Записки годовалого ребёнка (Аверченко)

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Записки годовалого ребенка
автор Аркадий Тимофеевич Аверченко
Опубл.: 1918. Источник: Аверченко А. Т. Собрание сочинений: В 13 т. Т. 11. Салат из булавок. — М.: Изд-во "Дмитрий Сечин", 2015. — az.lib.ru • Впервые: Приазовский край, 1918, 25 ноября/8 декабря, № 204.


От автора

Недавно мне пришлось с большим трудом и затратами достать редкий манускрипт записок годовалого ребенка Мити Социалова, родившегося в Петрограде 25 октября 1917 года, т. е. немного больше года тому назад…

Может быть, кто-нибудь бестактно усомнится: как это, дескать, годовалый ребенок — и вдруг пишет записки? Не может быть этого.

В нормальном правовом государстве — пожалуй. Это бы и казалось диким.

Но темп жизни в Петрограде очень быстрый. Лихорадочный. Идет война. А, как известно, на войне месяц считается за год. Значит, нашему Мите уже можно считать не 12 месяцев, а 12 лет. А так как война идет на два фронта (с внешним и внутренним врагом), то эти 12 лет увеличиваются вдвое.

Таким образом: неужели двадцатичетырехлетний оболтус не может вести собственноручных записок?

Он и вел их. Правда, характер и тон этих записок несколько своеобразный, более того — странный и местами даже непонятный, но это объясняется опять-таки своеобразностью туземной жизни и необычностью условий туземного существования.

Вот эти записки:

*  *  *

С мамой делается что-то ненормальное: понесла форменную дичь. Взяла меня к себе на колени и начала рассказывать, что раньше был какой-то белый хлеб и она его как будто даже ела.

— Как же так может хлеб быть белый, — удивился я. — Выкрасили его известкой, что ли?

— Нет, Митя, просто белый. Не крашенный.

— А какого же цвета там щепочки и песок, которые внутри?

— Да, видишь ли… Там не было ни щепочек, ни песку…

— Тогда это, может быть, не хлеб? Не путаешь ли ты, старая?

Молчит. Только гладит меня по голове да плачет.

*  *  *

Вчера на именины получил игрушки: деревянного контрреволюционера на виселице, две игрушечных ручных бомбы и книжку «Жизнеописание первого социалиста Стеньки Разина», издание Пролеткульта…

Играл до вечера… Сначала восемь раз повесил контрреволюционера, потом бросил под сестренку бомбу.

От сестренки отлетела рука и лопнул глаз.

Гости много смялись.

*  *  *

Сегодня ходили с папой освобождать для нас квартиру, которую занимал какой-то саботажник.

Это делается так: берется «Маузер» и из него стреляется в хозяина. Квартира делается сразу свободная, только нужно вымыть пол.

Обстановка остается та же.

*  *  *

Мама опять рассказывала мне разные гадости.

— Я, говорит, когда была молодая, ела бычачье мясо!

Меня прямо затошнило:

— Да ведь противно!

— Нет, говорит. Котлеты даже очень вкусные.

— Брр! Как же можно кошку променять на быка?

Разоврется старуха — прямо удержу нет.

*  *  *

Сегодня истратил вторую бомбу под сестренку. Мама почему-то плакала, а папа ходит такой веселый:

— Бойкий, говорит, у меня сын будет. — Настоящий большевик. Весь в меня.

Завтра похороны.

*  *  *

По случаю годовщины основания социал-демократической партии у нас праздничный обед. Мама постаралась: на первое суп из матрацной набивки, на второе — крысы в мокричном соусе. На сладкое ели дедушку, у которого сахарная болезнь.

После обеда отец долго рассказывал о преимуществе социалистического строя и потом довольно ловко подстрелил из оконной форточки прохожего буржуя.

Содрали енотовую шубу для мамы.

*  *  *

Видел на старой вывеске какую-то странную букву.

Папа говорит: это — ять.

Не знаю. Первый раз в жизни увидел этакое.

Как смешно жили в старину.

*  *  *

Заметил совершенно определенно, что мама любит приврать:

— В мое время, говорит, печки топили дровами.

— Какими еще дровами?

— А вот, говорит, в лесу рубили деревья, распиливали на куски и топили.

— А рояли как же? Разве роялями не топили?

— Нет, говорит. Это только теперь.

Если мама не врет, то странно и хлопотливо жили люди в старину: ведь рояль под боком, а за дровами нужно ехать куда-то к черту на кулички.

*  *  *

Сегодня папа стрелял в меня из нагана за то, что я объел с оконных стекол замазку.

Не попал, старый. Руки уже трясутся.

— Все равно, говорит, — ночью прирежу.

Вопрос еще — кто кого.

*  *  *

Прекратили электричество. Сделалось темно, а папа читал какое-то социалистическое издание. Он рассердился и послал меня поджечь дом на противоположной стороне улицы.

Было светло и весело. Бревном случайно придавило нашего преподавателя марксизма в пролеткультской школе. Завтра не пойду на занятия.

*  *  *

Сегодня латыши по ошибке расстреляли папу.

Кругом все смеялись, но я заметил, что мама не совсем довольна.

— Отчего, говорит, год тому назад этой ошибки не сделали?! Тогда бы мой первый муж был жив.

Странная она. Никакого социализма — всё старина да старина!

*  *  *

Семья наша постепенно уменьшается. Вчера захожу к маме, а она висит.

Что же мне делать, сиротинушке?! Снял с нее ботинки — совсем еще крепкие, треснул чугунным бюстом Карла Маркса по голове тетку — чтобы не ревела на весь дом — и ушел, куда глаза глядят.

Пойду на юг.

*  *  *

Итак, я в Ростове.

Какой-то дикий город: а улице ни одной дохлой лошади, едят вместо кошек и крыс — отвратительную говядину из быка с ужасным белым хлебом, а на тротуарах — ни одного выстрела.

Издохнуть можно со скуки.

Махну-ка я к Петлюре. Там, кажется, есть кто-то из наших.

*  *  *

На этом месте записки странного малютки обрываются.