История упадка и разрушения Римской империи (Гиббон; Неведомский)/Глава LXII

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

История упадка и разрушения Римской империи — Часть VII. Глава LXII
автор Эдвард Гиббон, пер. Василий Николаевич Неведомский
Язык оригинала: английский. Название в оригинале: The History of the Decline and Fall of the Roman Empire. — Опубл.: 1776—1788, перевод: 1883—1886. Источник: Гиббон Э. История упадка и разрушения Римской империи: издание Джоржа Белля 1877 года / [соч.] Эдуарда Гиббона; с примечаниями Гизо, Венка, Шрейтера, Гуго и др.; перевел с английскаго В. Н. Неведомский. - Москва: издание К. Т. Солдатенкова: Тип. В. Ф. Рихтер, 1883-1886. - 23 см. Ч. 7. - 1886. - [2], XII, 511, CXXI, [2] с.; dlib.rsl.ru


Глава LXII[править]

Греческие императоры, царствовавшие в Никее и в Константинополе. — Возвышение и царствование Михаила Палеолога. — Его притворный союз с папой и с римской церковью. — Враждебные замыслы Карла Анжуйского. — Восстание в Сицилии. — Война каталонцев в Азии и в Греции. — Перевороты в Афинах и теперешнее положение этого города. 1204 _ 1456 г.г.

Утрата Константинополя на минуту возвратила грекам энергию. Принцы и знать были вынуждены покинуть свои дворцы, чтоб взяться за оружие, и обломки разваливавшейся империи попали в руки самых энергичных или самых ловких кандидатов. В длинных и бесцветных византийских летописях не легко найти такие две личности, которые могли бы стоять наряду с Феодором Ласкарисом и с Иоанном Дукой Ватацесом, снова водрузившими и поддержавшими римское знамя в Никее, в Вифинии. Различие в их личных достоинствах удачно соответствовало различию их положений. В начале своей деятельности спасшийся бегством Ласкарис владычествовал только над тремя городами и имел под своим начальством только две тысячи солдат; его царствование было эпохой самоотверженной неутомимой борьбы, вызванной отчаянием; во всех военных предприятиях он рисковал и своею жизнью, и своей короной, а живших на берегах Геллеспонта и Меандра его врагов поражала удивлением быстрота его движений и покоряла его отвага. В течение его победоносного восемнадцатилетнего царствования Никейское княжество расширилось до размеров целой империи. Владычество его преемника и зятя Ватацеса было утверждено на более прочном фундаменте, имело более широкую цель и располагало более обильными ресурсами, и, как по своим природным наклонностям, так и из личных интересов, Ватацес заранее взвешивал риск каждого предприятия, выжидал благоприятную минуту и обеспечивал успех своих честолюбивых замыслов. Описывая упадок Латинской империи, я вкратце упоминал о расширении владычества греков и о постепенных успехах того осмотрительного завоевателя, который в свое тридцатитрехлетнее царствование вырвал провинции из рук местных и иноземных узурпаторов и наконец окружил со всех сторон столицу — этот безлистный и высохший пень, готовый пасть под первым ударом топора. Но его внутреннее мирное управление еще более достойно упоминания и похвалы. Общественные бедствия того времени уменьшили и народонаселение, и средства существования; уже не было ни побудительных причин, ни средств для занятия земледелием, и самые плодородные поля оставались невозделанными или незаселенными. Часть этих свободных земель была возделана по распоряжению императора и в его личную пользу; под его управлением и бдительным надзором доходы стали превосходить то, что могло бы добыть искусство частных фермеров; императорские домены сделались садом и житницей Азии, и император создал обильный источник богатств, не разоряя своего народа. Сообразно свойствам почвы его поля или засевались хлебом, или отводились под виноградники; его пастбища были покрыты лошадьми и волами, овцами и свиньями, и когда Ватацес подарил императрице корону, украшенную бриллиантами и жемчугом, он с улыбкой на устах сообщил ей, что эти драгоценные украшения добыты продажей яиц от его бесчисленных домашних птиц. Доходы с его поместий шли на содержание дворца и госпиталей, на поддержание его личного достоинства и на благотворительность. Влияние его примера было еще более полезно, чем увеличение его доходов; земледелию были возвращены и прежняя безопасность, и прежний почет, а знать научилась извлекать из своих поместий верный и независимый доход, вместо того чтоб обирать народ или (что почти то же самое) вымаливать придворные должности для прикрытия своей нищеты. Излишек зернового хлеба и скота охотно покупали турки, с которыми Ватацес старался поддерживать тесную и искреннюю дружбу; но он не поощрял ввоза иностранных товаров — дорогих восточных шелковых материй и изящных произведений итальянских мануфактур. «Природные требования и нужды, — говорил он, — должны быть удовлетворены; но моды могут возникать и исчезать по воле монарха»; а его поучения и личный пример поддерживали простоту нравов и хозяйственную деятельность. Воспитание юношества и распространение научных познаний были самыми серьезными предметами его забот; он основательно утверждал — не касаясь вопроса о первенстве, — что в человеческом обществе самые важные личности — принц и философ. Его первой женой была дочь Феодора Ласкариса Ирина, славившаяся гораздо более своими личными достоинствами и свойственными ее полу кроткими добродетелями, чем своим происхождением от Ангелов и Комнинов, кровь которых текла в ее жилах, передавая ее мужу наследственные права на империю. После ее смерти Ватацес был помолвлен с незаконнорожденной дочерью императора Фридриха Второго, Анной или Констанцией; но так как его невеста еще была слишком молода для вступления в брак, то он завел любовную связь с находившейся в ее свите итальянкой и по свойственной влюбленным слабости окружил свою любовницу почестями законной императрицы, хотя и не дал ей соответствующего титула. Монахи порицали это увлечение как гнусный грех, за который он будет осужден на вечные мучения, а их суровые угрозы лишь обнаруживали терпеливость царственного любовника. Наш философский век может извинить этому монарху только одну порочную склонность, которая выкупалась множеством добродетелей, а приговор его соотечественников над его слабостями, точно так же как и над более бурными страстями Ласкариса, смягчался признательностью к этим двум новым основателям империи. Рабы, жившие, под владычеством латинов и не знавшие ни законов, ни внутреннего спокойствия, завидовали счастью своих соотечественников, снова приобретших свою национальную свободу, а Ватацес сумел внушить всем грекам убеждение, что они должны, ради своего собственного интереса, поступать в число его подданных.

Нравственный упадок сильно заметен при переходе от Ватацеса к его сыну Феодору — от основателя империи, поддерживавшего ее на своих плечах, к наследнику, наслаждавшемуся блеском своего величия. Однако в характере Феодора не было недостатка в энергии; он был воспитан в отцовской школе, в занятиях войной и охотой; он еще не пытался завладеть Константинополем, но в течение своего непродолжительного трехлетнего царствования три раза проникал во главе своих армий внутрь Болгарии. Его добродетели были запятнаны раздражительностью и недоверчивостью; первый из этих недостатков может быть приписан непривычке к какому-либо контролю, а второй мог натурально возникнуть из неясного и неправильного взгляда на нравственную испорченность человеческого рода. Во время одного похода в Болгарию он спросил у своих главных министров совета по какому-то политическому вопросу, и греческий логофет Георгий Акрополит осмелился оскорбить его выражением своего самостоятельного и искреннего убеждения. Император обнажил до половины свой палаш, но сдержал свою ярость для того, чтоб подвергнуть Акрополита более позорному наказанию, несмотря на то что Акрополит принадлежал к числу высших должностных лиц в империи, ему было приказано сойти с коня в присутствии императора и армии; с него сорвали одежду, и двое гвардейцев или палачей, разложив его на земле, били его палками так долго и так сильно, что, когда Феодор приказал им остановиться, у великого логофета едва достало силы, чтоб встать на ноги и дотащиться до своей палатки. После нескольких дней, проведенных взаперти, Акрополит получил от императора безусловное приказание занять прежнее место в совете, и до такой степени заглохли у греков чувства чести и стыда, что сам пострадавший рассказал нам о своем позоре. Жестокосердие императора усилилось от мучительной болезни, от преждевременного приближения смерти и от подозрения, что он был жертвою яда и магии. Его родственники и приближенные платили за каждый взрыв его гнева жизнью или состоянием, утратой зрения или какого-нибудь члена тела, и сын Ватацеса заслужил перед смертью от своих подданных или, по меньшей мере от своих придворных, название тирана. Одна матрона из рода Палеологов прогневила его тем, что отказалась выдать свою красавицу-дочь за низкого плебея, которого рекомендовал император из прихоти. Без всякого внимания к ее происхождению и летам ее посадили по шею в мешок вместе с кошками, а этих кошек кололи острыми иглами для того, чтоб они сильнее царапали несчастную пленницу. Перед смертью император выразил желание миловать и быть помилованным; его основательно тревожила будущность его сына и преемника Иоанна, которому было только восемь лет и потому предстояло переживать опасную эпоху продолжительного несовершеннолетия. Император возложил опекунские обязанности на святость Патриарха Арсения и на мужество высшего дворцового служителя Георгия Музалона, столько же любимого своим монархом, сколько ненавидимого народом. Вследствие частых сношений с латинами в греческой империи мало помалу вошли в употребление наследственные титулы и привилегии; а потому знатные семьи были оскорблены возвышением недостойного фаворита, влиянию которого они приписывали ошибки и бедствия прошлого царствования. На первом совете, собравшемся после смерти императора, Музалон произнес с высокого трона тщательно обработанную речь, в которой защищал свое поведение и свои намерения; его скромность была награждена единодушными выражениями уважения и преданности, а самые закоренелые из его врагов всех громче приветствовали в его лице защитника и спасителя римлян. Восьми дней оказалось достаточно для того, чтоб подготовить успех заговора. На девятый деньсовершалось торжественное погребение умершего монарха в соборной церкви азиатского города Магнезии, лежащего на берегах Герма, у подножия горы Сипила, — то есть в том самом городе, где он испустил дух. Священные обряды были прерваны восстанием гвардейцев; Музалон был умерщвлен вместе со своими братьями и со своими приверженцами у подножия алтаря, а в товарищи к отсутствовавшему Патриарху был назначен самый выдающийся по рождению и по личным достоинствам греческий аристократ Михаил Палеолог.

Из тех, кто гордится своими предками, большинство должно довольствоваться местною или домашнею славой, и только очень немногие осмеливаются вносить свои семейные воспоминания в публичные летописи своего отечества. Еще в половине одиннадцатого столетия знатный род Палеологов занимал важное и видное место в византийской истории; храбрый Георгий Палеолог был тот, кто возвел на престол родоначальника Комнинов, а его родственники или потомки не переставали при каждом новом поколении командовать армиями и руководить государственными делами. Императорское семейство не считало для себя унижением родственные с ними связи, и если бы строго соблюдался закон о престолонаследии в пользу женщин, супруга Феодора Ласкариса должна бы была уступить свои права своей старшей сестре, матери того Михаила Палеолога, который впоследствии возвысил свой род до императорского престола. Знатность происхождения возвеличивалась в его лице достоинствами полководца и государственного мужа; в своей ранней молодости он был возведен в звание коннетабля, или начальника французских наемников; его личные ежедневные расходы никогда не превышали трех золотых монет; но его честолюбие делало его и жадным, и щедрым, а подаркам, которые он раздавал, придавала особую ценность приветливость его обхождения. Привязанность, которую он внушил солдатам и народу, возбуждала зависть при дворе, и Михаил три раза избежал опасностей, в которые был вовлечен своей собственной неосмотрительностью или неосмотрительностью своих друзей.

I. В царствование Справедливости и Ватацеса возник между двумя офицерами спор: один из них обвинял другого в отстаивании наследственных прав Палеологов. Согласно с новой юриспруденцией латинов спор был разрешен поединком; обвиняемый был побежден, но он не переставал настоятельно утверждать, что виновен был он один и что он выражал свое опрометчивое или преступное мнение без одобрения или без ведома своего патрона. Тем не менее невинность коннетабля возбуждала сильные подозрения; недоброжелатели не переставали преследовать его своими наветами, а хитрый царедворец архиепископ филадельфийский убедил его подчиниться суду Божию и вынести испытание огнем. За три дня до испытания на руку обвиняемого надели мешок, который запечатали царской печатью, и он должен был три раза пронести раскаленный докрасна железный шар от алтаря до балюстрады святилища, не прибегая ни к каким уверткам и не подвергаясь никаким физическим повреждениям. Чтоб уклониться от этого опасного испытания, Палеолог прибегнул к остроумной шутливости. "Я воин, — сказал он, — и не боюсь вступить в борьбу с моими обвинителями с оружием в руках; но я — мирянин и грешник, не одаренный способностью творить чудеса. Ваше благочестие, святой епископ, достойно небесного заступничества, и я готов принять из ваших рук раскаленный шар, который будет служить поручительством за мою невинность". Архиепископ смутился, император улыбнулся — и оправдание или помилование Михаила было упрочено новыми наградами, с одной стороны, и новыми заслугами, с другой.
II. Состоя в следующее царствование в звании никейского губернатора, Михаил был втайне извещен, что отсутствующий император питал к нему недоверие и что ему придется поплатиться или жизнью, или зрением. Вместо того чтобы дожидаться возвращения Феодора и его приговора, коннетабль бежал с несколькими приверженцами из города за пределы империи, и хотя дорогой его ограбили степные турки, он нашел при дворе султана гостеприимное убежище. В своем неловком положении изгнанника Михаил сумел согласовать долг признательности с долгом патриотической преданности: он обнажал свой меч для борьбы с татарами, предостерегал от опасностей стоявшие на римской границе гарнизоны и содействовал своим влиянием заключению мирного договора, в который было включено условие о его помиловании и возвращении в отечество.
III. В то время как Михаил охранял западные провинции от царствовавшего в Эпире деспота, он снова возбудил при дворе подозрения и подвергся осуждению, и такова была его верноподданническая преданность или слабость, что он подчинился приказанию заковать его в цепи и вести пешком из Дураццо в Никею на расстоянии шестисот миль. Вежливость посланца, на которого было возложено это поручение, облегчила его несчастное положение; болезнь императора рассеяла его опасения, а то, что Феодор поручил ему перед смертью своего сына, послужило доказательством и невинности Палеолога, и его влияния.

Но его невинность была так сильно оскорблена, а его влияние было так велико, что уже ничто не могло сдерживать этого даровитого подданного на открывшемся для его честолюбия поприще. На совете, собравшемся после смерти Феодора, он прежде всех принес присягу в верности Музалону и прежде всех ее нарушил, а вел он себя с такой ловкостью, что пожал плоды происшедшей через несколько дней после того резни, не навлекши на себя не только никаких обвинений в этом преступлении, но даже никаких упреков. При выборе регента он взвешивал личные интересы и страсти кандидатов, отклонял их зависть и ненависть от самого себя, направляя ее на их соперников, и доводил их всех до сознания, что после их притязаний самыми основательными были притязания Палеолога. На время продолжительного несовершеннолетия монарха он принял или присвоил себе правительственную власть с титулом великого герцога; Патриарх пользовался почетом, но не имел никакого влияния, а мятежную аристократию он подкупал или сдерживал преобладающим влиянием своего гения. Плоды бережливости Ватацеса были положены на хранение в укрепленном замке на берегах Герма под надзором верных варангов; коннетабль удержал за собою высшее начальство над иноземными войсками или умел подчинять их своему влиянию; он употребил гвардейцев на то, чтоб овладеть сокровищем, а сокровище употребил на то, чтоб подкупить гвардейцев, и какое бы он ни делал неправильное употребление из общественных сумм, его характер не допускал подозрений в личном корыстолюбии. Он старался и сам, и через своих эмиссаров распространять между подданными всех классов убеждение, что их собственное благосостояние будет увеличиваться соразмерно с прочностью его власти. Он облегчил податное бремя — этот постоянный повод для народных жалоб — и воспретил как испытания огнем, так и судебные поединки. Эти варварские учреждения уже были отменены или утратили свою обязательную силу и во Франции, и в Англии, а обращение к приговору меча было оскорбительно как для здравого смысла народа образованного, так и для нравов народа невоинственного. Ветераны были признательны за то, что средства существования были обеспечены для их жен и детей; священники и философы хвалили пылкое рвение, с которым Палеолог поддерживал религию и ученые занятия; а его неопределенное обещание награждать заслуги каждый применял к своим собственным надеждам. Сознававший влияние духовенства, Михаил с успехом старался снискать расположение этого могущественного сословия. Он нашел удобный для этого случай в дорого стоившей поездке духовенства из Никеи в Магнезию; самых влиятельных прелатов соблазнила щедрость, которую он выказывал во время своих ночных визитов, а неподкупный Патриарх был польщен почетом, который ему оказывал его новый коллега, ведя по городу за узду его мула и отодвигая на почтительное расстояние докучливую народную толпу. Не отказываясь от прав своего царского происхождения, Палеолог поощрял свободное обсуждение выгод, доставляемых наследственной монархией, а его приверженцы спрашивали наглым тоном победителей, какой бедный вверит свое здоровье искусству наследственного доктора и какой торговец вверит управление своим кораблем искусству наследственного кормчего? Ввиду юности императора и неизбежных при несовершеннолетии монарха опасностей требовалось назначение достигшего зрелых лет и опытного регента — требовалось назначение такого соправителя, который стоял бы выше зависти своих сверстников и был бы облечен титулом и правами царского достоинства. Великий герцог согласился опекать и воспитывать Феодорова сына для пользы юного принца и его народа, не ища никаких выгод ни для самого себя, ни для своего семейства; но он с нетерпением ожидал той счастливой минуты, когда он передаст в более надежные руки императора управление его наследственным достоянием и когда сам станет в неизвестности наслаждаться жизнью частного человека. Сначала ему были даны титул и прерогативы деспота, дававшие ему право носить пурпуровую мантию и занимать второе место в империи. Впоследствии было условлено, что Иоанн и Михаил будут провозглашены соимператорами и будут подняты на щит, но что первенство будет предоставлено более высокому происхождению первого из них. Два царственных соправителя поклялись во взаимной дружбе, а на случай, если бы между ними произошел разрыв, подданные поклялись восстать против зачинщика ссоры; это было двусмысленное выражение, которое легко могло сделаться источником раздоров и междоусобиц. Палеолог казался довольным, но в день коронования в Никейском соборе его ревностные приверженцы стали горячо отстаивать его права на первенство и по летам, и по заслугам. Этот неуместный спорный вопрос был устранен тем, что коронование Иоанна Ласкариса было отложено до более удобной минуты, и юный император фигурировал в свите своего опекуна с легкой короной на голове, а императорскую корону получил из рук Патриарха один Михаил. Арсений не без крайней неохоты перестал отстаивать интересы своего питомца; но варанги размахивали своими боевыми секирами; от напуганного юноши вынудили знак одобрения, а иные стали громко утверждать, что жизнь ребенка не должна долее служить препятствием для благосостояния целого народа. Признательный Палеолог щедро осыпал своих приверженцев почестями и должностями. В среде своего собственного семейства он возвел одного из своих родственников в звание деспота и двоих — в звание севастократоров; Алексею Стратегопулу он пожаловал титул цезаря, а этот старый полководец отплатил за оказанное ему отличие тем, что возвратил греческому императору Константинополь.

На втором году царствования Михаила, в то время как для него служили резиденцией дворец и сады Нимфея подле Смирны пришло в ночную пору первое известие об удивительном событии, о котором ему сообщила его сестра Евлогия осторожно его разбудив. Вестник был человек никому не известный или незнатный; он не привез никаких писем от победоносного Цезаря, а после поражения Ватацеса и после недавней неудачи, постигшей самого Палеолога, трудно было поверить, чтоб столицей мог овладеть врасплох отряд из восьмисот солдат. Подозрительного посланца задержали, объявив ему, что, если сообщенное им известие окажется вымышленным, он будет наказан смертью, а если оно окажется верным, он получит щедрую награду; двор колебался в течение нескольких часов между надеждой и страхом, пока не прибыли от Алексея посланцы, которые подтвердили известие и привезли с собой победные трофеи — меч и скипетр, полусапожки и шапку, брошенные узурпатором Балдуином во время торопливого бегства. Немедленно были созваны епископы, сенаторы и представители знати, и никогда еще никакое известие не было принято с более искренней и всеобщей радостью. В тщательно обдуманной речи новый константинопольский монарх выразил свою радость по случаю счастья, выпавшего на его долю и на долю всей нации. «Было время, — сказал он, — давно прошедшее время, когда Римская империя простиралась от Адриатического моря до берегов Тигра и до границ Эфиопии. После утраты провинций в то бедственное время даже нашу столицу вырвали из наших рук западные варвары. После того как счастье нам совершенно изменило, оно снова возвратилось к нам; но это было счастье беглецов и изгнанников, и когда нас спрашивали, где находится отечество римлян, мы, краснея, указывали на страны этого мира и на небесные пространства. Теперь божеское Провидение возвратило нам город Константина — этот священный центр религии и империи; наше мужество и наша предприимчивость могут сделать из этого важного приобретения залог и предвестие будущих побед». Нетерпение монарха и народа было так сильно, что Михаил совершил свой торжественный въезд в Константинополь через двадцать дней после изгнания латинов. Перед ним растворились Золотые ворота; благочестивый завоеватель сошел с коня, и перед ним несли чудотворную икону Марии Путеводительницы, будто Святая Дева сама вела его в храм своего Сына — в Софийский собор. Но когда стихли первые порывы благочестия и гордости, он с горестью заметил, что его столица была безлюдна и в развалинах. Дворец был в копоти и в грязи, и повсюду были видны следы грубой невоздержанности франков; целые улицы были уничтожены огнем или обратились в развалины от ветхости построек; и со священных, и с несвященных зданий были сняты все украшения, и, как будто предчувствовавшие свое скорое изгнание из Константинополя, латины ограничивали свою предприимчивость тем, что все грабили и разоряли. Торговля прекратилась под гнетом анархии и материальных лишений, а народонаселение уменьшилось вместе с обеднением города. Греческий монарх прежде всего позаботился о возвращении знатным семействам дворцов, составлявших собственность их предков, а когда-то принадлежавшие этим предкам дома или земли из-под домов были возвращены тем семьям, которые могли предъявить законные доказательства своих наследственных прав. Но старинные роды большей частью пресеклись или вымерли, и оставшаяся без владельцев собственность перешла в руки монарха. Чтоб снова населить Константинополь, Михаил стал привлекать туда своими щедрыми пособиями провинциальных жителей, и храбрые добровольцы переселились в столицу, которая была им обязана своим освобождением. Французские бароны и знатные французские семьи удалились вместе со своим императором; но терпеливая толпа незнатных латинов привязалась к стране и была равнодушна к перемене властителей. Вместо того чтоб выгонять пизанцев, венецианцев и генуэзцев из их факторий, благоразумный завоеватель принял от них верноподданическую присягу, стал поощрять их предприимчивость, подтвердил их привилегии и дозволил им жить под юрисдикцией их собственных должностных лиц. Пизанцы и венецианцы остались на жительство в тех же городских кварталах, где прежде жили; но генуэзцы приобрели своими заслугами право на признательность греков и вместе с тем возбуждали в них своим могуществом зависть. Их независимая колония была первоначально поселена в приморском порте Гераклее, во Фракии. Их скоро отозвали оттуда и предоставили им в исключительное владение предместье Галату; это был выгодный пост, на котором оживилась их торговля и с которого они стали оскорблять величие Византийской империи.

Взятие Константинополя было отпраздновано как начало новой эры для империи; завоеватель по праву сильного один повторил в Софийском соборе обряд своего коронования, а титул и высокое положение его питомца и законного государя Иоанна Ласкариса были мало помалу преданы забвению. Но права царственного юноши еще были живы в памяти народа и он уже приближался к той поре возмужалости, когда пробуждается честолюбие. Палеолог побоялся или посовестился марать свои руки в крови невинного юноши; но тревожное положение узурпатора и родственника побудило его обеспечить за собою престол посредством одного из тех недоконченных преступлений, с которыми так освоились новейшие греки. Потеря зрения делала нового принца неспособным к какой-либо деятельности; но вместо того чтоб безжалостно выколоть ему глаза, у него уничтожили зрительный нерв ослепительным блеском докрасна раскаленного металла, и Иоанн Ласкарис был отправлен в один из отдаленных замков, где провел много лет в одиночестве и в забвении. Такое хладнокровное и обдуманное преступление, по-видимому, несовместимо с раскаянием; но если бы Михаил и мог расчитывать на небесное милосердие, он не был недоступен для упреков и для мщения со стороны тех, кто был возмущен его жесткосердием, и, запуганный его жестокостью, раболепный двор или одобрял его поступок, или хранил молчание; но духовенство имело право говорить от имени их общего невидимого властителя, а во главе его святых легионов стоял прелат, который по своему характеру был недоступен ни для каких соблазнов, внушаемых надеждой или страхом. После непродолжительного отречения от своего звания Арсений согласился снова вступить на духовный константинопольский престол и руководить восстановлением церкви. Хитрость Палеолога долго вводила в заблуждение благочестивую наивность прелата, который надеялся, что своей терпеливостью и покорностью смягчит узурпатора и оградит личную безопасность юного принца. Когда Арсений узнал, как бесчеловечно поступили с этим принцем, он обнажил духовный меч и на этот раз суеверие стало на стороне человеколюбия и справедливости. На собрании епископов, воодушевившихся его примером и рвением, Патриарх отлучил императора от церкви, хотя из предосторожности не переставал произносить имя Михаила в публичных молитвах. Восточные епископы не усвоили опасных принципов древнего Рима и не подкрепляли своих духовных кар низложением монархов и освобождением народов от верноподданической присяги. Но тот христианин, который был отлучен от Бога и от церкви, делался предметом общего отвращения, а среди буйного и фанатического столичного населения это отвращение могло вызвать покушение на жизнь императора или могло возбудить народное восстание. Палеолог понял опасность своего положения, сознался в своей вине и стал молить своего судью о помиловании; но что было сделано, было непоправимо; плодами преступления император уже воспользовался, а самая строгая эпитимия, о наложении которой он молил Патриарха, могла бы возвысить преступника до репутации святого. Неумолимый Патриарх не указал никаких средств для искупления и не дал никакой надежды на помилование, а только объявил, что за такое великое преступление велико должно быть и наказание. «Не полагаете ли вы, — сказал Михаил, — что я должен отречься от престола?» При этих словах он подал Патриарху свой императорский меч как будто с готовностью отказаться от него. Арсений торопливо протянул руку к этому символу верховной власти, но, когда он заметил, что император вовсе не расположен купить свое помилование такой дорогой ценой, он с негодованием удалился в свою келью, оставив перед дверью преклонившего колена и проливавшего слезы императора.

Созданные этим отлучением от церкви опасности и скандал не прекращались в течение более трех лет, пока время и раскаяние преступника не смягчили народного негодования и пока высшее духовенство не стало осуждать Арсения за непреклонность, столь несогласную с тем беспредельным милосердием, которому поучает Евангелие. Император стал с коварством намекать на то, что, если к нему по-прежнему не будут снисходительны в его собственных владениях, он постарается найти более снисходительного судью в римском первосвященнике; но было гораздо более удобно и гораздо более целесообразно найти или создать такого судью в начальнике византийской церкви. Имя Арсения приплели к каким-то неясным слухам об открытии заговора между недовольными; в его возведении на патриаршеский престол и в его управлении нашли какие-то неправильности, которые нельзя было оставлять безнаказанными; собрание епископов постановило приговор о его низложении, и он был отправлен под военным конвоем на один из маленьких островов Пропонтиды. Перед своим отправлением в ссылку он внезапно потребовал, чтобы была сделана строгая проверка церковных сокровищ; он хвастался тем, что все его богатство, состоявшее из трех золотых монет, было приобретено переписыванием псалмов, ни на минуту не отрекался от свободы своих убеждений и до последнего издыхания отказывал в помиловании, которого просил царственный преступник. После некоторых колебаний на византийский патриаршеский престол был возведен адрианопольский епископ Григорий; но его авторитет оказался недостаточным для отпущения императорских грехов, и это важное дело было возложено на пользовавшегося общим уважением монаха Иосифа. Это назидательное зрелище было устроено в присутствии сената и народа; после шестилетнего отлучения от церкви смиренный кающийся был снова принят в общество верующих, а человеколюбие было удовлетворено тем, что император обязался в доказательство своего раскаяния мягче обходиться с содержавшимся в заключении Ласкарисом. Но мужество Арсения перешло к той могущественной партии недовольных, которая образовалась из монахов и лиц духовного звания и которая упорно придерживалась раскола в течение более сорока восьми лет. Михаил и его сын относились к убеждениям этих недовольных с осторожностью и с уважением, и примирение с последователями Арсения сделалось предметом серьезных забот и для церкви, и для государства. Со свойственной фанатикам самоуверенностью они предложили доказать основательность своих убеждений посредством совершения чуда, и когда две бумаги с изложением их собственных мнений и мнений их противников были брошены в пылавшую жаровню, они ожидали, что пламя пощадит католическую истину. Увы! обе бумаги были уничтожены неразборчивым пламенем, а это неожиданное обстоятельство, восстановив согласие на один день, продлило ссору, не прекращавшуюся при жизни целого поколения. Окончательный мирный договор засвидетельствовал победу последователей Арсения; духовенство воздержалось в течение сорока дней от исполнения церковных обязанностей; на мирян была наложена легкая эпитимия; тело Арсения было положено в святилище, а монарху и народу были отпущены грехи их отцов от имени усопшего святого.

Для преступления, совершенного Палеологом, служило мотивом или, по меньшей мере, предлогом желание обеспечить будущность его семейства, и он поспешил упрочить наследственную передачу верховной власти, разделив ее внешние отличия со своим старшим сыном. Андроник, впоследствии прозванный Старшим, был провозглашен и коронован римским императором на пятнадцатом году от рождения и постоянно носил этот титул с самого начала своего продолжительного и бесславного царствования — в течение первых девяти лет как соправитель своего отца, а в течение остальных пятидесяти как его преемник. Даже Михаил был бы признан более его достойным престола, если бы умер частным человеком, а нападки его светских и духовных врагов оставляли ему немного времени для забот о его собственной славе и о счастьи его подданных. Он отнял у франков некоторые из лучших островов архипелага — Лесбос, Хиос и Родос; его брату Константину было поручено высшее военное командование в Малвазии и Спарте, и греки снова завладели восточной частью Морей от Аргоса и Наполи до мыса Тенар. Патриарх громко порицал это пролитие христианской крови и с наглостью прерывал военные предприятия императоров выражениями своих опасений и сомнений; но в то время как эти завоевания совершались на Западе, страны, лежащие по ту сторону Геллеспонта, были оставлены беззащитными на произвол турок, а опустошения, которым они подверглись, оправдали предсмертное предсказание одного сенатора, что возвращение в Константинополь будет гибелью для Азии. Победы Михаила были одержаны его генералами; его меч ржавел во дворце, а в своих сделках с папой и с королем Неа-польским император запятнал свою политическую ловкость жестокосердием и обманом.

I. Ватикан был самым натуральным убежищем для свергнутого с престола латинского императора, и папа Урбан Четвертый, выказывавший сострадание к несчастьям Балдуина, по-видимому, намеревался вступиться за его права. Он приказал проповедовать Крестовый поход против греческих еретиков, обещая полное отпущение грехов; он отлучил от церкви союзников и приверженцев этих еретиков, просил Людовика Девятого вступиться за его родственника и потребовал десятой доли церковных доходов Франции и Англии для покрытия расходов этой священной войны. Хитрый Михаил, внимательно наблюдавший за подымавшейся с Запада бурей, старался приостановить или ослабить неприязненные действия папы путем отправки смиренных посольств и почтительных писем; при этом он намекал на то, что заключение мира послужит подготовкой для примирения двух церквей и для подчинения восточной церкви папскому верховенству. Римское правительство не поддалось на такой грубый обман, и Михаилу отвечали, что сыновнее раскаяние должно предшествовать отцовскому помилованию и что только одна вера (какое двусмысленное слово) могла служить основой для дружбы и для союза. После разных отсрочек и отговорок приближение опасности и настойчивость Григория Десятого принудили Михаила вступить в более серьезные переговоры; он стал ссылаться на пример великого Ватацеса, а греческое духовенство, понимавшее намерения своего государя, не встревожилось от первых шагов к примирению и к изъявлению покорности. Но когда Михаил стал торопиться с заключением договора, оно решительно объявило, что латины были еретики, хотя и не по имени, но на самом деле, и что оно чувствует отвращение к этим иноземцам как к самой гнусной и самой презренной части человеческого рода. Императору пришлось подкупать и застращивать самых популярных епископов и склонять их поодиночке на свою сторону, ссылаясь то на христианское милосердие, то на общественную пользу. Тексты отцов церкви и военные силы франков были взвешены на весах теологии и политики, и самые умеренные из членов духовенства были доведены до сознания, что можно было, не одобряя прибавки к никейскому символу веры, согласовать противоположные учения об исхождении св. Духа от Отца через Сына и об исхождении св. Духа от Отца и Сына и объяснить их в одном и том же правильном и католическом смысле. Учение о верховенстве папы было не так трудно понять, но было не легко ему подчиниться; впрочем, Михаил доказывал своим монахам и епископам, что они могут признавать римского епископа лишь по имени первым из Патриархов и что, живя в большом от него отдалении, могут охранять свободу восточной церкви от вредных последствий права апелляции. Он заявил, что скорее пожертвует своей жизнью и своим престолом, чем откажется от малейшей доли православных верований или национальной независимости, и это заявление было скреплено золотою буллой.

Патриарх Иосиф удалился в монастырь с целью выждать заключение договора и, смотря по тому, каковы будут его последствия, или отказаться от патриаршеского престола, или снова вступить на него; документы, свидетельствовавшие о примирении и покорности, были подписаны императором, его сыном Андроником, тридцатью пятью архиепископами и митрополитами и членами местных соборов, а чтоб увеличить список епископств, в него внесли немало таких епархий, которые утратили свое существование под игом неверующих. Посольство, состоявшее из самых надежных министров и прелатов, отправилось в Италию с драгоценными украшениями и редкими благовониями для алтаря св. Петра и с тайным приказанием быть беспредельно уступчивыми. Папа Григорий Десятый принял послов на Лионском соборе во главе пятисот епископов. Он со слезами на глазах обнял своих долго заблуждавшихся и наконец раскаявшихся детей, принял присягу от послов, отрекшихся от ереси от имени обоих императоров, украсил прелатов перстнями и митрами, пропел по-гречески и по-латыни никейский символ веры с присовокуплением слова filioque и выразил свою радость по поводу того, что именно в его царствование совершилось объединение церквей восточной и западной. Для довершения этого благочестивого дела папские нунции были немедленно отправлены вслед за возвращавшимися домой византийскими депутатами, а данные им инструкции доказали, что политика Ватикана не могла довольствоваться пустым верховным титулом. Им было предписано предварительно ближе ознакомиться с характером монарха и народа и затем отпустить грехи тем членам еретического духовенства, которые подпишут клятвенное обещание отречься от своих заблуждений и впредь быть послушными; им было приказано ввести во всех церквах настоящий символ веры, подготовить прием для кардинала-легата, который будет облечен всеми полномочиями, соответствующими его званию, и объяснить императору, какие мирские выгоды он может извлечь из того, что будет пользоваться покровительством римского первосвященника.

Но они не нашли ни одного друга среди нации, произносившей с отвращением слова «Рим» и «уния». Правда, Патриарх Иосиф был устранен; его место было занято ученым и умеренным Векком, а император, руководствуясь прежними соображениями, все еще придерживался своих прежних публичных заявлений. Но в интимных беседах Палеолог делал вид, будто сожалеет о высокомерии латинов и порицает их нововведения, а между тем как он унижал себя этим двойным лицемерием, он поощрял и наказывал сопротивление своих подданных. Совокупное решение нового и древнего Рима подвергло упорных еретиков отлучению от церкви; меч Михаила приводил в исполнение наложенные церковью наказания, а когда нельзя было достигнуть цели путем убеждений, император прибегал к аргументам иного рода: к тюремному заключению и ссылке, к бичеванию и изувечению — этим пробным камням трусости и мужества, как выразился один историк. В Этолии, Эпире и Фессалии еще царствовали два греческих принца с титулом деспотов; они подчинились верховенству Константинополя, но не захотели подчиниться узам римского первосвященника и успешно поддерживали свой отказ с оружием в руках. Спасшиеся бегством монахи и епископы собрались под их покровительством на собор и отплатили своим противникам тем же, что сами от них получили, — объявили их еретиками с присовокуплением оскорбительного названия вероотступников; владетель Трапезунда согласился принять императорский титул, на который уже утратил свое право Михаил, и даже жившие в Негропонте, Фивах, Афинах и Морее латины, позабыв заслугу новообращенных, стали явно или тайно помогать врагам Палеолога. Его любимые генералы, принадлежавшие по рождению к числу его родственников, мало помалу покинули его или отказались от участия в таком деле, в котором усматривали святотатство. Его сестра Евлогия, одна из его племянниц и две двоюродные сестры стали составлять против него заговор; другая из его племянниц, королева Болгарская Мария вступила, с целью его низвергнуть, в переговоры с египетским султаном, а их измена выдавалась общественным мнением за самую высшую из добродетелей. Когда папские нунции стали настаивать на довершении начатого дела, Палеолог откровенно рассказал им все, что сделал для них, и все, что из-за них вытерпел. Он доказал им, что преступные сектанты обоего пола и всякого звания были лишены почетных отличий, состояния и свободы, и показал им список конфискаций и наказаний, которым подверглись многие из самых близких к императору и самых достойных его милостивого расположения людей. Их повели в тюрьму и показали им четырех принцев царской крови, сидевших закованными в цепи в четырех углах комнаты и потрясавших своими оковами от скорби и ярости. Двое из этих заключенных впоследствии освободились из тюрьмы; одному из них дала свободу покорность, а другому — смерть; но их двое товарищей были наказаны за свое упорство лишением зрения, и даже те греки, которые менее всех противились соединению двух церквей, оплакивали эту ужасную и не предвещавшую ничего доброго жестокость. Кто преследует людей за их религиозные верования, тот должен ожидать, что гонимые будут его ненавидеть; но он может находить некоторое утешение в свидетельстве своей совести, в одобрении со стороны своих приверженцев, а иногда и в успехе своего предприятия. Напротив того, лицемерие Михаила, руководствовавшегося одними политическими расчетами, должно было внушать ему ненависть к самому себе, презрение к его приверженцам, уважение и зависть к мятежникам, которые ненавидели и презирали его. Между тем как его насилия внушали жителям Константинополя отвращение, в Риме его укоряли в мешкотности и не доверяли его искренности; наконец папа Мартин Четвертый исключил греческого императора из лона той самой церкви, в которую этот император старался ввести своих еретических подданных. Лишь только тиран кончил жизнь, единство двух церквей было уничтожено и отвергнуто по единодушному желанию всех греков; в церквах был совершен обряд очищения; люди, подвергнутые эпитимии, снова вступили в лоно церкви, а сын Михаила Андроник, оплакав прегрешения и заблуждения своей юности, из благочестия отказал трупу своего отца в приличном для монарха и для христианина погребении.

II. В эпоху бедственного положения латинов константинопольские городские стены и башни пришли в упадок; они были восстановлены и укреплены Михаилом, который сложил там обильные запасы зернового хлеба и соленой провизии из опасения, что ему скоро придется выдерживать осаду против западных монархов. Между этими монархами самым опасным соседом был владетель обеих Сицилий; но пока эти страны находились во власти незаконного сына Фридриха Второго, Манфреда, его монархия была скорее оплотом, чем угрозой для Восточной империи. Хотя узурпатор был храбр и предприимчив, ему было достаточно забот об охране его престола; папы один вслед за другим отлучали его от церкви и тем побудили его отказаться от защиты общих латинских интересов, а те армии, которые могли бы осадить Константинополь, были задержаны Крестовым походом, предпринятым против внутреннего врага римского правительства. Корона обеих Сицилий должна была служить наградой тому, кто отомстит за папу; она досталась брату св. Людовика, герцогу Анжуйскому и Прованскому Карлу, который стоял во время этой священной экспедиции во главе французского рыцарства. Так как Манфред был нелюбим своими христианскими подданными, то он набрал армию между сарацинскими колонистами, которые были поселены его отцом в Апулии, и этой отвратительной мерой объясняется недоверие христианского героя, отвергавшего всякие условия примирения. «Передайте от меня султану Нокеры, — сказал Карл, — что нашими судьями будут Бог и меч и что или он отправит меня в рай, или я отправлю его в ад». Две армии вступили в бой, и хотя мне неизвестно, какая участь постигла Манфреда в том мире, мне известно, что в здешнем мире он лишился в кровопролитной битве при Беневенте своих приверженцев, своего королевства и жизни. Неаполь и Сицилия были немедленно заселены воинственной расой французских дворян, а их честолюбивый вождь задумал завоевание Африки, Греции и Палестины. Особые соображения могли направить его предприимчивость прежде всего на Византийскую империю, а не полагавшийся на свои собственные силы Палеолог неоднократно сдерживал честолюбие Карла тем, что взывал к человеколюбию св. Людовика, который еще не утратил своего влияния на ум своего свирепого брата. Внимание этого брата было на короткое время занято внутренними делами вследствие вторжения последнего представителя швабского императорского дома Конрадина; но этот юноша не устоял в неравной борьбе, а его публичная казнь на эшафоте доказала соперникам Карла, что они должны дрожать как за свои владения, так и за свою жизнь. Последний Крестовый поход св. Людовика на берега Африки еще раз отсрочил опасность, которая угрожала византийскому императору. И личные интересы, и чувство долга побудили короля Неапольского содействовать успеху этого предприятия и своими войсками и своим личным присутствием. Смерть св. Людовика избавила его от докучливых наставлений добродетельного цензора; владетель Туниса признал себя данником и вассалом Сицилийского королевства, и уже ничто не мешало самым отважным из французских рыцарей предпринять под начальством Карла поход на греческую империю. Договор и брачный союз связали интересы Карла с интересами дома Куртенэ; его дочь Беатриса была помолвлена за сына и наследника императора Балдуина, Филиппа; на содержание Филиппа была назначена пенсия в шестьсот унций золота, а его великодушный отец заранее распределил между своими союзниками восточные царства и провинции, ограничив владения самого императора только Константинополем и его окрестностями на протяжении одного дня пути. В эту опасную минуту Палеолог поспешил подписаться под символом веры и прибегнуть к покровительству римского первосвященника, который в этом случае с успехом принял на себя и разыграл роль ангела мира и общего отца всех христиан. По его требованию меч Карла остался прикованным к своим ножнам, и греческие послы видели в папской прихожей, как Карл, глубоко оскорбленный отказом одобрить и благословить его предприятие, грыз в порыве ярости зубами свой скипетр из слоновой кости. Он, по-видимому, с уважением подчинялся бескорыстному посредничеству Григория Десятого; но Карла мало помалу оттолкнули высокомерие и пристрастие Николая Третьего, и привязанность этого папы к его родственникам из дома Орсини отняла у церкви самого ревностного из ее приверженцев. Союз, составленный против греков латинским императором Филиппом, королем обеих Сицилий, и Венецианской республикой, созрел до того, что было решено приступить к делу, а избрание на папский престол французского уроженца Мартина Четвертого скрепило союз между зачинщиками предприятия. Филипп дал союзу свое имя, Мартин снабдил его буллой об отлучении от церкви, венецианцы доставили ему эскадру из сорока галер, а грозные военные силы Карла состояли из сорока графов, десяти тысяч рыцарей, многочисленного отряда пехоты и флота, в котором насчитывалось более трехсот кораблей и транспортных судов. Был назначен отдаленный срок, в который эти грозные военные силы должны были собраться в порт Бриндизи; но еще прежде истечения этого срока отряд из трехсот рыцарей вторгся в Албанию и осадил крепость Белград. Его поражение могло на минуту польстить тщеславию константинопольского двора, но более прозорливый Михаил, не полагавшийся на свои военные силы, возложил свою надежду на успех заговора — на тайную работу крысы, которая переедала тетиву у лука сицилийского тирана.

В числе живших в изгнании приверженцев швабского дома находился Иоанн Прокида, у которого был отнят небольшой остров того же имени, принадлежавший ему в Неаполитанском заливе. Он происходил из благородного семейства, но получил образование ученого и, во избежание нищеты, в то время как жил в изгнании, стал на практике заниматься медициной, которую изучил в Салернской школе. Ему уже нечего было терять, кроме жизни, а презрение к жизни — главное качество в мятежнике. Прокида был одарен искусством вести переговоры, придавать убедительность своим доводам и скрывать свои тайные побуждения, а в своих различных сделках с правительствами и с частными людьми он умел внушать им убеждение, что заботится только об их интересах. Новые владения Карла терпели финансовые и военные угнетения всякого рода, жизнь и состояние его итальянских подданных приносились в жертву величию их повелителя и бесчинству его приверженцев. Ненависть неаполитанцев сдерживалась его присутствием; но более слабое управление его наместников внушало сицилийцам и презрение, и отвращение; своим красноречием Прокида расшевелил в этих островитянах стремление к свободе и внушил каждому из баронов убеждение, что их собственные интересы требуют их участия в общем предприятии. В надежде на помощь иноземцев он посетил дворы греческого императора и короля Арагонского Петра, владевшего приморскими странами Валенсией и Каталонией. Честолюбивому Петру была предложена корона, на которую ему давали законное право его брак с сестрой Манфреда и предсмертная воля Конрадина, который бросил с эшафота кольцо своему наследнику и отмстителю. Палеолога было не трудно склонить к тому, чтоб он отвлек своего врага от внешней войны при помощи внутреннего восстания, и греческая субсидия из двадцати пяти тысяч унций золота была с выгодой употреблена на вооружение каталонского флота, который отплыл под священным знаменем с притворною целью напасть на живших в Африке арабов. Неутомимый миссионер восстания, переодевшись монахом или нищим, поспешил из Константинополя в Рим и из Сицилии в Сарагосу; враг Карла папа Николай скрепил договор своей собственной печатью, а своей дарственной записью он передал ленные поместья св. Петра из владения дома Анжуйского во владение дома Арагонского. Несмотря на то что заговор был широко распространен и что в нем участвовало огромное число людей, он хранился в непроницаемой тайне в течение более двух лет, и каждый из заговорщиков усваивал заявление Петра, что он отрежет свою левую руку, если она узнает о намерениях его правой руки. Мина была подведена глубоко и искусно, но едва ли можно с уверенностью решить, что было причиной происшедшего в Палермо взрыва — случайность или заранее обдуманный умысел.

Накануне Светлого Воскресенья, в то время как процессия из безоружных граждан направлялась к одной из загородных церквей, французский солдат грубо оскорбил одну девушку из благородного семейства. За свою попытку изнасиловать женщину виновник был немедленно наказан смертью, и хотя войскам сначала удалось разогнать народную толпу, многочисленность и ярость этой толпы в конце концов одержали верх; заговорщики воспользовались этим благоприятным случаем; пламя восстания разлилось по всему острову, и восемь тысяч французов лишились жизни во время безразборной резни, которой было дано название Сицилийских вечерень. Во всех городах были вывешены знамена свободы и церкви; мятежники воодушевлялись личным присутствием или мужеством Прокиды, а отплывший от африканских берегов в Палермо Петр Арагонский был приветствован жителями как король и спаситель острова. Карл был поражен удивлением и растерялся, когда узнал о восстании народа, над которым он так долго безнаказанно тиранствовал, а в первом порыве скорби и благочестия он, как рассказывают, воскликнул: «О Боже! если ты захотел унизить меня, то по меньшей мере низводи меня с вершины величия не вдруг, а мало помалу!» Его флот и его армия, уже собравшиеся в итальянских портах, были торопливо отозваны от участия войне с греками, а городу Мессине пришлось, по его географическому положению, прежде всех других выдержать первые взрывы его мстительности. Местные жители не были в состоянии сопротивляться и не могли ожидать помощи извне; поэтому они изъявили готовность раскаяться и покориться, если им будет дана всеобщая амнистия и если им будут возвращены их прежние привилегии. Но в монархе снова заговорило прежнее высокомерие, и папский легат, несмотря на самые горячие настояния, ничего не мог от него добиться кроме обещания, что он помилует всех тех, кто не попадет в список восьмисот мятежников, участь которых будет предоставлена на произвол государя. Отчаяние вдохнуло в мессинцев новое мужество; на помощь к ним пришел Петр Арагонский, а недостаток съестных припасов и страх, который внушала морякам эпоха равноденствия, побудили его соперника удалиться к берегам Калабрии. В то же время знаменитый каталонский адмирал Рожер де Лория очистил канал от неприятельских судов во главе своей непобедимой эскадры; французский флот, состоявший не столько из галер, сколько из транспортных судов, был сожжен или уничтожен, а это событие, обеспечив независимость Сицилии, вместе с тем обеспечило и безопасность греческой империи. За несколько дней до своей смерти император Михаил был обрадован известием о гибели врага, которого он и ненавидел, и уважал, и, быть может, был доволен общим мнением, что, если бы между Карлом и Палеологом не возникло вражды, Константинополь и Италия скоро подчинились бы одному повелителю. С этой несчастной минуты жизнь Карла была рядом невзгод; его столица подверглась нападению, его сын был взят в плен, а он сам сошел в могилу, не успев снова вступить в обладание островом Сицилия, который был окончательно отделен от Неаполитанского королевства после двадцатилетней войны и был передан в качестве независимого королевства во владение младшей линии арагонского дома.

Никто, полагаю, не обвинит меня в склонности к суевериям; тем не менее я должен заметить, что даже в этом мире в натуральном ходе событий иногда ясно видны следы нравственного возмездия. Первый Палеолог спас свою империю тем, что вовлек западные страны в восстания и в кровопролитную борьбу, а из этого семени раздоров выросло целое поколение жестокосердных людей, которые расшатали трон его сына. В наше время государственные долги и налоги составляют тот тайный яд, который отравляет нашу жизнь даже при полном внутреннем спокойствии, а под слабым и беспорядочным управлением средневековых монархов внутреннее спокойствие нарушалось остававшимися без дела войсками. Наемники, которые из лености не хотели добывать трудом средства пропитания, а из гордости не хотели просить милостыни, приучались жить грабежом; становясь под знамя какого-нибудь вождя, они могли грабить и с большим достоинством и с большим успехом, а не нуждавшийся в их службе и тяготившийся их присутствием монарх старался излить этот поток на какую-нибудь из соседних стран. После восстановления внутреннего спокойствия в Сицилии тысячи генуэзцев, каталонцев и др., сражавшихся на море и на суше под анжуйским или под арагонским знаменем, соединились в одну нацию благодаря сходству своих нравов и тождеству своих интересов. Узнав о вторжении турок в принадлежавшие грекам азиатские провинции, они пожелали получить в этой войне свою долю жалования и добычи, а король Сицилии Фридрих не пожалел расходов на то, чтоб доставить им средства для морского переезда. В течение двадцатилетних войн они не знали никакого другого отечества, кроме своего корабля или лагеря; военное ремесло было их единственной профессией; оружие было их единственной собственностью; они не признавали никаких других добродетелей кроме храбрости; сопровождавшие их женщины впитали в себя бесстрашие своих любовников и мужей; о каталонцах рассказывали, что одним ударом своих палашей они рассекали надвое и всадника и его коня, а этот слух уже был сам по себе грозным оружием. Рожер де-Флор был самым популярным из их вождей, а своими личными достоинствами он затмевал своих более гордых арагонских соперников. Он родился от брака одного, служившего при дворе Фридриха Второго, германского дворянина со знатной уроженкой города Бриндизи; сначала он был тамплиером, потом он был вероотступником и морским разбойником и наконец сделался самым богатым и самым могущественным из всех, кто командовал эскадрами на Средиземном море. Он отплыл из Мессины в Константинополь с восемнадцатью галерами, четырьмя большими кораблями и восемью тысячами авантюристов, а Андроник Старший верно исполнил заключенный с ним договор и принял этих грозных союзников с радостью, к которой примешивался страх. Для приема Рожера был отведен дворец, и одна из племянниц императора была выдана замуж за храброго иноземца, который немедленно вслед за тем был возведен в звание великого герцога или адмирала Романии. После необходимого отдыха Рожер перевез свои войска через Пропонтиду и смело повел их против турок; в двух кровопролитных сражениях он положил на месте тридцать тысяч мусульман, принудил неприятеля прекратить осаду Филадельфии и удостоился названия избавителя Азии. Но вслед за непродолжительным благосостоянием эта несчастная провинция снова сделалась жертвою рабства и разорения. Жители попали (по выражению одного греческого историка) из огня в полымя, и неприязнь турок оказалась менее пагубной, чем дружба каталонцев. Эти последние считали своей собственностью жизнь и состояние тех, кого они защищали от неприятеля; молодые девушки спасались от тех, над кем был совершен обряд обрезания, только для того, чтоб волей или неволей переходить в объятия христианских воинов; взыскание денежных пеней и субсидий сопровождалось необузданным хищничеством и самовольными экзекуциями, и великий герцог осадил принадлежавший Римской империи город Магнезию в наказание за оказанное ему сопротивление. Эти бесчинства Рожер оправдывал увлечениями и раздражением победоносной армии, которая, быть может, не захотела бы ему повиноваться или подвергла бы его собственную жизнь опасности, если бы он осмелился наказывать своих верных приверженцев, которых лишали справедливой и условленной награды за их заслуги. Угрозы и жалобы Андроника обнаруживали бессилие и бедность империи. Своей золотой буллой он пригласил к себе на службу только пятьсот всадников и тысячу пехотинцев; тем не менее он добровольно принял и содержал толпы нахлынувших добровольцев. Между тем как самые храбрые из его союзников довольствовались месячным жалованьем в три византина или в три золотых монеты, каталонцам было назначено по одной или даже по две унции золота, так что их годовое жалованье доходило почти до ста фунтов стерлингов; один из их вождей скромно оценивал свои будущие заслуги в триста тысяч крон, и уже более миллиона было издержано государственной казной на содержание этих дорогих наемников. Труд земледельца был обложен тяжелым налогом; из жалованья должностных лиц стали удерживать одну треть, а при чеканке монеты стали прибегать к таким постыдным подделкам, что на двадцать четыре доли приходилось только пять долей чистого золота. По требованию императора Рожер очистил провинцию, в которой уже нечего было грабить; но он отказался распустить свои войска, и между тем как на словах был почтителен, он вел себя и как человек независимый, и как враг. Он заявил, что, если бы Андроник выступил против него, он сделал бы сорок шагов вперед для того, чтоб пасть ниц перед императором, но, снова встав на ноги, он не позабыл бы, что его жизнь и его меч находятся в распоряжении его друзей. Великий герцог Романии согласился принять титул Цезаря и внешние отличия этого звания, но он не принял на себя управления Азией, которое было ему вновь предложено с тем условием, что его будут снабжать зерновым хлебом и деньгами и что он уменьшит свою армию до безопасной цифры — трех тысяч человек.

Смертоубийство служит последним ресурсом для трусов. Цезарь увлекся желанием посетить императорскую резиденцию в Адрианополе и был заколот служившими в гвардии аланами в апартаменте императрицы и в ее присутствии, и хотя это преступление было приписано личной злобе гвардейцев, соотечественники Рожера, жившие в Константинополе в мирной беззаботности, были все осуждены монархом и народом на изгнание. Испуганные смертью своего вождя, авантюристы обратились в бегство и рассеялись по берегам Средиземного моря. Но один закаленный в боях отряд из тысячи пятисот каталонцев или французов удержался в сильно укрепленном Галлиполи, на берегах Геллеспонта, развернул арагонское знамя и предложил выставить десять или сто воинов для борьбы с таким же числом врагов с целью отомстить за своего вождя или доказать его невинность. Вместо того чтоб принять этот смелый вызов, сын и соправитель Андроника император Михаил решился подавить неприятеля численным превосходством своих военных сил; он напряг все свои усилия к тому, чтоб организовать армию из тридцати тысяч всадников и тридцати тысяч пехотинцев, и Пропонтида покрылась кораблями греков и генуэзцев. В двух сражениях эти грозные силы не устояли ни на море, ни на суше против отчаянного мужества и дисциплины каталонцев; юный император спасся бегством и укрылся в своем дворце, оставив небольшой отряд для охраны ничем не защищенной страны. Победа оживила надежды авантюристов и увеличила их число; люди разных наций соединились под названием и под знаменем Великой роты, и три тысячи турецких новообращенных покинули императорскую службу для того, чтоб принять участие в этом военном товариществе. Обладание городом Галлиполи дало каталонцам возможность пресечь торговлю, которая велась с Константинополем и по Черному морю, и опустошать берега Европы и Азии по обеим сторонам Геллеспонта. Чтоб предотвратить их нападение на столицу, греки сами опустошили большую часть византийских окрестностей; крестьяне укрылись вместе со своим домашним скотом в городе и в один день убили без всякой для себя пользы огромное число овец и волов, которых негде было поместить и нечем было кормить. Четыре раза император Андроник искал мира и четыре раза он получал непреклонный отказ, пока недостаток съестных припасов и раздоры вождей не принудили каталонцев удалиться от берегов Геллеспонта и от окрестностей столицы. Остатки Великой роты, отделившись от турок, двинулись через Македонию и Фессалию в Грецию в надежде найти там новые места для поселения.

После нескольких веков забвения греки были пробуждены из своего усыпления нападением латинов для того, чтоб испытать новые бедствия. В течение двухсот пятидесяти лет, отделяющих первое завоевание Константинополя от последнего, владычество над этой почтенной страной было предметом спора между разными мелкими тиранами; ее старинные города снова испытали бедствия внешних и внутренних войн, не будучи за это вознаграждены дарами гения и свободы, а если рабство заслуживает предпочтения перед анархией, то они могут теперь с удовольствием отдыхать под игом турок. Я не буду излагать историю малоизвестных династий, то возвышавшихся, то приходивших в упадок на континенте и на островах; но умолчание о судьбе Афин было бы с нашей стороны доказательством непростительного неуважения к этому первому и самому благородному центру наук и свободных искусств. При дележе империи княжество Афинское и Фиванское досталось знатному бургундскому воину Оттону де-ла-Рош вместе с великогерцогским титулом, который латины понимали по-своему, но который, по безрасудному уверению греков, вел свое начало от времен Константина. Оттон следовал за знаменем маркиза Монферратского; обширные владения, которыми он был обязан своей необыкновенной ловкости или своему необыкновенному счастью, мирно переходили по наследству к его сыну и двум внукам до той минуты, когда вследствие брака одной из наследниц они перешли к старшей ветви Бриеннского дома, без перемены национальности своих правителей, а лишь с переменой семейства. Родившийся от этого брака сын Вальтер Бриеннский унаследовал герцогство Афинское и с помощью каталонских наемников, которым раздал ленные поместья, он завладел более чем тридцатью замками, принадлежавшими его вассалам или соседним владетелям. Но когда его известили о приближении и о намерениях Великой роты, он собрал семьсот рыцарей, шесть тысяч четыреста всадников и восемь тысяч пехотинцев и смело вступил с неприятелем в бой на берегах реки Кефиса в Беотии. У каталонцев было не более трех с половиною тысяч всадников и четырех тысяч пехотинцев, но эту малочисленность они возместили хитростью и дисциплиной. Они искусственным образом затопили поля, окружавшие их лагерь; герцог устремился вместе со своими рыцарями на зеленеющий луг безо всяких опасений или без всяких предосторожностей; их лошади увязли в грязи, и герцог был разбит наголову вместе с большею частью французской кавалерии. Члены его семейства и его соотечественники подверглись изгнанию, а его сын Вальтер Бриеннский, сохранивший титул герцога Афинского, был во Флоренции тираном, во Франции коннетаблем и кончил свою жизнь в битве при Пуатье. Аттика и Беотия послужили наградой для победоносных каталонцев; победители женились на вдовах и на дочерях убитых врагов, и в течение четырнадцати лет Великая рота наводила страх на греческие государства. Их раздоры заставили их подчиниться верховенству арагонского дома, и короли Сицилии располагали до конца четырнадцатого столетия Афинами, как располагают провинцией или наследственным уделом. После французов и каталонцев третьей династией было семейство Аккайоли, которое во Флоренции считалось плебейским, но пользовалось большим влиянием в Неаполе, а в Греции было облечено верховною властью. Члены этой династии украсили Афины новыми зданиями и сделали из них столицу государства, в состав которого входили Фивы, Аргос, Коринф, Дельфы и часть Фессалии. Их владычеству был положен конец Мехмедом Вторым, который приказал удавить последнего герцога и воспитал его сыновей в дисциплине и в религии сераля.

Хотя от Афиносталась только тень того, чем они были прежде, они до сих пор имеют от восьми до десяти тысяч жителей, из которых три четверти — греки по религии и по языку, а остальные — турки, отчасти утратившие свою национальную гордость и степенность от частого соприкосновения с местным населением. Дар Минервы — оливковое дерево — все еще цветет в Аттике, а мед горы Гиметта еще ничего не утратил из своего тонкого аромата, но вялая местная торговля находится в руках чужеземцев, а обработка этой бесплодной почвы предоставлена бродячим валахам. Афиняне до сих пор отличаются остротою и проницательностью своего ума; но когда эти качества не облагорожены свободой и не озарены светом знания, они перерождаются в коварство, направленное к удовлетворению личных интересов; оттого-то и вошла в обыкновение поговорка: «Милосердный Боже, избави нас от евреев, которые живут в Фессалониках, от турок, которые живут в Негропонте, и от греков, которые живут в Афинах!» Чтоб увернуться от тирании турецких пашей, этот хитрый народ прибегнул к такому средству, которое облегчило его рабскую зависимость, но увеличило его позор. В половине прошедшего столетия афиняне выбрали себе в покровители кизляр-агу, или главного из черных евнухов сераля. Этот эфиопский раб, пользующийся доверием султана, снисходит до того, что принимает ежегодную дань в тридцать тысяч крон; еще пять или шесть тысяч крон берет себе местный воевода, который ежегодно утверждается в своей должности этим евнухом, а афиняне такие искусные политики, что им редко не удается сместить или наказать правителя, который их притесняет. Их частные распри разрешаются архиепископом; это — один из самых богатых прелатов греческой церкви, так как он пользуется доходом в тысячу фунтов стерлингов; сверх того, существует трибунал из восьми геронтов, или старшин, выбираемых восемью городскими кварталами; знатные семьи не в состоянии проследить свою генеалогию более чем за триста лет, но их главные представители отличаются степенным видом, меховыми шапками и пышным титулом архонтов. Иные утверждают из склонности к сравнениям, что новейший язык афинян — самый испорченный и самый варварский из семидесяти диалектов простонародного греческого языка, это мнение преувеличено, но в отечестве Платона и Демосфена не легко можно найти экземпляр их сочинений или человека, читавшего эти сочинения. Афиняне прогуливаются с беспечным равнодушием среди славных развалин древности и дошли до такого нравственного упадка, что даже неспособны восхищаться гением своих предков.

PD-icon.svg Это произведение перешло в общественное достояние в России согласно ст. 1281 ГК РФ, и в странах, где срок охраны авторского права действует на протяжении жизни автора плюс 70 лет или менее.

Если произведение является переводом, или иным производным произведением, или создано в соавторстве, то срок действия исключительного авторского права истёк для всех авторов оригинала и перевода.