЛИРОВАННЫХ КОМНАТАХ «БРИСТОЛЬ»
    [править]

    Незадолго до 1 марта Леопольд пришел на свидание в Летний сад со мной и Тютчевым. Туда же пришла Леонтьева, взявшая от Леопольда к себе на хранение небольшой сверточек. Она скоро ушла. Мы, оставшись втроем, сидели в отдаленном углу сада, безлюдного в этот час. Погода стояла тихая, полная величавой торжественности, никем не нарушаемой. Медленно падали крупные пушистые хлопья снега, покрывая все вокруг и нас легчайшим тюлевым саваном. В этой безлюдной тишине, однако, чьи-то глаза уже зорко наблюдали за всей нашей компанией {По филерским наблюдениям за П. С. Ивановской и Н. С. Тютчевым видно, что это свидание не было ими прослежено. — Ред.}. Решенное на 1 марта выступление казалось нам несколько преждевременным, торопливым, недостаточно обслеженным, но Леопольд считал момент наиболее подходящим, сулившим несомненный успех, другой такой случай вряд ли представится. Его не волновали наши возражения, но и не раздражали ничуть; он оставался твердо спокоен, стоял на неизбежной необходимости использовать выезд в Петропавловскую крепость этих лиц, о чем он был предуведомлен раньше из самого достоверного источника. В решительном его тоне, в непререкаемых словах все же чуялось едва уловимое колебание, да и говорил он из сознания долга и печальной необходимости не затягивать дело. Наконец он поднялся уходить и еще раз повторил: «Успех несомненен! Это будут лучшие поминки первомартовцам!» Голос его задрожал, в нем послышалось что-то совсем новое, точно говорил не суровый Леопольд. Отойдя недалеко, он повернул назад к нам и, подойдя, опустился опять на лавочку: «Еще с вами немного побуду». Все примолкли. Промелькнули минуты; Леопольд снова поднялся и пригласил проводить его немного «вон до того поворота». На повороте аллеи к выходным воротам он в последний раз с особенно выразительной нежностью пожал нам руки, направляясь к выходу из сада. Мы долго следили за медленно удалявшимся товарищем. Он твердо шел к своей цели и к своему неизбежному концу. Тяжелое и беспокойное чувство поднималось, хотелось вернуть Леопольда, еще и еще пересмотреть, передумать жуткий и болезненный вопрос, ведь сегодня ночью он станет заряжать бомбы…

    26 февраля мы с Тютчевым поехали к литератору В. А. Мякотину44. Мы не успели зайти в комнату, как Мякотин тоже откуда-то вернулся к себе. Он стал передавать свежий, циркулировавший по городу слух про взрыв в каких-то номерах и разорванном при этом в мельчайшие куски человеке. Слух быстро разошелся, весь Петербург, оторвавшись от своих маленьких дел, занялся этим происшествием, собирая и перенося во все концы детальные подробности взрыва. Называли уже через час гостиницу «Бристоль» (там жил Леопольд!) и говорили, что в ней потревожены все заезжие гости, три номера разрушены, окна выбиты и т. д.

    В большом деле — что на войне. Всякое действие подчиняется выработанному определенному плану, и этот план в точности выполняется взявшими на себя обязанности, даже часто причины для второстепенных работников остаются скрытыми, неясными, одному руководителю известными, а этот руководитель так внезапно, так неожиданно выбыл из строя.

    Явилась значительная растерянность, неясность, как же и что же дальше?

    Чрезмерного внимания требует большое дело, в котором жизнь и судьба работников поставлена в зависимость от этого внимания, а часто за большим и крупным упускается частность — мелочь, и эти неважные недосмотры ведут порою к крупным последствиям, к катастрофическим провалам, к гибели и дела, и людей. Сделаны были совсем маленькие, самые незначительные упущения. Первое-- большая часть работников должна была быть снята со своих постов перед выступлением, второе — совмещение в одном лице и руководительства, и серьезного технического исполнителя — опасно.

    Но все эти соображения явились после, когда ошибки эти были уже позади. Впоследствии успокаивающим совесть и оправдывающим промахи обстоятельством явилась уверенность, что все же надо считать главной причиной дальнейшего нашего провала (16 марта) — появление в Петербурге Татарова, так неведомо для всей организации узнавшего работу ближайшей очереди и мой адрес {Татарову не было известно о готовившемся покушении на вел. кн. Владимира. Он догадался лишь о покушении на Трепова. Руководство Б. О. после смерти М. И. Швейцера перешло к Моисеенко 45. — Ред.}.

    В последние предарестные дни темной, подавляющей тучей над нами опустилась какая-то сила, обволакивающая паутина, и невидимый, смутно ощущаемый туман замыкал нас вокруг, а из всего этого выдвигались порой скользкие, неясные типы, про которых покойный Щедрин говорил: «Скажи, скажи, гадина, сколько тебе дадено». Образовалось тягостное окружение, вырваться из которого не представлялось возможности. Бросить все и всем кинуться врассыпную — мы не могли и не имели права.

    Накануне ареста Петр, с которым мы в привычном месте встретились, заметил, указывая на тротуар: «Садитесь скорее, едем за город! Видите — здесь сколько шпиков набралось».

    Он был сильно встревожен этим обстоятельством, предчувствуя недоброе. Он отверг предложение переменить место встреч, свиданий, этим мы нарушали дисциплину, подвергали возможности провала каждый день могшего приехать Савинкова или другого кого-либо из заграничников.

    В составе Боевой организации того времени были старые участники террористической работы, вернувшиеся из-за границы, и много новых: Леонтьева, Басов, Шиллеров, Трофимов, Подвицкий, Марков, Загородный, Барыков и др. За Владимиром, Треповым, Дурново, Муравьевым46 велись наблюдения с января. Вскоре Муравьев вышел в отставку, и с ним работа кончилась.

    Между тем каким-то самым неожиданным путем появился в Питере приехавший из Иркутска Н. Ю. Татаров. Это был испытанный работник в центральной иркутской организации с.-р. Н. Тютчев как-то в марте {Татаров приехдл в Петербург в начале марта 1905 г. — Ред.} сообщил мне о приезде Татарова и желании его повидаться со мною.

    — А для какой это надобности ему нужно? Не вижу никакой необходимости с ним встречаться, ведь он, надеюсь, к Боевой организации никакого отношения не имеет, — заметила я.

    Татаров в Сибири не пользовался общими симпатиями: И. Ф. Волошенко47, раза два встречавший его у Фриденсона в Иркутске, довольно отрицательно относился к нему. Конечно, мы в Сибири заочно все друг друга знали, а меня Татаров, кроме того, лично видел дважды в нелегальный приезд мой из Читы в Иркутск и отлично запомнил мою фамилию. Когда меня арестовали, то на следующий день в газетах была пропечатана полностью моя фамилия, хотя арестована я была с чужим документом. Кто мог сообщить? — спрашивала я себя. Из работавших вместе со мною молодых никто не знал моего прошлого, моей фамилии.

    11 января произошел арест Б. Маркова, нашего нового члена в Сестрорецке, повлекший за собою арест С. А. Басова, а с 25 на 26 февраля, ночью, произошел взрыв при заряжении снарядов для выступления против великого князя Владимира и других лиц. Удар этот для Боевой организации был страшный и непоправимый… Боевая организация осталась без кормчего, терялось единство действия, столькими жертвами приобретенное, терялась сплоченность.

    Но надо было ждать: каждый день ожидали возвращения уехавших за границу Савинкова, Азефа. Первый поехал туда всего на одну неделю, а взрыв в «Бристоле» и смерть Леопольда, казалось, должны были ускорить возвращение кого-нибудь из них…

    Естественно и просто все сношения с наблюдателями перешли главным образом к старым работникам.

    Вопрос о ликвидации, помнится, поднимался всеми, но большинство высказалось в том смысле, что сами мы его решить не можем, не имеем права снять с мест наблюдателей, так как, без сомнения, Савинков поспешит своим возвращением. К тому же многие настаивали на быстром окончании дел с выслеженными уже Дурново, Треповым и Булыгиным. Особенно горячо настаивал на этом Шиллеров. Было действительно жаль бросать доведенную до конца работу, а главное, не было полномочий на ликвидацию.

    Самую, пожалуй, большую дезорганизацию внесло то, что начал прибывать из разных мест народ, предлагавший, свои силы на активную борьбу. Приходилось иметь со всеми свидания, объясняться, давать советы. Откуда-то приехала целая группа (кажется, из Киева), следившая за Клейгельсом48. Один из них прямо требовал принять на работу каких-то мужчину и женщину. «Если не примете, то им хоть в петлю», — заявил он.

    — А кто же их приглашал сюда? Откуда пришли — туда пусть уходят! — довольно резко заметил Петруха.

    Сохранение всей организации стало трудной задачей.

    Татаров через Фриденсона знал мой адрес в Столярном переулке, с тем же Фриденсоном он приходил на свиданье к Новомейскому — сибиряку, не принадлежавшему к партии, о котором я уже упоминала. С ним Фриден-сон вел конспиративного характера разговоры в присутствии Татарова о доставке динамита партии.

    Новомейский, будучи инженером, мог довольно свободно получать динамит для золотых приисков. И это обстоятельство, участие в переговорах Татарова, обнаружилось по выходе нашем из тюрьмы.

    С 15 на 16 марта вечером, может быть, за полночь, к жившей в одном этаже со мной акушерке Ф. Л. Кац, намеревавшейся занять место хозяйки квартиры для свиданий, явилась незнакомая дама, торопливо передавшая ей, что по телефону получено Тютчевым предупреждение о «повальном заражении Столярных номеров». Когда приходившая вестница возвращалась от Ф. Л. Кац, сыщики хотели ее задержать и препроводить в охранку, но барыня была «в положении», и ей удалось убедить шпиков, что она забежала к первой попавшейся акушерке, почувствовав себя очень дурно. Шпики удовлетворились одним тщательным обыском и отпустили ее. Предупреждение это мне стало известно только на другой день, 16 марта. Оно для Боевой организации по запоздалости не имело никакого значения. Всюду уже появились и шныряли юркие типы и доносился запах охранки. Впрочем, при некотором даже шансе, я вряд ли бы могла тогда уйти, хотя слабую попытку сделала через силу (я была больна). Подойдя к черному ходу, которым иногда проходила во двор, я столкнулась с личностью в свитке, никогда раньше мною не замеченной, с развязными ухватками, внушительной наружности. Тип преградил мне дорогу и предупредительно заявил: «Тут нет выхода и к тому же-с темно». Других возможностей я не пыталась искать. Надвинулась такая слабость, полное равнодушие ко всему, какое бывает от чрезмерной усталости или серьезного заболевания. Целый день 16-го просто встать не было ни малейшей охоты.

    Горничная неотлучно сидела в моей комнате, объясняя свое усердие нежностью своего сердца к больным…