История эллинизма (Дройзен; Шелгунов)/Том I/Книга IV/Глава I

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

История эллинизма — Том I. Книга IV. Глава I
автор Иоганн Густав Дройзен (1808—1884), пер. М. Шелгунов
Язык оригинала: французский. Название в оригинале: Histoire de l'hellénisme. — Дата создания: 1836—1843, опубл.: 1890. Источник: dlib.rsl.ru


Глава I.

Отбытие. — Войны в земле оритов. — Поход войска через пустыню Гедросии. — Прибытие остатков войска в Карманию. — Пеарх в Гармосии. — Беспорядки в государстве. — Казни. — Возвращение в Персию. — Вторичное бегство Гарпада — Свадебные торжества в Сузах. — Новая организации государства. — Выступление в Опис

Бассейн Инда с запада ограничивают высокие горы, тянущиеся от реки Кофена до самого Океана. Их последние скалистые массы еще у самых берегов его достигают высоты 1800 футов. Прорезанные многочисленными проходами, они служат полной преградой между землями дельты Инда и пустынной береговой полосой Гедросии, между землей Синдом и высокой степью Арианы. На востоке царствует влажный тропический зной; избыток вод, роскошная растительность, богатое развитие животного царства, густое народонаселение с широко развитыми общественными сношениями, с тысячью приобретений и потребностей многовековой цивилизации; по другую сторону пограничных гор, голыми скалами поднимающихся друг над другом, тянется лабиринт скалистых стен, утесов и горных степей, а посредине их — плоскогорье Келата, обнаженное, мрачное, томимое сухим холодом или непродолжительным, жгучим летним зноем, истинная «пустыня нищеты».[1] С севера и запада окружают ее крутые скалистые стены, у подножия которых разливается песчаное море пустыни Арианы, бесконечный Океан с красноватой блестящей атмосферой раскаленного летучего песка, с подобной волнам переменой постоянно передвигающихся наносов, среди которых сбивается с дороги путник и тонет верблюд. Таков печальный путь в глубину страны; еще дичее и ужаснее пустыня по берегу моря и пролегающий через нее путь к западу. Когда путешественник поднимется из Индии по проходам высоких пограничных гор, перед ним открывается низменность, слева — море, с запада и с севера — горы, в глубине низменности в Океан бежит река, последние текущие воды на этом пути; у подножия гор раскидываются хлебные поля, по равнине разбросаны села и местечки, последние на этом многомесячном пути. К северу в гористую пустыню Келата ведут из этой «равнины»[2] вьющиеся зигзагами крайне неудобные проходы; на западе спускаются к самому морю горы оритов. После перевала через них и начинаются ужасы пустыни; берег ровен, песчан, горяч, без травки и кустика, пересекается песчаными же ложами пересохших рек, почти необитаем; по берегу на нескольких милях расстояния друг от друга разбросаны под группами одиноких пальм одинокие жалкие рыбачьи лачуги, выстроенные из рыбьих костей и водорослей, немногочисленные обитатели которых еще более жалки, чем их страна. На день пути в глубину страны тянутся цепи обнаженных утесом, перерезываемые потоками, которые во время дождей скоро наполняются, с быстротой и шумом катят свои воды к морскому берегу и прорывают себе там глубокие устья, а на все остальное время года пересыхают, зарастают кустарниками, мимозами и тамарисками и переполняются волками, шакалами и роями комаров. Позади этих рядов скал тянется пустыня Гедросии, достигающая нескольких дней пути в ширину, заселенная отдельными кочующими племенами и более чем страшная для чужеземца; безлюдье, сушь и недостаток в воде являются здесь самыми малыми страданиями; днем — палящее солнце, жгучая пыль, вызывающая воспаление глаз и стесняющая дыхание, ночью — пронизывающий насквозь холод и вой голодных хищных зверей, нигде нет крова или поросшего травою места, нигде нет пищи или питья, нигде нет надежного пути или даже верной путевой цели. По этой пустыне, как рассказывают, возвращалась на родину из Индии царица Семирамида и из сотен тысяч ее войска не возвратилось с ней в Вавилон даже двадцати человек; Кир тоже, как рассказывают, избрал себе здесь обратный путь и испытал подобную же участь; даже фанатизм ислама не дерзнул завоевательно проникнуть в эту пустыню; Калиф запретил своему полководцу Абдаллаху вступать в эту страну, пораженную видимым гневом пророка.

Александр избрал этот путь не для того, чтобы превзойти величием своего подвига Кира и Семирамиду, как это полагала древность, и не для того, чтобы за большими потерями заставить забыть потери похода на Индию, как это предполагала проницательность новейших историков. Он должен был избрать этот путь: связь между подвластными ему землями не должны были нарушать свободные пространства земли и непокоренные племена между сатрапиями Инда и Персидского моря; не должны были тем более, что тянувшиеся по краю пустыни цепи скал служили бы постоянным убежищем для разбойничьих орд и мятежных сатрапов. Еще важнее было соображение о флоте, который должен был идти вдоль пустынного берега и открыть себе морской путь между Индией и Персией; он не мог быть снабжен провиантом и водой на целые месяцы, а чтобы запасаться тем и другим, время от времени должен был подходить к берегу, от которого ему вообще не позволял удаляться характер мореплавания того времени. Если этой экспедиции суждено было как-нибудь удастся и ее цели открыть путь от Евфрата к Инду быть достигнутой, то прежде всего было необходимо сделать берег доступным, повырыть на нем колодцы, доставить туда припасы, помешать сопротивлению со стороны туземцев, а главным образом включить в состав государства народонаселение более богатых округов. Таковы были основания, заставившие царя возвращаться назад через Гедросию, хотя природа этой местности не могла быть ему неизвестна; он не должен был отказываться от своего великого плана ради неизбежных опасностей, не должен был бояться жертв, каких бы ни стоило ему это предприятие, от которого он, вполне справедливо ожидал необыкновенных выгод. Сатрапу Кармании Сибиртию[3] был сообщен приказ посылать с запада навстречу войску на возможно далекое расстояние все необходимое; и, конечно, Александр узнал, что прилегавшая к Индии местность, если занять ее, имела в глубине себя достаточно заселенных и плодородных долин, чтобы доставить необходимые запасы для похода вдоль морского берега.

Дошедшие до нас предания не позволяют нам указать даже приблизительно, как велико было число войск, которое царь вел через Гедросию. Мы можем приблизительно определить величину флота в 100 кораблей, а их экипаж в 12 000 человек и в 2000 матросов; значительно больше должно было быть войско, которое Кратер повел через Арахосию. По одному достоверному известию, все войско царя, когда он находился в согдианской Александрии, равнялось 120 000 человек; если мы будем считать, что у индийского сатрапа и в новооснованных городах осталось около 30 000 человек, то с царем должно было идти от 30 до 10 000 воинов. Эти цифры мы даем лишь для того, чтобы напомнить, что именно мы должны знать, для прагматически ясного представления об этом походе обратно на родину.

Был, надо думать, конец августа 325 года, когда Александр выступил из Патталы и из индийской земли; он скоро достиг пограничных гор и перешел через них по самому северному из проходов; приблизительно на девятый день[4] они пришли в долину реки Арбия, по сю сторону которой жили арбиты,[5] а по ту сторону до самых гор — ориты; оба племени еще не покорились; поэтому Александр разделил свое войско, чтобы пройти по их земле и опустошить ее в случае нужды. Предводительствуемые им самим, Леоннатом и Птолемеем несколько колонн спустились в ту страну, между тем как Гефестион вел следом остальное войско. Александр направился налево к морю, чтобы тотчас же приказать рыть вдоль берега колодцы для потребностей своего флота, а затем напасть на оритов, слывших за воинственный и многочисленный народ. При приближении македонян арбиты покинули свои деревни и бежали в пустыню. Он достиг реки Арбия, которую перешел без труда благодаря ее мелководью и небольшой ширине; пройдя в течение ночи по пескам, тянувшимся к западу от ее правого берега, он к наступлению дня достиг прекрасно возделанных полей и деревень оритов. Тотчас же конница получила приказ идти вперед отдельными эскадронами на некотором расстоянии друг от друга, чтобы занимать более пространства, а пехота следовала за нею сомкнутой колонной. Таким образом атаковалась и бралась одна деревня за другою; там, где жители пытались сопротивляться и решались бороться своими отравленными стрелами против македонских дротиков, они без труда были побеждены, их деревни сожжены, а сами они или перебиты, или взяты в плен и проданы в рабство. Нижняя область оритов была покорена без значительных потерь; рана стрелой, подвергшая опасности жизнь Лагида Птолемея, была тоже скоро и благополучно излечена;[6] став лагерем у одного источника, Александр отдыхал и ожидал прибытия Гефестиона. Соединившись с ним, он двинулся далее к местечку Рамбакии, самому большому в земле оритов; его положение казалось благоприятным для сношений и для обладания страной; Александр решил сделать его столицею оритской сатрапии и колонизовать; Гефестион получил приказ заложить оритскую Александрию.[7] Сам царь с половиною гипаспистов и агрианов, со своей конной свитой и с конными стрелками выступил по направлению к горам, отделяющим друг от друга область оритов и гедросиев; там в проходах, по которым шла дорога в Гедросию, собралось, как донесли Александру, значительное количество оритов и гедросиев, чтобы сообща преградить дорогу македонянам. Когда македоняне приблизились к устью прохода, варвары обратились в бегство перед неприятелем, неотразимая сила которого страшила их не меньше, чем его гнев после победы; к царю спустились предводители оритов с униженными изъявлениями покорности, отдавая в его полное распоряжение себя, свой народ и свое имущество. Александр принял их милостивее, чем они ожидали; он поручил им снова собрать разбежавшихся жителей деревень и обещать им от его имени спокойствие и безопасность, и настоятельно советовал им слушаться его сатрапа Аполлофа-на, которого он поставил над ними, арбитами и землею гедросиев, и в точности исполнять распоряжения о снабжении македонского флота провиантом, которые будут им сообщаться.[8] В то же время в новой сатрапии был оставлен Леоннат со значительным войском, состоявшим из всех агрианов, части стрелков, нескольких сотен всадников из числа македонян и греческих наемников и соответственного количества тяжеловооруженных и азиатских войск; ему было приказано ожидать на этих берегах прибытия флота и приготовить все для его приема, докончить колонизацию нового города, подавить могущие еще встретиться беспорядки и протесты со стороны народа и принять все меры для того, чтобы склонить бывших доныне независимыми оритов на сторону нового порядка вещей; Аполлофану было приказано позаботиться всеми мерами о том, чтобы собрать в глубине Гедросии убойный скот и провиант и избавить таким образом войско от нужды.

Затем Александр выступил из земли оритов в Гедросию. Уже жаркий и плоский берег моря начал становиться шире, зной палящий, дорога труднее; целые дни приходилось идти по пустынным пескам, где лишь время от времени группы пальм давали скудную тень от лучей стоявшего почти прямо над головою солнца; чаще попадались кусты мирры, источавшие под знойными лучами солнца в изобилии свою распространявшую сильное благоухание и остававшуюся без всякого употребления смолу; финикийские купцы, следовавшие за войском со множеством верблюдов, собирали здесь обилие этого драгоценного товара, который был так любим на западе под именем арабской мирры.[9] Поблизости рек или моря цвел ароматный тамариск, по земле стлались вьющиеся корни нардов и крючковатые кусты терновника, в которые испуганные приближением войска зайцы попадались как птицы в силок. Войско ночевало вблизи таких мест и приготовляло себе ложе для сна из листьев мирры и нарда. Но с каждым новым переходом берег становился все пустыннее и непроходимее. Ручьи пропадали в горячем песке, растительность тоже умирала; на громадном расстоянии не было видно следа ни человека, ни животного; войско стало продолжать свой путь по ночам, чтобы отдыхать в течение дня; оно углубилось несколько далее в страну, чтобы миновать эту пустыню ближайшим путем и в то же время доставить на берег провиант для флота; к морскому берегу были посылаемы отдельные отряды, чтобы складывать там запасы, рыть колодцы и исследовать доступность берега для кораблей. Некоторые из этих всадников под предводительством Фоанта принесли известие; что на берегу находится несколько жалких рыбачьих лачуг, выстроенных из ребер китов и морских раковин; их обитатели, бедные и тупоумные, питаются сушеной рыбой и рыбьей мукой и пьют испорченную воду, сохраняемую в вырытых в песке ямах: достигли земли ихтиофагов (рыбоедов). Далее в глубине страны, как говорили, попадаются отдельные деревни; войско должно было идти туда, так как недостаток в съестных припасах начинал уже чувствоваться. После длинных утомительных ночных переходов, во время которых уже нельзя было более поддерживать строгого порядка и дисциплины, они достигли, наконец, этой местности; часть найденных там запасов была с соблюдением величайшей экономии разделена между войском, а остальное было запечатано царской печатью, навьючено на верблюдов и отправлено на берег; но едва только Александр успел двинуться далее с первыми колоннами, как поставленная у запасов стража сорвала печати и с криком, окруженная своими голодными товарищами, разделила между ними то, что должна была оберегать, не думая о том, что они рискуют своей жизнью, спасая себя от голодной смерти. Александр оставил это безнаказанным; он поспешил запастись новым провиантом и послать его под надежным прикрытием и приказал туземцам доставить из глубины страны возможно более хлеба, фиников и убойного скота и отвезти это на берег; забота об этих транспортах была возложена на оставленных для того благонадежных людей.

Между тем войско двигалось далее; они приближалось к самому опасному месту пустыни; голод, нищета, отсутствие дисциплины принимали ужасающие размеры. Воды не было на десять, на пятнадцать миль кругом, глубокий и горячий песок лежал подобными бурным волнам моря широкими буграми, через которые приходилось тащиться с бесконечным трудом, глубоко утопая при каждом шаге, только затем, чтобы тотчас опять начинать ту же работу снова; к этим трудам присоединялись темнота ночей, принимавший страшные размеры упадок дисциплины; последний остаток сил был истощен голодом и жаждой или превратился в эгоистическую жадность. Убивались лошади, верблюды, мулы и их мясо поедалось; из телег больных выпрягались животные, и больные предоставлялись своей участи, а войско с мрачной поспешностью двигалось далее; отстававшие от усталости или упадка сил к утру едва находили следы большого войска, а если и находили их, то тщетно старались настигнуть его; в страшных корчах умирали они под жгучими лучами полуденного солнца или сбивались с пути в лабиринте песчаных бугров, чтобы умереть медленной смертью от голода и жажды. Счастливы были другие, если они до наступления дня достигали колодцев, где могли отдохнуть; но часто приходилось еще идти, когда солнце палило уже сверху через красноватый раскаленный воздух и песок жег покрытые ранами ноги; тогда животные, хрипя, валились на землю, у утомленных людей кровь вырывалась из глаз и изо рта, и они в смертельной усталости опускались на землю, а солдаты беспорядочными группами, безмолвные, как призраки, ковыляли дальше мимо своих умирающих товарищей; достигнув, наконец, воды, все бросались пить с жадною быстротою, чтобы заплатить за эту последнюю отраду мучительной смертью. Однажды на одной из стоянок — мимо протекала почти пересохшая речка — войско отдыхало в палатках; вдруг ложе реки наполнилось и воды с шумом хлынули на берег;[10] они уносили с собою оружие, животных, палатки и людей, и не успели македоняне еще опомниться и принять какие-нибудь меры, как опустошение достигло своего высшего предела; шатер и часть оружия Александра сделались добычею волн, ему самому с трудом удалось спастись от их ярости. Так росли ужасы пути; и когда, наконец, при одном далеком переходе сильный ветер разметал песочные бугры и замел всякой след дороги, когда туземные проводники заблудились и не знали более ни где они находятся, ни куда им идти, тогда даже самые храбрые пали духом, и гибель всем казалась несомненной. Александр собрал около себя небольшой отряд наиболее сильных всадников, чтобы искать вместе с ними моря; он заклинал их собрать свои последние силы и следовать за ним. Томимые жаждою и глубокою усталостью, они поскакали за ним к югу через глубокие дюны; лошади падали, всадники не могли тащиться далее, только Александр и пятеро других неутомимо стремились вперед; наконец, они увидали голубое море и поскакали к нему, они начали рыть своими мечами песок, ища пресной воды, и из него брызнул ключ, облегчивший их страдания; тогда Александр поспешил обратно к войску и повел его на более прохладный берег и к струившимся там источникам пресной воды. Теперь проводники снова ориентировались в местности, и еще целых семь дней вел он войско по пустыне, где не было уже недостатка в воде, где там и сям попадались запасы провианта и деревни; на седьмой день они оставили берег и двинулись в глубину страны по плодородной и веселой местности к Пуре, резиденции сатрапа Гедросии.[11]

Таким образом войско достигло, наконец, цели своего странствования, но в каком оно было состоянии! Переход от границы оритов через пустыню продолжался шестьдесят дней;[12] страдания и потери на этом пути были значительнее, чем все прежнее, взятое вместе. Войско, столь гордо и пышно выступившее из Индии, равнялось теперь только четверти своего прежнего состава,[13] и эти жалкие остатки завоевывавшего вселенную войска исхудали и сделались неузнаваемы: в висевшей лохмотьями одежде, они были почти безоружны, немногочисленные лошади были изнурены и жалки, целое представляло собою картину глубокой нищеты, деморализации и отчаяния. Таким образом царь прибыл в Пуру. Здесь он остановился, чтобы дать оправиться изнуренным войскам и собраться заблудившимся по дороге. Сатрап Оритиды и Гедросии, получивший приказ снабдить провиантом дороги и пустыни, и небрежность которого лишила войско даже последнего возможного в пустыне облегчения, был немедленно сменен; его преемником в сатрапии бал назначен Фоант.[14]

Затем Александр вступил в Карманию, где рассчитывал встретить Кратера с его войском и несколько правителей верхних провинций, которых он туда вызвал. Это было около начала декабря; о флоте и его судьбе не было никаких известий; если порученная мужественному Неарху экспедиция была исполнена опасностей уже сама по себе, и полное отсутствие сведений о ходе ее вызывало сильные опасения, то после пережитых в последнее время событий с их недоступными никакому описанию ужасами Александр должен был скорее бояться всего, чем продолжать надеяться на удачу своего великого плана; берег, где большая часть его войска погибла самою ужасною смертью, был для флота последним и единственным прибежищем; пустынный, песчаный, лишенный гаваней, он должен был, скорее, сделать еще более опасными непредвидимые случайности ветра и непогоды, чем дать прибежище против них; одна только буря, — и флот и войско могли быть бесследно уничтожены; одно неосторожно принятое направление, и Океан был достаточно обширен для того, чтобы блуждать в нем без конца и без надежды на спасение.

В это время гиппарх этой страны[15] явился к царю с известием, что в пяти днях пути к югу Неарх благополучно пристал с флотом к берегу в устье реки Анаспиды, и при вести, что царь находится в верхней стране, расположил лагерем свое войско за валом и рвом, что, наконец, он скоро лично явится к Александру. Нельзя представить себе радости царя в первую минуту, но скоро нетерпение, сомнение, и тяжелое беспокойство сменили ее; тщетно ожидалось прибытие Неарха; день проходил за днем; гонцы посылались за гонцами; одни возвращались с известием, что они нигде не видели флота македонян и нигде ничего не слышали о них, другие же совсем не возвращались; наконец, Александр приказал взять и заковать в цепи гиппарха, сочинившего эти вероломные сказки и сделавшего предметом шутки горе войска и царя. А этот стал печальнее прежнего и побледнел от физических и душевных страданий.

Гиппарх сказал, между тем, сущую правду: действительно, Неарх со своим флотом находился на берегу Кармании; он благополучно довел до конца предприятие, которое само по себе не имело себе ничего подобного по опасностям и чудесам и которое, кроме того, было значительно затруднено случайным совпадением обстоятельств.

Эти трудности начались уже на реке Инд; едва Александр с сухопутным войском успел выйти за пределы Индии, как между индусами, которые чувствовали себя теперь свободными и безопасными, начались сильные беспорядки, так что флот не казался более обеспеченным на Инде.[16] Так как в задачи Неарха не входило удерживать за собою страну, но только отвести флот к Персидскому заливу, то он быстро и не дожидаясь времени постоянных восточных ветров приготовился к отплытию, отплыл 21 сентября и через несколько дней оставил позади себя рукава дельты Инда; тут сильные южные ветры заставили его высадиться на берег в названном им по имени Александра гавани около мыса, отделяющего Индию от земли арбитов, и пробыть там двадцать четыре дня, пока, наконец, не установились правильные ветры. 23 октября он двинулся далее и среди различных опасностей, то плывя между подводными скалами, то борясь с могучими волнами Океана, прошел мимо устья Арбия и, перенеся 30 октября страшную бурю на море, во время которой погибло три корабля, высадился на берег около Кокалы, чтобы отдохнуть здесь десять дней и заняться исправлением поврежденных судов; это было то место, где незадолго перед этим Леоннат разбил окрестных варваров в кровопролитном сражении; в этом бою был убит сатрап Гедросии Аполлофан. В изобилии запасшись здесь провиантом и повидавшись несколько раз с Леоннатом, Неарх поплыл далее к западу, и 10 ноября флот находился перед устьем реки Томира, на берегах которого стояли толпы вооруженных оритов, желавших помешать флоту войти в реку; но одного смелого нападения было достаточно, чтобы победить их и приобрести себе на несколько дней безопасное место для стоянки.

К 21 ноября флот достиг берега ихтиофагов, той бедной и страшной пустыни, где начались страдания сухопутных войск; войску, находившемуся на кораблях, тоже пришлось перенести здесь много страданий: недостаток пресной воды и съестных припасов с каждым днем становился чувствительнее. Наконец, в одной рыбачьей деревне за мысом Багием нашелся один туземец по имени Гедрак, предложивший сопровождать флот в качестве лоцмана; он принес ему большую пользу; под его руководством можно было совершать теперь более длинные переезды и пользоваться для этого прохладными ночами. Среди постоянно возраставших лишений проплыли они мимо пустынного и песчаного берега Гедросии, и недовольство войск достигло уже опасного предела; в это время показались покрытые плодоносными полями, пальмовыми рощами и виноградниками берега Кармании; теперь нужда миновала, теперь они приближались к давно желанному входу в Персидское море, они были в дружественной стране. Налево виднелся далеко выдававшийся в море мыс Аравии, называвшийся Макетой, откуда, как они узнали, в Вавилон доставлялись корица и другие товары Индии.

Флот пристал к берегу Гармосии в устье реки Анамита, и его экипаж расположился лагерем на берегах реки, отдыхая после стольких трудов и вспоминая о перенесенных опасностях, пережить которые многие должны были потерять всякую надежду; о сухопутном войске ничего не было известно, с самого берега ихтиофагов все следы его пропали.[17] Тут случилось, что некоторые из людей Неарха, удалившиеся несколько от берега на поисках за съестными припасами, увидели вдали человека в греческой одежде; они спросили его, откуда он идет? кто он такой? он отвечал, что идет из лагеря Александра, и что царь находится недалеко отсюда; ликуя, повели они его к Неарху, которому он и сообщил, что Александр стоит в глубине края в пяти днях пути, и предложил затем отвести его к гиппарху этой страны. Так и было сделано; Неарх расспросил гиппарха, каким образом ему пробраться к царю. Он возвратился к кораблям, чтобы привести здесь все в порядок и укрепить лагерь, а гиппарх, между тем, надеясь заслужить милость царя первым известием о прибытии флота, поспешил кратчайшим путем в глубь края и доставил эту весть, навлекшую на него самого столько несчастий, так как подтверждение ее замедлилось.

Наконец, — так рассказывает далее сам Неарх, — приготовления по устройству флота и лагеря подвинулись так далеко вперед, что он с Архием из Пеллы и с пятью или шестью спутниками мог выступить из лагеря и направиться в глубину края. По дороге им встретились некоторые из разосланных Александром гонцов; но они не узнали ни Неарха, ни Архия, — так переменилась их наружность; волосы на голове и бороде их были длинны, лица бледны, тело исхудало, их платье висело лохмотьями и все было перепачкано смолой; и когда они спрашивали, в каком направлении находится лагерь Александра, гонцы, дав им указания, продолжали свой путь. Но Архий предчувствовал истину и сказал: «Кажется, эти люди разосланы на поиски за нами; весьма понятно, что они не узнают нас, мы должны выглядеть совсем иначе, чем в Индии; скажем им, кто мы такие, и спросим их, куда они едут». Неарх так и сделал; гонцы отвечали, что ищут Неарха и прибывшее на флоте войско. Тогда Неарх сказал: «Я тот, которого вы ищете, ведите нас к царю!» С великой радостью они посадили их на свои колесницы и поехали к лагерю; но некоторые бросились вперед к шатру царя и сказали: «Вот сдут Неарх, Архий и пятеро других с ними». Но так как они ничего не знали об остальном войске и о флоте, то царь полагал, что, вероятно, прибывшие спаслись случайно, а войско и флот погибли, и его скорбь сделалась еще сильнее прежнего. Наконец, Неарх и Архий вошли к нему; Александр едва узнал их, он протянул Неарху руку, отвел его в сторону и долго плакал; наконец, он сказал: «Видя снова тебя и Архия, я не так тяжело ощущаю всю эту потерю; теперь же расскажи мне, как погибли мой флот и мое войско?» Неарх отвечал: «О царь, ты обладаешь еще и тем и другим, твоим войском и твоим флотом; мы же прибыли возвестить тебе об их спасении». Тогда Александр заплакал еще сильнее, и шумная радость распространилась вокруг него; он же клялся Зевсом и Аммоном, что день этот для него дороже обладания всею Азией.[18]

Теперь, наконец, в Карманию прибыл и Кратер со своим войском и своими слонами после благополучного перехода через Арахосию и Дрангиану;[19] при вести о понесенных Александром громадных потерях, он поспешил привести к царю свое свежее и сильное войско. В одно время с ним прибыли и военачальники, находившиеся в Мидии уже пять лет; то были Клеандр с ветеранами наемников, Геракон с наемными всадниками, которыми ранее предводительствовал Менид, Ситалк с фракийскою пехотою и Агафон с одрисскими всадниками, всего пять тысяч пехотинцев и тысяча всадников.[20] Сатрап Арии и Дрангианы Стасанор и Фарасман, сын сатрапа Парфии Фратаферна, прибыли тоже в Карманию с верблюдами, лошадьми, стадами и вьючными животными, намереваясь главным образом доставить войску, которое, как они полагали, еще не прибыло, предметы первой необходимости при его переходе через пустыню; но и теперь еще привезенное ими были кстати: верблюды, лошади и быки были разделены между войсками обычным порядком. Все это и, кроме того, благодатная природа Карманской страны, заботливый уход и покой, которым наслаждались здесь солдаты, наконец, непосредственное присутствие самого царя, деятельность которого никогда не была серьезнее и энергичнее, скоро изгладили следы страшных лишений и возвратили македонскому войску его силу и веру в себя. Затем были устроены различные празднества, чтобы отблагодарить богов за благополучное окончание индийского похода, за возвращение войска на родину и за чудесное спасение флота; были принесены жертвы Зевсу-спасителю, Аполлону-защитнику, потрясателю земли Посейдону и богам моря, были устроены торжественные шествия, пелись праздничные хоры, исполнялись различные боевые игры; в блестящем праздничном шествии Неарх, с венком на голове, шел рядом с увенчанным царем, и ликующее войско бросало на них цветы и разноцветные ленты.[21] В общем собрании войска Неарх повторил рассказ о своем плавании; он и другие предводители, и многие из войска, были почтены царем дарами, чинами и всевозможными отличиями; Певкест же, бывший до сих пор оруженосцем Александра, и спасший ему жизнь при штурме города маллов, был причислен восьмым к обычному дотоле числу семи телохранителей.

В то же время царь дал указания относительно дальнейшего похода: флот должен был продолжать свое плавание вдоль берега Персидского залива, войти в устье Паситигрида и подняться по реке Сузы; Гефестион с большею частью сухопутного войска, со слонами и обозом, избегая более трудных путей, снега и зимних холодов горных местностей, должен был спуститься к плоскому морскому берегу, имевшему достаточно запасов и в теперешнее время года отличавшемуся мягким климатом и удобными дорогами,[22] и на равнине Суз снова соединиться с остальным флотом и войском. Сам Александр с македонской конницей и легкой пехотой, гипаспистами и частью стрелков, хотел идти к Сузам ближайшим путем через горы, на Пасаргады и Персеполь.[23]




Таким образом, Александр возвратился в пределы земель, которые были покорены им уже много лет тому назад; обстоятельства настойчиво требовали его возвращения. Сильные беспорядки и опасные нововведения начались во многих местах; дух своеволия и гордости, господствовавший между сатрапами прежнего персидского царства, слишком скоро нашел доступ и к теперешним наместникам и правителям; оставаясь без надзора во время отсутствия царя и обладая почти неограниченной властью, многие сатрапы, как македоняне, так и персы, самым страшным образом утесняли свои народы, позволяли все своему корыстолюбию и сладострастию и не щадили даже храмов богов и могил умерших; на случай, если бы Александр не возвратился из земель Индии, они уже окружили себя толпами наемников и приняли все меры, чтобы, когда понадобится, вооруженною рукою удержать за собою обладание своими провинциями. Самые смелые планы, самые неумеренные желания, самые преувеличенные надежды были в порядке вещей; чрезмерное возбуждение этих лет, когда все обычное и верное было отложено в сторону и когда даже самое неправдоподобное казалось возможным, находило себе удовлетворение только в самых разнузданных предприятиях и в опьянении чрезмерными наслаждениями или лишениями. Страшные случайности войны, которою была приобретена Азия, также легко могли измениться в другую сторону, и как одним ударом счастье царя достигло своего высшего предела, так же легко могло оно и рассеяться. В подавленной персидской народности тоже начали шевелиться новые надежды, и со стороны персидских вельмож было сделано несколько попыток разорвать только что наложенные узы и основать независимые государства или вызвать в народе восстание именем династии древнеперсидских царей, которая несомненно возобновится. И когда теперь, после многолетнего отсутствия царя, после все более и более широкого распространения беспорядков и узурпации, вдруг разнеслась весть о гибели войска в пустыне Гедросии, движение во всех местах и в умах всех должно было достигнуть такой степени, которая заставляла опасаться ниспровержения всего существующего порядка.

Таковы были условия, при которых возвратился в западные провинции с остатками своего войска Александр. Все стояло на карте; один признак беспокойства или слабости, и государство пало бы развалинами над своим основателем; только самая смелая твердость, сила воли и решительность поступков могли спасти царя и его государство; милосердие и долготерпение с его стороны были бы признанием им своей слабости, а это лишило бы те народы, которые еще теперь держали сторону царя, их последней надежды. Необходима была самая строгая и беспощадная справедливость, чтобы обеспечить подвергшимся столь возмутительным притеснениям народам их права и спасти их веру в могущество верховного царя; необходимы были быстрые и энергичные меры, чтобы возвратить величию царской власти ее полный блеск и распространить ужас ее гнева. И, пожалуй, Александр был теперь в том мрачном настроении духа, которое делает ужасным разгневанного властителя. Как далеко позади него лежал энтузиазм первых шагов его победного шествия, радостная вера юности и громадных надежд; слишком часто обманутый в своем доверии, он научился подозревать, быть суровым и даже несправедливым. Возможно, что он считал это необходимостью. Он пересоздал целый мир; вместе с ним изменился и он сам; теперь необходимо было натянуть и крепко держать в руках бразды неограниченной власти; теперь необходимы были быстрый суд, новая покорность и крутое управление.

Уже в Кармании Александр нашел повод карать. Он сместил сатрапа Аспаста, который покорился ему в 330 году и сохранил за собою место; тщетно Аспаст поспешил навстречу приближавшемуся повелителю с изъявлениями самой униженной покорности; когда следствие подтвердило тяготевшее на нем тяжелое подозрение, он был предан в руки палача. В Карманию вместо него был назначен Сибиртий; но так как Фоант, который должен был отправиться вместо Аполлофана в землю оритов, заболел и умер, то Сибиртий был послан туда, а вместо него в Карманию был призван Тлеполем, сын Пифофана, доказавший свою благонадежность на своем прежнем посту в парфянской сатрапии.[24] Беспорядки, начавшиеся благодаря персу Ордану в глубине Арианы и приобретшие себе свободное поле действий благодаря последовавшей, как кажется, в это же время смерти сатрапа Арахосии, Менона,[25] были без труда подавлены Кратером при его проходе: заковав мятежника в цепи, он доставил его к царю, который предал его заслуженному наказанию; сделавшаяся вакантной сатрапия Арахосии была соединена в руках Сибиртия с сатрапией Оры и Гедросии.[26]

Из Индии тоже получились дурные вести; Таксил сообщал, что Абисар умер и что сатрап Индии по сю сторону Инда, Филипп, был убит служившими под его начальством наемниками, но что македонские телохранители сатрапа тотчас же подавили восстание и казнили мятежников. Александр поручил временное управление этой сатрапией государю Таксилу и Эвмену, начальнику оставленных в Индии фракийцев, и повелел им признать наследником престола в государстве Кашмира сына Абисара.

Из Мидии в Карманию было приказано явиться Геракону, Клеандру и Ситалку[27] с большею частью их войск, и они явились; жители этой провинции и их собственные войска обвиняли их в ужасных вещах: они грабили храмы, открывали гробницы и позволяли себе всевозможные притеснения и преступления со своими подвластными. Только Геракон сумел оправдаться и был освобожден; Клеандр и Ситалк были вполне уличены, и вместе с ними изрублено на месте множество бывших их сообщниками солдат, которых, как говорят, оказалось шестьсот человек. Этот быстрый и строгий суд везде произвел самое глубокое впечатление; думали о том, сколько мотивов должно было побуждать царя пощадить этих людей, тайных исполнителей смертного приговора над Парменионом, и это значительное число старых солдат, в которых он теперь так нуждался; народы поняли, что царь был действительно их защитником, что он вовсе не желал, чтоб с ними обходились, как с рабами; сатрапы же и военачальники должны были, напротив, понять, что ожидало их, если они не могли предстать пред ступени трона с чистой совестью. Многие из них, как рассказывают, сознавая себя виновными, старались собрать новые сокровища, усилить отряды своих наемников и приготовиться к возможности сопротивления в случае нужды; в это время был издан царский рескрипт к сатрапам, повелевавший немедленно отпустить тех наемников, которые были навербованы не именем царя.[28]

Между тем царь двинулся из Кармании в Персию: сатрап Фрасаорт, которого он назначил сюда, умер во время индийского похода; Орксин, один из знатнейших вельмож страны,[29] рассчитывая на свой древний род и свое влияние, взял на себя управление сатрапией. Но скоро обнаружилось, что он не был на высоте обязанностей сатрапа, звание которого он самовольно принял. Царя разгневало уже то, что он нашел запущенной гробницу великого Кира в роще Пасаргад; в свою прежнюю бытность в Пасаргадах он приказал открыть купол каменной постройки, в которой стоял гроб, снова украсить гробницу и предписал находившимся на страже ее магам по-прежнему исполнять свои благочестивые обязанности; он желал, чтобы во всяком случае к памяти великого царя относились с почтением; теперь же гробница была вскрыта, все было унесено, кроме гроба и одра, крышка гроба была сорвана, тело выброшено вон и все драгоценности похищены. Царь отдал Аристобулу приказ снова положить в гроб останки тела, возобновить все в том виде, в каком оно было перед вторжением, снова поставить на свое место каменную дверь купола и запечатать ее царскою печатью. Он сам произвел следствие о том, кто совершил это святотатство; маги, стоявшие на страже гроба, были схвачены и подвергнуты пытке, чтобы заставить их назвать злоумышленников; но они не знали ничего, и их принуждены были отпустить; дальнейшее следствие тоже не навело ни на какой верный след; не находилось никого, кто бы должен был искупить это преступление; но на сатрапе тяготело обвинение в небрежности, благодаря которой это могло случиться в его провинции.[30] Скоро должны были обнаружиться более тяжкие проступки сатрапа; Александр двинулся из Пасаргад в резиденцию Орксина, Персеполь; здесь были принесены на него жителями самые громкие жалобы; он позволял себе постыднейшие насилия, чтобы удовлетворить свое корыстолюбие, он разграблял храмы, вскрывал находящиеся здесь гробницы царей и снимал с царственных трупов их украшения. Следствие подтвердило его вину; он был повешен.[31] Сатрапию его получил телохранитель Певкест, сын Александра; он казался всех более подходящим для управления этою главною страною персидского царства, так как вполне освоился с азиатским образом жизни, носил мидийское платье, владел персидским языком, охотно и умело окружил себя персидским церемониалом, — вещи, которые персы с восхищением видели в своем новом повелителе.

Около этого же времени к царю явился сатрап Мидии Атропат; он привез с собой мидянина Бариакса, который дерзнул возложить на себя тиару и провозгласить себя царем мидян и персов; он, вероятно, рассчитывал на то, что народонаселение сатрапии, возмущенное преступлениями македонских гарнизонов, будет готово отложиться; он и соучастники его заговора были казнены.[32]

Через персидские проходы царь спустился к Сузам. Возобновились сцены Кармании и Персеполя: народ не боялся более выступать с громкими жалобами на своих утеснителей; он знал, что Александр поможет ему. В Сузах были казнены сатрап Абулит его сын Оксиафр, сатрап паретакенов, которые были обвинены в самых вопиющих преступлениях. Едва сумев оправдаться по процессу о вымогательствах в Мидии, Геракон, находившийся ранее в Сузах, был тоже уличен в том, что разграбил здесь храм, и теперь казнен.[33]

Таким образом, удар за ударом следовали самые строгие наказания, и те, которые не чувствовали себя чистыми от всякой вины, имели полное право бояться за свое будущее. В числе таких лиц находился Гарпал, сын Махата, принадлежавший к княжескому роду Элимиотиды. Ценимый царем благодаря их прежней дружбе и за важные услуги, он с самого начала получил величайшие доказательства его милости, и при начале персидской войны, так как его физическое сложение делало его неспособным к отправлению военной службы, был назначен казначеем; уже раз он провинился в тяжком нарушении закона: незадолго перед битвой при Иссе он в сообществе с неким Таврисконом, внушившим ему этот план, бежал с царской казной, направляясь к царю молоссов, Александру, который тогда воевал в Италии; но Гарпал переменил свое намерение и остановился в Мегаре, чтобы жить там в свое удовольствие. Тогда царь, помня о том времени, когда Гарпал с Неархом, Птолемеем и немногими другими защищал его дело против царя Филиппа и за это подвергся позору и изгнанию, простил ему его легкомысленный поступок, снова призвал его к себе и снова вверил ему должность казначея; его управлению были поручены несметные сокровища Пасаргад и Персеполя и в то же время, как кажется, его надзору были подчинены и казначеи нижних сатрапий; его влияние простиралось на весь запад Азии.[34] Между тем Александр шел все далее на восток, а Гарпал, не заботясь об ответственности своего сана и привыкнув к наслаждениям и расточительности, начал самым разнузданным образом проматывать царские сокровища и пользоваться всем должностным своим влиянием только для того, чтобы удовлетворить своему обжорству и сладострастию. Его жизнь была скандалом для всего света, и насмешка комических поэтов Греции соревновала с неудовольствием более серьезных людей, предавая его имя всеобщему презрению; в это время появилось открытое письмо историка Феопомпа к Александру, где он приглашал царя положить конец этому безобразию: не довольствуясь диким сладострастием азиатских женщин, Гарпал призвал в Азию Пифионику, самую прославленную в Афинах блудницу, которая сначала служила у певицы Бакхиды, а затем вместе с нею поступила в публичный дом сводни Синопы, и самым недостойным образом подчинилась ее прихотям; когда она умерла, Гарпал с бесстыдною расточительностью воздвиг этой женщине два надгробных монумента, и справедливо возбуждает удивление то, что, между тем, как ни он, ни какой-либо другой правитель не посвятил памятника памяти героев Иссы, павших за славу Александра и за свободу Греции, — в Афинах и в Вавилоне уже воздвигнуты самые роскошные монументы в честь публичной женщины; этой Пифионике, которая в Афинах долгое время была доступна за деньги каждому, Гарпал, называющий себя другом и сановником Александра, имел дерзость воздвигнуть храм и алтарь и освятить его как святилище Афродиты Пифионики, не боясь кары богов и издеваясь над величеством царя. Этого мало: едва она успела умереть, как Гарпал уже выписал себе из Афин другую любовницу, не менее знаменитую Гликеру; он устроил ее резиденцию во дворце Тарса, поставил ей статую в Россе, где думал рядом со статуей царя поставить свою собственную, и отдал приказ, чтобы никто не подносил ему почетного золотого венка, не поднося его в то же время и его наложнице, чтобы ей поклонялись и приветствовали ее именем царицы; словом, все почести, которые должны были бы только подобать царице-матери или супруге Александра, глава казначейства расточал перед афинской блудницей.[35] Это и тому подобные сообщения достигли царя; он сначала считал их невероятными или преувеличенными, убежденный, что Гарпал не будет таким безумным образом ставить на карту уже раз потерянную им милость царя;[36] очень скоро сам Гарпал подтвердил своим бегством все эти обвинения. Он положился на то, что Александр никогда не возвратится назад; теперь он видел строгий суд над теми, которые позволили увлечь себя подобному же заблуждению, и потерял надежду вымолить себе прощение; он собрал все деньги, какие только мог, — то была громадная сумма в пять тысяч талантов, навербовал себе шесть тысяч наемников, двинулся, сопровождаемый ими, своей Гликерой и маленькой дочерью, которую ему родила Пифионика,[37] через Малую Азию на берег Ионии и собрал тридцать кораблей, чтобы переправиться в Аттику; будучи почетным гражданином Афин, находясь в дружеских отношениях с самыми уважаемыми людьми города и любимый народом за щедрую раздачу хлеба, он не сомневался найти там хороший прием и быть обеспеченным от выдачи Александру.[38]

Между тем, как последний виновный из вельмож государства старался избавиться таким образом от ответственности, Александр со своим войском в феврале 324 года вступил в Сузы. Вскоре после него прибыл и Гефестион с остальными войсками, со слонами и обозом, а Неарх привел вверх по реке флот, который без дальнейших опасностей проплыл вдоль берегов Персидского моря. Следуя повелению царя, в резиденцию явились сатрапы и военачальники со своими свитами, явились приглашенные царем государи и вельможи востока со своими женами и дочерьми; со всех сторон стекались сюда чужеземцы из Азии и Европы, чтобы присутствовать при великих торжествах, которые готовились в Сузах.

Предстояло празднование изумительного, единственного в течение многих столетий дня. Свадебное торжество в Сузах должно было символическим образом завершить слияние запада и востока, идею эллинизма, в которой царь думал найти силу и прочность своего государства.

Очевидцы этого превосходившего все своею роскошью и торжественностью празднества описывают его приблизительно следующим образом:[39] для этого был приготовлен большой царский шатер; верх его, затянутый разноцветными, богато вышитыми материями, покоился на пятидесяти высоких обложенных золотом и серебром и усыпанных драгоценными каменьями колоннах; замыкая это оставленное посередине свободным пространство кругом с обитых золотом и серебром перекладин свешивались драгоценные, вышитые золотом и разнообразными рисунками ковры; размеры всего шатра равнялись четырем стадиям. Посредине зала был накрыт стол; на одной стороне стояло сто диванов для женихов; диваны покоились на серебряных ножках и были покрыты свадебными коврами, только диван царя посредине был из золота, напротив находились места для гостей царя; кругом были расставлены столы для посольств, для находившихся в лагере чужеземцев, для войска и флота. Трубы из царского шатра подали знак к началу празднества; гости царя, которых было девять тысяч, заняли места за столами. И снова гром труб возвестил по всему лагерю, что царь совершает теперь возлияние богам; с ним вместе совершили возлияние и его гости, каждый из золотой чаши, праздничного подарка царя. Затем снова послышалась труба, и, по персидскому обычаю, вступило шествие покрытых покрывалами невест, и каждая из них приблизилась затем к своему жениху: Статира, дочь персидского царя, — к Александру, Дрипетида, ее младшая сестра, — к Гефестиону, любимцу царя; Амастрида, дочь Оксафра и племянница персидского царя, — к Кратеру, дочь повелителя Мидии Атропата — к Пердикке, Артакама, дочь престарелого Артабаза, — к Лагиду Птолемею, телохранителю, и ее сестра Артонида — к Эвмену, тайному секретарю царя, дочь родосца Ментора — к Неарху, дочь Спитамена Согдианского — к Селевку, предводителю отряда знатных юношей; точно так же и другие, каждая к своему жениху.[40]

Пять дней подряд праздники следовали за праздниками; посольства, города и провинции государства, союзники в Европе и в Азии доставили к парю несметное количество свадебных подарков, одних золотых венков было на 15 000 талантов. Он тоже давал полною рукою; многие из невест не имели родителей; он заботился о них как отец, дал всем царственное приданое, всем, которые женились вместе с ним в этот день, рассыпал драгоценнейшие подарки и освободил от податей всех македонян; которые женились на азиатских девушках[41] — более 10 000 записали свои имена. Новые пиры и веселые банкеты, зрелища, торжественные шествия и всевозможные увеселения наполнили следующие дни; лагерь был полон веселья и радостной суеты, здесь были рапсоды и арфисты из Великой Греции и Ионии, там фокусники и канатные плясуны из Индии, там маги и наездники из персидских земель, дальше снова греческие танцовщицы, флейтистки, труппы актеров. Действительно, были даны и драматические агоны — это было время великих Дионисий, — в числе их и сатирическая драма «Агин», сочиненная, как говорят, византийцем Пифоном, исполненная веселой насмешки над бегством Гарпала, хромого управителя казначейства.[42] Затем герольды возвестили, что царь принимает на себя долги своего войска и уплатит их, и что поэтому каждый должен записать ту сумму, которую он должен, и затем получить ее. Сначала записались только немногие; большинство, особенно военачальники и высшие офицеры, вероятно боялись, что Александр желает только узнать, кто не может обойтись своим жалованьем и живет слишком расточительно. Услышав это, царь был очень оскорблен таким недоверием, он приказал расставить столы в различных пунктах лагеря и разложить на них золото с приказанием уплачивать каждому, кто покажет счет, не спрашивая даже об его имени. Тогда пошли все и радовались не столько тому, что им удастся освободиться от своих долгов, сколько тому, что они останутся неизвестными; эти храбрые воины устраивали свои дела с невероятной беззаботностью; несмотря на всю добычу и на все царские дары, войско до такой степени погрязло в долгах, что для покрытия их потребовалось не менее 20 000 талантов.[43] Особенно отличались чрезмерной расточительностью офицеры, и, так как царь часто с неодобрением отзывался об их бессмысленных расходах, они должны были весьма радоваться тому, что могут без его ведома подойти к столу с золотом и быстро поправить свои пошатнувшиеся финансы. Антиген, предводитель гипаспистов в битве при Гидаспе, потерявший в 340 году перед Перинфом один глаз и бывший равно известным своей храбростью и своим корыстолюбием, тоже, как рассказывают, подошел тогда к столу с золотом и потребовал уплаты ему показанной им суммы; тут открылось, что у него вовсе нет долгов и что показанные им счета фальшивы. Александр был сильно раздражен этим грязным поступком, прогнал Антигена от своего двора и лишил его звания. Это посрамление вывело из себя храброго стратега и нельзя было сомневаться в том, что от стыда и огорчения он совершит что-нибудь над собою. Это возбудило жалость царя, он простил ему, возвратил его к своему двору, его звание и приказал выплатить ему ту сумму, которой тот требовал.[44] Единовременно с этим всеобщим погашением долгов Александр раздал истинно царственные подарки тем, кто отличился своею храбростью, опасностями, которые им пришлось перенести, и верною службою около его особы; он увенчал золотым венком телохранителя Певкеста, сатрапа Персиды, который в городе маллов прикрыл его своим щитом, телохранителя Леонната, военачальника земли оритов, который при этом же самом опасном штурме бился рядом с ним, победил варваров на реке Томире и с увенчавшимся успехом рвением привел в порядок дела в Орах; затем адмирала Неарха, свершившего столь славное плавание от Инда к Евфрату, Онесикрита, начальствовавшего царским кораблем на Инде и от Инда до Суз, а также верного Гефестиона и остальных телохранителей: Лисимаха из Пелты, Аристона, сына Писея, гиппарха Пердикку, Лагида Птолемея и Пифона из Эордеи.[45]

В это время должно было совершиться еще другое торжество, серьезное и в своем роде трогательное. Один из кающихся на равнине Таксил по приглашению Александра, удивленный его могуществом и его любовью к истине, последовал за македонским войском, несмотря на нежелание своего начальника и насмешки товарищей по покаянию; его кроткая серьезность, его мудрость и благочестие доставили ему глубокое уважение царя, и многие знатные македоняне, особенно Лагид Птолемей и телохранитель Лисимах, охотно вели с ним знакомство; они называли его Каланом, словом, которым он обыкновенно приветствовал их; его настоящее имя было Сфин. Он был очень стар; в персидской земле он в первый раз в жизни почувствовал себя больным. Он сказал царю, что не желает зачахнуть, и что прекраснее умереть прежде, чем физические страдания заставят его покинуть свой прежний образ жизни. Тщетны были все возражения царя; у него на родине, сказал он, считается всего позорнее, когда болезнь нарушает спокойствие духа; правило его веры требует, чтобы он взошел на костер. Царь видел, что он должен уступить; он приказал телохранителю Птолемею воздвигнуть для него костер и приготовить все остальное с величайшей торжественностью. Когда настал назначенный день, рано утром началось торжественное шествие войска, впереди шла конница и пехота в полном блестящем вооружении, и боевые слоны в своих кольчугах, затем шли отряды людей, несших ароматы, затем другие, несшие золотые и серебряные чаши и царские одежды, чтобы бросить их в пламя вместе с ароматами; затем следовал сам Калан; так как он не в силах был идти, то ему был подведен нисейский конь, но он не мог уже подняться на него; он был вынесен на носилках. Когда шествие достигло подножия костра, Калан сошел с носилок, пожатием руки простился с каждым из окружавших его македонян, попросил их в воспоминание о нем провести сегодняшний день среди веселых празднеств со своим царем, которого они скоро увидят в Вавилоне; он подарил нисейского коня Лисимаху, а чаши и одежды окружающим. Затем благочестивый индус начал готовиться к смерти; он обрызгал себя как жертвенное животное, надел на себя по обычаю своей родины венок и, распевая индийские гимны, взошел на костер; затем он еще раз взглянул на стоявшее внизу войско, обратился лицом к солнцу и опустился на колени для молитвы. Это был с его стороны знак; под костер подложили огонь, загремели трубы, войско ответило на них боевым кликом, и слоны начали издавать свои странные крики, как бы желая почтить умирающего покаянника их родины. Погруженный в молитву, он неподвижно лежал на костре, пока пламя не сомкнулось над ним и не скрыло его от глаз войска.[46]

Сам Александр, говорит Арриан,[47] не желал присутствовать при кончине дорогого ему человека. По этому поводу он сообщает нам, что самый старый из этих кающихся, бывший учителем остальных, отвечал царю на его приглашение следовать за ним, что «если Александр — сын Зевса, то таков же ведь и он, что он не желает ничего такого, что мог бы даровать ему царь-владыка, и не боится ничего, что тот может сделать с ним; пока он жив, ему достаточно почвы Индии, которая из года в год приносит ему все в свое время; а когда он умрет, он освободится от неприятного общества своего тела и будет причастен к более чистой жизни». Рассказывают тоже, что Александр с изумлением выразился о смерти Калана: «Он победил более могущественных противников, нежели я».

Оно звучит как притча, что в этом царе таким образом встретился умственный мир запада, завершенный его учителем Аристотелем, с тем миром, который вырос в земле Ганга, — полюсы двух противоположных цивилизаций, которые W думал соединить в одно и слить вместе во всей ширине и разнообразии достигнутых уже им на практике форм и условий жизни и крывшихся в них идеалов будущего.

Он действовал так не по капризу, не на основании ложных посылок или цепи неверных умозаключений. Все его дальнейшие поступки вытекали совершенно правильными силлогизмами из первого импульса, который как бы сам собою был дан ему историей греческой жизни; и то, что каждое следующее умозаключение удавалось ему, как и предыдущие, было достаточным доказательством того, что он рассуждал правильно. Ему не выпало на долю счастия найти такого противника, который положил бы ему цель и предел; только то, что моральные силы его войска истощились у Гифасиса, могло убедить его, что и его могущество имеет свои пределы; и в пустыне Гедросии он должен был понять, что природа сильнее его воли и его могущества. Но формы, в которых он думал надолго упрочить созданное им дело, введенная им система нового порядка, не были опровергнуты ни на Гифасисе, ни в пустыне, и оппозиция со стороны македонян и греков, попытки возмущения азиатов там и сям, были до сих пор так быстро и так легко подавляемы, что не могли заставить его уклониться от предначертанного им себе пути.

Начатое им дело само вело и принуждало его идти далее; если бы он даже и желал, он не мог бы уже более остановить или поворотить назад этот мощный поток.

За свадебными торжествами в Сузах последовал второй акт крайней важности; долго подготовлявшийся, теперь он должен был совершиться как бы сам собою.

Уже со смерти Дария азиатские войска вошли в состав армии Александра; но до сих пор они сражались оружием и приемами своей родины, всегда считались только подчиненными вспомогательными отрядами и, несмотря на их превосходное содействие в индийском походе, не признавались среди гордых македонян за равных им воинов. Чем далее шло во всех остальных отношениях сближение между различными национальностями, тем необходимее было уничтожить также и в войске различия между победителями и побежденными.

Самым действительным средством было принять азиатов в ряды македонских войск и дать им то же самое оружие и те же воинские почести; уже пять лет тому назад царь принял нужные для этого подготовительные меры, а именно приказал набрать во всех сатрапиях своего государства молодых людей и вооружить и обучить их по македонскому образцу. На эллинизацию этих народов тоже ничем нельзя было подействовать так быстро и решительно, как приучив молодое поколение к греческому вооружению и военной службе, приняв его в ряды армии и заставить его проникнуться тем воинским духом, который на первое время должен был заступить в этом громадном государстве место новосозданной единой национальности.

Многие соображения заставляли Александра как раз теперь поспешить с их призывом. Поход в Индию и переход через Гедросию низвели число всех находившихся в действующем войске македонян чуть ли не до 25 000 человек; почти половина их сражалась в походах со времени выступления в 334 году.[48] Очевидно было, что после таких громадных трудов, и особенно после пережитых в Индии и в пустыне Гедросии событий, эти ветераны должны были быть слишком утомлены для новых предприятий и должны были мечтать об отдыхе и о возможности насладиться, наконец, тем, что они приобрели; Александр должен был понять, что для великих проектов, занимавших его неутомимый ум, он нуждается в энтузиазме, в соревновании, в физической и нравственной силе молодых войск, что гордость, эгоизм и своеволие этих старых македонян легко могут сделаться задержкой для него самого, так как они притом еще, помня о своей прехеней товарищеской близости с царем, привыкли к такой свободе в суждениях и в манере держать себя, которая уже более не казалась гармонирующей с совершенно изменившимися условиями; он должен был, наконец, бояться, что при каком-нибудь случае они могут попытаться возобновить разыгравшиеся при Гифасисе сцены, так как им, без сомнения, было давно ясно, что не всеобщее бедствие, но их твердая решимость не идти вперед дальше ни на шаг, принудили царя уступить. По-видимому, с этого времени в войске начала чувствоваться некоторая холодность между царем и македонянами, и некоторые позднейшие обстоятельства могли только содействовать тому, чтобы усилить ее; даже та нерешительность, с какой войско приняло предложение царя о всеобщем уничтожении долгов, должна была показать ему, как глубоко уже проникло недоверие к нему. Он мог надеяться овладеть настроением умов войска с помощью безграничной щедрости, с какой он осыпал македонян дарами и почестями, с помощью торжественной свадьбы, которую он отпраздновал в одно время со многими тысячами своих ветеранов: это ему не удалось. Он мог ожидать впереди опасного кризиса, который только ускорялся каждым дальнейшим его шагом к эллинистическому устройству государства; тем более должен был он торопиться окружить себя военной силой, во главе которой он в случае нужды мог бы выступить против своих фалангистов.

В лагерь при Сузах явились сатрапы из завоеванных земель и из нововыстроенных городов с молодыми войсками, которые были набраны по данному в 331 году приказу;[49] тут было всего 30 000 человек, вооруженных по македонскому образцу и обученных всем приемам македонского войска. В то же время конница была совершенно преобразована; те из бактро-согдианских, арианских и парфянских всадников и из персидских «эваков», которые выдавались своей знатностью, красотой или другими преимуществами, частью были распределены по лохам конницы, частью послужили для образования из них и из македонских всадников пятой гиппархий;[50] в агему конницы тоже были приняты азиаты, а именно Артабель и Гидарн, сыновья умершего сатрапа Мазея, Кофен, сын Артабаза, Сисин и Фрадасман, сыновья сатрапа Парфии Фратафсрна, Гистан, брат Роксаны, братья Автобар и Мифробай и, наконец, бактрийский князь Гистасп, который получил начальство над агемой.[51]

Все это вызвало сильное раздражение в македонских войсках; Александр, — так говорили они, — превращается теперь совершенно в варвара, он презирает Македонию ради Востока; уже тогда, когда он начал показываться в индийской одежде, серьезные люди предчувствовали все беды, которые будут последствием такого начала; Певкест осыпан царем почестями и дарами за то, что он самым оскорбительным образом издевается над воспоминаниями своей родины; что за важность в том, что Александр праздновал свою свадьбу вместе с другими македонянами, — ведь это были азиатские женщины, да и они даже были выданы замуж по персидскому обычаю; а теперь эти новички в македонском вооружении, эти варвары, пользующиеся равной честью с ветеранами Филиппа! очевидно, что македоняне надоели Александру, что он принимает все меры, чтобы более в них не нуждаться, что он воспользуется первым случаем, чтобы совершенно устранить их.

Так говорили старые войска; достаточно было только одного толчка, чтобы это настроение выразилось открытым разрывом; и случай к этому должен был представиться очень скоро.



  1. Dustibe-dulut, по Pottinger’y, рассказ которого положен в основание приведенного выше описания.
  2. Имя провинции Луссы имеет это значение на языке югдали. Эти проходы, или «loukhs», следующие: на север горная дорога (Ко hen wan; см. дневник Pottinger’a под 1 февраля), на восток по направлению к Индии дорога, ведущая в Гейдерабад и Кураху, на запад спускающийся
  3. По словам Курция, царь назначил в 330 году сатрапом Кармании Аспаста. По свидетельству же Арриана (VI, 27, 1), сюда незадолго перед возвращением Александра из Индии был назначен Сибиртий.
  4. Так говорит Курций (IX, 10, 5), который, впрочем, как и Диодор, совершенно не может служить источником для географии этого края. Расстояние от Патталы до прохода Гидерабада равняется приблизительно 16 милям, а оттуда до реки Арбия (ныне Пооралли) приблизительно 12 милям.
  5. Lassen (II, 189) доказал, что Арба есть туземное имя.
  6. Strab., XV, 723. Cic. De Divin, II, 66 и другие. Диодор (XVII, 103) и Курций (IX, 8, 20) переносят эпизод с раной Лагида в дельту Инда.
  7. Vincent и van der Chys думают найти Рамбакию в нынешнем местечке Рамиуре, которое не показано ни на карте Поттингера, ни на карте телеграфных станций. Диодор говорит, что Александр, желая основать город и найдя удобную* (άκλυστον) гавань в прекрасно расположенной местности, основал там Александрию. Курций присовокупляет к этому, что она была заселена арахосянами (вероятно, из входивших в состав его войска). В дневнике Неарха этот новый город не упоминается; гавань женщин, которую он называет άκλυστος, лежит восточнее реки Арбия. Комментаторы Диодора, Курция и Стефана доказали, что четвертая Александрия у Steph. Byz., πόλις Νεαρτών έθνους Ιχθυοφάγων и Νεωρειτών Диодора есть не что иное, как Ώοειτων и представляет собою упоминаемую Аррианом колонию в Рамбакии. О втором городе, заложенном в этих землях Леоннатом, см. Lassen, И, 188. Источники не говорят нам, как далеко простиралась земля оритов к северу, но горный хребет, по-видимому, довольно точно обозначает границу к северу и западу.
  8. Что этот приказ был отдан Аполлофану, видно из Арриана (VI 27, 1). Снабжать таким образом флот провиантом было возможно потому, что в 10 или 15 милях от берега, на сорок миль в длину, тянутся богатые долины Кольван и Кедье, куда без труда можно проникнуть из земли оритов через проход Белы: особенно была богата долина Кедье, орошаемая многоводным Хоридештом (см. Lt. Ross., Notes on Mekran в Transact of the Bombay Geogr. Society, XVIII [1868], p. 36); он впадает в море в залив Гватара; очевидно, это гавань Кофант, где Неарх нашел «чистую воду в большом количестве» (Arrian., Ind., 27, 6).
  9. Об этом растении см.: Asiatic Researches, t. IV, p. 97 и 433.
  10. Лейтенант Росс, прибывший на берега Хоридешта в сентябре, нашел только отдельные лужи воды в наиболее глубоких местах, но он слышал, что во время сильных зимних дождей он бывает причиной сильных наводнений и разливается так быстро, что живущие на его берегах едва имеют время спастись и почти всегда многие находят смерть в волнах.
  11. Многие считали описание похода через пустыню преувеличенным. Новейшие сообщения, особенно сообщения Pottinger’a, подтверждают его правдивость, гарантировать которую могло бы уже одно имя Неарха, из чьих мемуаров Арриан и Страбон почти единодушно почерпали свои сообщения. Мы можем только сравнить дневник Pottinger’a от апреля со Страбоном (XV, 722) и Аррианом (VI, 23). Проследить поход в деталях, конечно, невозможно, но, по-видимому, он никогда не проникал севернее скалистых хребтов, лежащих в 10 или 15 милях расстояния от берега. О положении Пуры тоже нельзя сказать ничего определенного; считать за старую резиденцию страны нынешний Бунпур, лежащий почти в 30 милях от берега, мы не имеем никаких других оснований кроме того, что он лежит в плодородной части Гедросии и на пути от морского берега в верхнюю Карманию; ср.: Vincent, р. 303. Тогда путь, по которому следовал Александр, должен был бы быть приблизительно одинаков с путем капитана Гранта, который из Бунпура и Геха спустился к морскому берегу. Здесь Александр мог его оставить, не будучи принужден заботиться долее о своем флоте, так как недалеко начинается более гостеприимный берег Кармании.
  12. Эти шестьдесят дней, по-видимому, противоречат рассказу о громадных переходах в 400 и даже в 600 стадий, которые будто бы делал Александр. Прямое направление от границы оритов до Бунпура равняется почти ста милям, уклонения в сторону, посещения берегов и возвращение в глубину страны могли увеличить эту дорогу наполовину; таким образом мы получили бы в среднем выводе две с половиной мили в день, чего при подобных условиях местности уже достаточно.
  13. ώστε της μαχίμου δυνάμεως μηδέ то τέταρσον έκ της Ινδικής άπαγαγεΐν (Plut., Alex., 66). Это указание относительно четвертой части Плутарх должен был найти в своем источнике; но прибавка, что царь все-таки привел из Индии 120 000 пехотинцев и 15 000 всадников, принадлежит ему.
  14. Arrian., VI, 22, 1. Аполлофан в это время пал в бою против оритов (см. ниже).
  15. της χώρης О βπαρχος (Arrian., Ind., 34, 1).
  16. Так рассказывает Страбон (XV, 721) на основании слов Неарха; Арриан обходит эту подробность в своих выдержках и говорит, что флот отплыл после того, как улеглись летние пассатные ветры, что, несомненно, верно; но зимние пассатные ветры еще не начались, и Неарх выждал бы их, если бы это было для него возможно. Дальнейшие подробности относительно этой важной даты читатели найдут в конце книги в Приложении, занимающимся вопросом хронологии. Еще более осложняет вопрос то, что у Арриана (Ind. 21) неверно назван архонт и рядом с днем аттического месяца (20 Боедромион) не показано соответствующее македонское число, а только год (11-й год Александра). Но показание, что Неарх отплыл от Инда 20 Боедромиона, дает нам приблизительно верную дату; этот день соответствует 21 сентября, если мы примем за основание обращения в даты юлианского календаря таблицу цикла Метона, вычисленную Иделером; путь от Инда до Гармосии по весьма правдоподобному расчету определен в 80 дней и сообразно с этим установлены приведенные выше числа.
  17. После прекрасных исследований Vincent’a я не решаюсь прибавлять дальнейших деталей относительно этого плавания; такая попытка потребовала бы знакомства с новейшими географическими исследованиями, которые может дать только глубокое изучение, и кроме того, большей обширности рассказа, чем это здесь уместно.
  18. Так передает эти события Неарх (в Indica Арриана); время этой встречи можно определить с помощью путешествия Неарха, так как он отплыл 21 сентября и, по расчету Vincent’a, пристал к реке Анамите на восьмидесятый день, т. е. 9 декабря; его свидание с царем должно было произойти между 15 и 20 декабрем. % Теперь трудно и даже почти невозможно определить то место, где стоял лагерем Александр. Диодор (XVII, 106) рассказывает, что Александр со своим войском стоял в приморском городе Салмунте и что как раз в это время они собрались в театре, когда Неарх пристал к берегу со своим флотом и немедленно явился в театр, чтобы рассказать о своем плавании. Убежденный, что в этом, бесспорно, совершенно искаженном известии хотя имя Салмунта должно быть правильно, Vincent (р. 306) высказал предположение, что это имя (Салмунт) соответствует местечку, называемому жителями востока Мааунтом. Эта гипотеза кажется слишком смелой. Единственное обстоятельство, могущее приблизительно определить положение этого места, то, что от него до корабельной стоянки на реке Анамите или Ибрагиме было пять дней пути, следовательно, от пятнадцати до двадцати миль. Поэтому невозможно думать о Кермане, Юмали или об одном из местечек, посвященных Pottinger’oM при его путешествии. Если бы орография Кармании не была неясна до такой степени, то мы могли бы с некоторой уверенностью определить, по крайней мере, положение города Александрии, который приказал здесь строить царь; быть может, он-то как раз и был местом встречи. Не соответствует ли приблизительно этому месту Гирофт?
  19. О маршруте Кратера мы не имеем никаких известий. Следует предположить, что он спустился к Гиндменду и прошел через Лакх и Никх; оттуда он через пустыню прошел в Керман, приблизительно по дороге, описанной Ханыковым (Recueil de la societe de geogr., VII, 2 [1865], p. 404).
  20. Arrian., VI, 27; Курций (X, 1, 1) дает цифру 5000.
  21. Вышеупомянутые празднества (Arrian., VII, 28; Ind., 37) подали повод к омерзительному преувеличению; рассказывают, что царь, предаваясь самой распущенной вакханалии, целых семь дней разъезжал по Кармании, сам он, сидя на исполинской, запряженной восемью лошадьми колеснице, день и ночь пировал со своими друзьями за золотым столом, а остальные его спутники, то же пируя и пьянствуя, следовали за ним на бесчисленном множестве других, украшенных пурпурными коврами и пестрыми венками колесниц; по дорогам были расставлены сосуды с вином и накрытые столы, и все остальное войско, пошатываясь, переходило от бочки к бочке; громкая музыка, непристойные песни, продажные женщины, изображения фалла, словом, здесь соединилось все, что можно только себе представить наиболее распущенного и непристойного. Так рассказывают Плутарх, Курций и, кроме того, множество намеков на это рассеяно у других греческих и римских авторов. Достаточно привести против этого слова Арриана: «Некоторые рассказывают также, но это не кажется мне правдоподобным, что Александр, сидя за столом и пируя со своими приближенными, проезжал по Кармании на составленной из двух колесниц колеснице и что за ним следовало его увенчанное венками и ликующее войско, так как они теперь снова имели в изобилии съестные припасы, и жители Кармании расставляли по дорогам все, что служит предметом самых роскошных наслаждений; и это все, как говорят, царь делал в подражание вакханалии, с какой возвращался Дионис после покорения Индии. Но об этом не рассказывают ни Птолемей, ни Аристобул, ни иной какой-либо заслуживающий доверия писатель».
  22. Гефестион в своем маршруте не мог направиться прямо к морскому берегу, так как в таком случае Неарх при своем возвращении к Анамите не подвергся бы нападению горных народов (Arrian., Ind., 36); но Vincent, по-видимому, слишком долго заставляет его оставаться в глубине провинции; вероятно, до Лара он шел той дорогой, которую описывает Don Garcias de Silva Pigueroa (Ambassade, trad. Wicquefort, p. 65), а от Лара спустился к морскому берегу.
  23. Маршрут Александра был, вероятно, таков, как это указывает Edrisi, из Гирофта в Фазу.
  24. Arrian., VI, 27, 1. Следовательно, сатрапия некоторое время оставалась без правителя (Arrian., Ind., 36, 8).
  25. Nuper interierat morbo (Curt. X, 10, 20).
  26. Arrian., VI, 27; V, 6, 2.
  27. Arrian., VI, 27, 3. Это упоминаемые им выше (III, 26) предводители: Ситалк, предводитель одрисских аконтистов, Клеандр, предводитель старых наемников, и Геракон, назначенный на место, как кажется, умершего Менида, предводителем конных наемников. Курций (X, 1, 1) упоминает еще Агафона, начальника фракийских всадников; он упоминает также, что они привели 5000 пехотинцев и 1000 всадников.
  28. άπομίσύους ποιησαι τους μισθοφόρους (это важное указание мы находим у Диодора, XVII, 111); прибавка — тех наемников, которые не были навербованы именем царя — вытекает из самой природы дела.
  29. Arrian., VI, 29, 2. Курций называет его О г. sines (X, 1, 22) и упоминает его в числе предводителей уже в битве при Гавгамелах (IX, 12, 8); он говорит, что предводителями отдельных отрядов персов, мардов и согдианцев были Ариобарзан и Оронтобат, а Орсин стоял во главе целого; он называет его крайне богатым Ахеменидом (X, 1, 22). Арриан не упоминает о нем при описании этой битвы.
  30. Arrian., VI, 29; Strabon, XV, 730; оба они следуют Аристобулу, который по виду гробницы заключил, что это преступление было совершено разбойниками (προνομευτων έργον ην) и что сатрап не виновен. По словам Плутарха (Alex., 69), виновником был один весьма знатный македонянин, Полимах из Пеллы, который и поплатился за это жизнью. Быть может, προνομευτων следует понимать в более тесном значении «фуражиров»; в таком случае Полимах мог совершить это преступление с отрядом солдат.
  31. Так рассказывает Арриан (VI, 30). По словам Курция (X, 1, 21), смерть Орксина была последствием интриг евнуха Багоя, бывшего тогда любимцем Александра; сатрап, говорит он, не только был невиновен, но и отличался исключительной преданностью царю. О привязанности Александра к этому евнуху Диксарх в своей книге «О жертвоприношении в Ил ион» (у Афинея, XVII, 603 b) рассказывает довольно сомнительного свойства историю, которую повторяет за ним Плутарх (Alex., 67).
  32. Arrian., VI, 29, 3. Курций (X, 1, 39) под именем Фрадата понимает, по-видимому, то же самое лицо; но я замечу, что прежний сатрап тапуриев, Автофрадат, у него тоже называется Фрадатом.
  33. Arrian., VII, 4; VI, 27, 12.
  34. Arrian., Ill, 6; Plut. Alex., 10 и 35ю
  35. Theopomp., fr., 277, 278. О заглавии этого сочинения (называемого то ή προς 'Αλέξανδρον επιστολή, то προς 'Αλέξανδρον συμβουλαί) см.: С. Muller, Fragm. hist, gr., I, p. LXXIII. Обвиненный во фр. 276 Теокрит (у Афинея, IV, 230) есть ритор из Хиоса, которого Страбон (XIV, 183) называет политическим противником Феопомпа и который с такой горькой иронией применил к Александру стих о «пурпурной смерти» (Plut., De educ. puer., 16 и Suidas s. v. Θεόκριτος. Ср. Ilgen, Scol. Graecorum, p. 162). Его насмешка не пощадила и Аристотеля: см. эпиграмму у Евсебия (Praep. Evang., XV, 793 а).
  36. Сюда следует отнести приводимое Плутархом известие, что Эфиальт и Кисе, принесшие первое известие о бегстве Гарпала, были схвачены как ложные доносчики (Plut., Alex., 41).
  37. Plut, Ρ hoc ion, 22.
  38. Athen., loc. cit., Curt., X, 2; из афинских событий с достаточной достоверностью вытекает, что бегство Гарпала относится к этому времени (концу 325 или началу 324 года).
  39. Мы можем комбинировать рассказ Харета (fr. 16 у Афинея, XII, 538 и из него Aelian., VIII, 7) со следующим непосредственно за ним описанием этого шатра по Филарху (fr. 42), так как они оба имеют в виду одно и то же сооружение.
  40. Аристобул говорит (у Арриана, VII, 4), что Александр, кроме дочери Дария, женился также на дочери царя Оха Парисатиде, но насчет этого нет никаких дальнейших свидетельств. Точно так же Барсина, дочь Артабаза и вдова Ментора, никогда не была его супругой, хотя он находился с ней в связи и в Дамаске, и после того; по крайней мере, в 323 году (Iustin, XIII, 2, 7) она уже жила со своими детьми в Пергаме; только Роксана была уже полноправной и законной супругой Александра и, по крайней мере, в следующем году жила при нем. Имя дочери Дария было у Арриана Барсина, или в рукописи, которую эксцерпировал Фотий (р. 686, 7), Арсиноя, тогда как все другие авторы (Diodor, XVII, 107; Plut., Alex., 70; Curt., IV, 5, 1; Iustin, XII, 10; Memnon ap. Phot., p. 224 a. 50) называют ее Статирой, как, по словам Плутарха (Alex., 30) и Филарха (у Афинея, XIII, 609 b), называлась также и ее мать; быть может, царевна при выходе замуж, так же как и некоторые другие азиатки, переменила свое персидское имя на греческое. Царица Олимпиада тоже переменила свое прежнее имя Мирталы (Iustin, IX, 7, 13). Амастрина Арриана называется у Диодора (XIX, 109) Амистридой, у Страбон, (XII, 20) и на монетах названного по ее имени города -Амастридой; у Артабаза, кроме вышеупомянутой Барсины (Фарсина у Синкелла, с. 504) были следующие дочери: Артакама или Апама (Апамея) и Артонида или Барсина,
  41. Это тоже, может быть, черта, характеризующая быт этой армии; храбрые воины не ожидали этого момента, чтобы искать и найти себе своих азиаток; обоз женщин и детей должен был разделять с ними лагерную жизнь.
  42. По словам Афинея (XVI, 575 с), эта сатирическая драма Агин «была представлена при праздновании Дионисий на Гидаспе, после того, как Гарпал уже бежал к морю и отложился». Это могло произойти только в 326 году, или в апреле, или в марте месяце, или же в октябре после возвращения с Гифасиса; но как раз в это время в армию явились присланные Гарпал ом войска. Афиней написал Гидасп вместо Хоаспа около Суз; к этому времени относится эта сатирическая драма. Авторами ее называются или Пифон из Византия или из Катаны, или же сам царь; византиец Пифон бесспорно тот оратор, который уже стоял в близких отношениях к Филиппу и употреблялся им для важных поручений (см. A. Schafer, Demosthenes, II, стр. 351); судя по рассказываемой про него Афинеем (XII, 550) истории, он был достаточно остроумен для того, чтобы написать сатирическую драму. Два дошедших до нас фрагмента Агина (Nauck, Trag. graec. fr., 630) следующие: … Теперь там, где растет кальм, стоит Слева от большой дороги гробница с куполом, Прекрасное святилище блудницы, после постройки которого Сам Паллид из-за этой постройки пустился бежать. И когда некоторые маги варваров Увидели его там лежащим в жалком виде, То они обещали огорченному вызвать Дух Пифионики. И несколько далее один спрашивает: … Хотел бы я от тебя услышать, Так как я живу далеко оттуда, как в Аттике Идут теперь дела и как теперь живется там. Другой отвечает (в 326/325 году в Афинах был сильный голод): Пока они шумели: «мы ведем рабскую жизнь», Они обильно столовались; а теперь они жуют Тощий горох и лук, — пирогам пришел конец. Первый: Но я слышу, что много тысяч мешков пшеничной муки, Больше, чем Агин, им прислал Гарпал и за это сделан гражданином Афин. Второй: То была пшеница Гликеры, бывшая, пожалуй, для Афин Пиром смерти скорее, чем свадебным пиром для Гликеры. В данном Гарпалу имени Паллида заключается такая же грубая двусмысленность, как и в гробнице с куполом άέτομα λορδον φέτοομ' αορνον у Наука); объяснение отдельных намеков ясно из самого текста.
  43. Такова цифра их у Арриана (VII, 5). Плутарх (Alex., 70) говорит о 970 талантах; Курций (X, 2, 10) и Диодор (XVII, 109) собственно вовсе не говорят об этом погашении долгов в Сузах, но думают о сделанных в Описе подарках тем ветеранам, которые не возвращались на родину, смешивая их во всяком случае с тем, что произошло в Сузах.
  44. Plut., ibid.; по Псевдо-Плутарху (De fort. Alex., 2), это был Тарр, очевидно, тот же самый Афаррий, в котором мы нашли возможным узнать типическую фигуру тех преданий, которым следует Курций.
  45. Arrian., loc. cit, cf. VI, 28.
  46. Это описание сделано по Арриану (VII, 3), Страбону (XV, 717 слл.), Элиану (Var. Hist., II, 41) и Плутарху (Alex. 69). Другие подробности находятся у Филона (с. 879 франкфуртского издания 1691 года), Лукиана (Demort. Peregr., 25 τ 39), Цицерона (Tuscul, II, 22, D е di ν in., I, 23) и др. О разнузданной попойке в память Калана Арриан не упоминает. Показания относительно места этого торжества расходятся между собой; Страбон, по-видимому, принимает за него Пасаргады; это невозможно, так как при нем присутствовал Неарх (fr. 37). Элиан говорит, что костер был воздвигнут в самом красивом предместьи Вавилона; это точно так же неверно, так как Александр прибыл в Вавилон только годом позже, Калан же заболел в персидской земле, как говорит Арриан, или, точнее, в Пасаргадах, по словам Страбона, и спустя недолгое время после этого (по Плутарху) решился сжечь себя на костре. Слоны, бывшие с Гефестионом, и Неарх с экипажем флота могли встретиться только в Сузах, и только там могло произойти это похоронное торжество, и таково, как кажется, мнение и Арриана. Он, без строгого соблюдения хронологии, сперва описывает смерть Калана, затем возвращение Атропата в Мидию и затем свадьбу; но Атропат, вероятно, оставался еще в Сузах во время свадебного торжества своей дочери и других дочерей персидских вельмож.
  47. 'Αλεξάνδρφ δέ ουκ επιεικές φανηναι τί θέαμα έπί φίλφ άνδρι γιγνόμενον (Arrian., VII, 3, 5).
  48. По словам Курция (V, 2, 8), Александр удержал потом в своем войске 13 000 пехотицев и 2000 всадников, senioribus milirum in patriam remissis, и этих ветеранов, по словам Диодора (XVII, 109), следующего тому же самому источнику, было 10 000. Конечно, надежным это свидетельство считать нельзя.
  49. Arrian., VII, 6. Ср. Плутарха (Alex., 71) и Диодора (XVII, 108), которые, впрочем, неверно связывают непосредсгвенно с этим местом позднейшие события в Сузах. Другие уже обратили внимание на то, что Арриан (VTI, 6, 8) ошибочно дает этим войскам имя эпигонов, которое, скорее, подходит к детям македонских солдат и азиатских женщин, заботу о военном воспитании которых царь взял на себя. Подобным же образом, сто лет спустя, в войске Лагидов (Polyb., V, 65) эпигонами назывались не «вооруженные по македонскому образцу воины», но потомки призванных Филадельфом в страну галатов (Schol. ad. Callimach. In Del, p. 165). Арриан (VII, 11, 3) называет эти новые войска персами, а в другом месте (VII, 6, 1) говорит, что они были приведены сатрапами новых городов и завоеванных земель; Диодор (XVII, 108) и Юстин (XII, 12) употребляют выражение «персы». Они, несомненно, не только были персами, но были взяты из различных сатрапий и из тех βασίλειοι παίδες, шесть тысяч которых Александр приказал навербовать и обучить, когда был еще в Египте.
  50. Это число кажется странным, так как во время битвы при Гидаспе кроме агемы было восемь гиппархий. Неужели поход по пустыне сопровождался такими значительными потерями, что воинов хватало только для четырех гиппархий? В связи с этими событиями необходимо понимать и показание Арриана (VII, 29, 4), что Александр ввел в состав македонских таксисов прежних персидских мелофоров, 10 000 «бессмертных с украшенными золотыми и серебряными гранатами копьями» (Herod., VII, 40, 83; Arrian., Ill, 11, 5) и принял в агемы Ομότιμοι (вероятно, έντιμοι Арриана, И, 11, 8), «родственников», а также, несомненно, и «застольников» персидского царя.
  51. Относительно орфографии имен необходимо сравнить комментаторов Арриана (VII, 6, 5). — Гистасп есть, быть может, называемый Курцием (VI, 2, 7) родственник Дария.