Кровавая шутка (Шолом-Алейхем)/Часть вторая. Глава 18. Неудачная попытка
← Глава 17. Дело в шляпе | Кровавая шутка — Часть вторая. Глава 18. Неудачная попытка | Глава 19. Отъезд → |
Дата создания: 1912-1913. Источник: http://www.web-lit.net/writer/76/book/49971/aleyhem_sholom/krovavaya_shutka |
Глава 18. Неудачная попытка
[править]Курьерский поезд примчал бывшего репетитора Бардо-Брадовских, Григория Ивановича Попова, в город, где томился в заточении его товарищ.
В первый же день своего пребывания в городе Попов понял, что освободить товарища не так легко, как ему казалось.
О свидании с заключенным нечего было и думать. Чиновники, к которым он обратился с соответствующим ходатайством, взглянули на Попова, как на авантюриста, подосланного евреями… И если бы не безукоризненные дворянские документы, солоно пришлось бы Попову.
Набегавшись до изнеможения по канцеляриям, лже-Попов, усталый и голодный, еле доплелся до большого кафе, битком набитого маклерами.
С трудом отыскав свободный столик, Попов уселся, заказал обед и прислушался к разговорам.
Оказалось, что господствующим языком здесь был еврейский, и Попов не без удовольствия констатировал, что еще не забыл этого языка… Говорили не столько о биржевых делах, сколько о процессе дантиста Рабиновича, принявшем новый оборот в связи с «разоблачениями» какого-то выкреста из евреев, студента Лапидуса, который во всеоружии авторитетного невежества утверждал на страницах черносотенного листка, что евреи действительно употребляют в пасхальную мацу христианскую кровь.
Особенно волновался какой-то еврей, в котором нетрудно было узнать вездесущего и всезнающего Кецеле. Он неумолчно трещал о своем личном знакомстве с Лапидусом, его отцом и дедом и только ждал возможности рассказать о них поподробней. Но публика, наученная горьким опытом, относилась к Кецеле более чем скептически, приводя очень веский аргумент:
— Вы уже уверяли нас, что знаете лично Рабиновича, и все это оказалось плодом вашего воображения! Бросьте!
Кецеле, обескураженный, бродил между столиками, не находя слушателей. Но Попов, человек свежий, услыхав фамилию «Рабинович», пригласил Кецеле к своему столу, угостил его папиросой, предложил чаю и спросил:
— Вы знаете дантиста Рабиновича?
Кецеле, тронутый вниманием, спросил в свою очередь:
— А вы откуда будете? Гм… Удивительно знакомое лицо… Я мог бы поклясться, что видал вас где-то…
— Нет, — сказал Попов. — Видеть меня вы не могли: я не здешний… Вы говорите, что знаете Рабиновича?
— Рабиновича? Пхе-е! Я знаю не только его, но и его отца, и брата, и невесту, и родителей невесты… Кого только я не знаю? О ком вам рассказать?
— Вы знаете его отца и брата? — спросил удивленный Попов.
— Ох, если бы я их не знал, было бы гораздо лучше. Из-за этих Рабиновичей, которые приехали сюда недавно без гроша в кармане да еще без паспортов, я лишний раз почувствовал прелесть правожительства. Но черт с ними! Меня интересует другое: за каким бесом они таскали с собой какое-то дурацкое письмо от ихнего раввина к нашему раввину? Кому нужна была та письменная просьба о сборе денег на освобождение заключенного?
Нетрудно себе представить, как чувствовал себя лже-Попов, получив такой непосредственный привет от родных.
— Ну, и что ж из этого вышло? — спросил он.
— Что могло выйти? Ничего. Письмо присовокупили к делу, а Рабиновичей отправили по этапу к черту на кулички, не то в Могилев, не то в Шклов… А теперь они и тамошний раввин, насколько мне известно, сидят основательно… Выходит, что поверх волдыря села болячка… Наше здешнее дело обросло еще одним тамошним делом… Но ша! В чем дело? Что за шум? Смотрите, смотрите! Полиция! Опять облава! Ох, несчастье мое! Опять придется шагать в Васильевку. На прошлой неделе только приехал. Отдохнуть не успел. Погибели на них нет, Боже мой!..
Кафе в одно мгновение было окружено полицией. Окна и двери были закрыты, и началась очередная ревизия. Имевших особое разрешение от полицмейстера отпустили; остальных под «почетным караулом» доставили в участок. Среди арестованных оказался, конечно, Кецеле и, очевидно, по недоразумению, его новый приятель — Попов.
Ревизия в кафе не представляла собой ничего неожиданного: кафе это вообще было объектом постоянного внимания полиции, пожинавшей здесь значительную часть своих лавров. Но в эти дни, в связи с опубликованным в печати письмом студента Лапидуса, полиция особенно усилила надзор за этим местом сборища евреев.
Так как жатва в этот день была обильнее обыкновенной, то документы на месте просматривались небрежно, наспеx.
И только в участке, разобравшись в бумагах, пристав наткнулся на паспорт дворянина Григория Ивановича Попова.
Пристав был сегодня вообще не в духе и сердито спросил:
— Кто здесь Попов? Как он сюда попал?
— Я — Попов, — отозвался подлинный Рабинович и, наклонившись к приставу, сказал шепотом, что имеет сообщить ему кое-что по секрету, с глазу на глаз.
Пристав нахмурился: что за секреты такие? Но тем не менее велел очистить помещение и, оставшись с Поповым вдвоем, спросил, в чем дело.
После первых неудачных попыток повидаться с заключенным Попов решил открыть свое настоящее имя и тем самым положить конец несчастной истории, принявшей хронический характер и постепенно превращавшейся в какой-то невероятный роман. Он не знал только, как это сделать. Но теперь, когда в силу неожиданных обстоятельств он попал сюда, он решил тут же и привести в исполнение свое намерение.
— Да будет вам известно, — сказал он приставу, — что перед вами не дворянин Григорий Иванович Попов, а еврей, мещанин Герш Мовшевич Рабинович, тот самый, которого вы обвиняете в убийстве Володи Чигиринского с ритуальной целью.
Попов ожидал необыкновенного эффекта. Ему представлялось, как все «дело» мгновенно рушится, как рад и счастлив будет его товарищ Гриша, как смущены и пристыжены будут те, кто затеял этот нелепый процесс. Правда, и его и товарища ждет наказание за проживание по чужим документам. Но какое это имеет значение в сравнении с несчастьем, нависшим над головами массы людей? То, что он первый нарушил обещание и до срока открыл свое настоящее имя, уж и вовсе не имеет значения: стоит ли продолжать это смешное пари, если оно чревато такими тяжелыми последствиями!
Но каково было изумление Попова, когда он увидел, что его признание не произвело никакого впечатления.
Пристав смерил его взглядом и пожал плечами, как если бы перед ним стоял сумасшедший, маньяк, охваченный бредовой идеей.
— Ну? — удивился Попов. — Почему же вы меня не арестуете? Или вы хотите устроить мне очную ставку с заключенным?
Пристав вскипел:
— Накаких очных ставок! Ступайте с вашими глупостями подобру-поздорову. Если вы еще раз повторите свое смехотворное заявление, то я вас арестую, но не как преступника, а как сумасшедшего, и отправлю в желтый дом!..
Попов хотел было что-то сказать, но пристав не дал:
— Уходите, пожалуйста, отсюда! Мало того, что целый день мотаешься с этими евреями, так извольте еще возиться с психопатами и маньяками. Уходите, уходите!..
Пристав швырнул Попову его документы и попросил надзирателя впустить арестованных.
А Рабинович подлинный вынужден был собрать свои бумаги и выйти из участка.
Такого финала он, конечно, не ожидал. Что же теперь делать? Написать заявление прокурору? Но если его считают психопатом, то они не постесняются в самом деле отправить его в желтый дом, а тогда вообще все пропало. Нужны другие пути. Тут мог бы помочь отец Гриши, Иван Иванович Попов. Но как его вызвать сюда? Телеграммой? Письмом? Нет! Надо поехать к нему, рассказать все, как есть, — тогда, пожалуй, что-нибудь да выйдет.
К вечеру того же дня курьерский поезд мчал настоящего Рабиновича в город Т., к отцу Гриши, Ивану Ивановичу Попову.
![]() |
Это произведение перешло в общественное достояние в России согласно ст. 1281 ГК РФ, и в странах, где срок охраны авторского права действует на протяжении жизни автора плюс 70 лет или менее.
Если произведение является переводом, или иным производным произведением, или создано в соавторстве, то срок действия исключительного авторского права истёк для всех авторов оригинала и перевода. |