Легенда о Таули из рода Пыреко (Меньшиков)/Глава 24

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Легенда о Таули из рода Пыреко
автор Иван Николаевич Меньшиков (1914—1943)
Дата создания: w:1941 г, опубл.: 1941 г. Источник: И. Н. Меньшиков. Полуночное солнце. — Москва: Советский писатель, 1984.

24[править]

Горит маленький костер. «Если в него подбросить веток, — думает Таули, — он будет большим костром; если не подбросить, он потухнет, как потухло восстание».

— До самой смерти ночами я буду ходить к стойбищу русских, — внезапно нарушает тишину старый Окатетто, — и когда крестиков на моем луке будет втрое больше, чем лет моей старухе, я спокойно умру:

— Они поймают тебя, — говорит Таули, — они повесят тебя на лиственнице у стойбища.

— Что делать? — отвечает старик. — Мы скоро теряли то, чего добивались. Мы уходили к своим озерам, в свои леса и тундры. Приходили новые русские, и вновь мы платили ясак или кончали виселицей, умирали под батогами. Где же правда, Таули? — Старик замолкает, хмуро глядя на луну, что золотой монетой висит над мокоданом. — В надымской тундре, — задумчиво продолжает он, — четыреста наших людей собрались много лет тому назад сжечь Обдорск. Они окружили его со всех сторон и обстреливали, но пришли русские со своими самопалами, и наши отступили в Надым. В том же году хатангские ненцы напали на мангазейский острог, но их перебили почти всех до одного. А сколько раз наши сжигали деревянное стойбище русских — Пустозерск! Они сжигали его пять раз, а царь присылал все новые войска, и кровью истекал наш народ. Мы платили и платим луковую дань своей кровью. Скоро истечем ею. Мы уже привыкли к веселой воде, которая на мгновенье делает легкой жизнь, мягким сердце, слабым ум и непослушным тело. Где же счастье? — спрашивает старик.

— За далекими горами оно, — отвечает Таули, — во всех сказках о нем поется.

— Где моя жена? — спрашивает старик. — Где повесили ее русские? Они уже давно сожгли ей волосы и отрезали язык. Я знаю это. Они так делают.

Он замолкает и, закрыв глаза, откидывается на шкуры.

…В легком челноке она едет по озеру, черные косы ее отражаются в воде. Ловкие руки ее временами отливают серебром — это трепещет рыба, вынутая из сети. Как чист ее голос! Алые ленты на панице[1] вместе с синими лентами говорят о ее молодости и здоровье. Когда наступает болезнь, паницу не следует украшать — так ее учил обычай предков.

Тайконэ ловила рыбу и пела песни. Солнце, звезды, которые водили в далекие странствия Окатетто, серебристые рыбы — все это было в ее песнях, веселых и легких, как полет чайки над морскими волнами.

Приходит милый от лесов,

Он соболей аргиш привез.

Он сто песцов ко мне привез,

Он сукон аргиши привез.

«Невестой будь», — сказал.

Что я скажу ему в ответ?

Женою буду или нет,

Жених, беда, богат.

«Но где твои стада?» — спрошу.

«Но где твои чумы?» — спрошу.

Уедет или нет…

Уехал парень навсегда…

А в котелке кипит вода,

Проснулась я тогда…

Вот сон, ой-ой, хороший сон,

А милого и нет…

«Спой еще песню!» — кричал с берега Окатетто, чиня нарты.

Тайконэ смеялась в ответ и запевала новую песню.

Как весело потрескивал костер в чуме Окатетто много лет подряд! Но пришли голодные годы, и он заболел. Тайконэ одна ходила на охоту и ловила рыбу. Возвращалась она с такой маленькой добычей, что не хватало даже больному Окатетто. Но, чтобы он не страдал вдвойне, за себя и за нее, она пела песни и ободряла его. Вскоре смерть совсем близко подползла к чуму Окатетто. Она умертвила его собачью упряжку, унесла весенней водой его снасти и наконец потушила костер.

Мимо ехавшие охотники отогнали смерть. Они спасли Окатетто. Но заболела Тайконэ. Она так долго болела, что шаман сказал Окатетто, что Тайконэ просто ленива.

И Окатетто стал бить жену. Озлобленный нуждой и неудачами, он так часто бил ее, что она даже перестала защищаться и говорить что-нибудь в свое оправдание. У нее стала гнить спина, и с тех пор, выползая из чума, чтобы посмотреть на солнце, она не пела песен и говорила только о смерти.

Окатетто позвал шамана. Тот покружился с пензером[2] вокруг больной, обтер ей спину речным илом и обмыл ручьевой водой. Он велел до осени кормить Тайконэ жирной рыбой и поить оленьей кровью.

Окатетто выполнил совет шамана, и Тайконэ выздоровела. Только прежнего ума у нее уже не было. В чуме Окатетто наступил вечер, и сам он стал хмурым и неразговорчивым.

А теперь Тайконэ взята русскими. Она не успела бежать вместе с восставшими, и ее, наверное, повесили на городской стене или сожгли на костре.

…В чум Окатетто медленно, вместе со старостью вползала ночь, от которой никто не мог спасти его одинокое сердце.

И старик с надеждой всматривался в ясные лица Исая и Таули, прислушивался к их дерзким речам, но мрак давил его душу, и, ожесточенный, он ходил к стенам русского стойбища и мстил за свою жену каждую ночь…

Исай смотрит на Таули, перебирающего стрелы в своем колчане.

Таули резко встает. Лицо его сереет, губы дергаются. Он трогает плечо старика Окатетто.

— Я пойду умирать за Пани, — говорит он.

Исай торопливо хватает свой лук и перекидывает через плечо колчан. Но Таули отрицательно качает головой.

— Нет, я пойду один, ты еще должен увидеть родное стойбище. Я пришлю тебе мое слово из Обдорска. Клянешься ли ты быть моим братом и слушаться меня во всем?

— Клянусь, — говорит Исай и остается в чуме Окатетто.

— Прощай, Окатетто, — говорит Таули и твердым шагом выходит из чума.

Примечания[править]

  1. Паница — женская оленья шуба.
  2. Пензер — бубен шамана.
PD-icon.svg Это произведение перешло в общественное достояние в России согласно ст. 1281 ГК РФ, и в странах, где срок охраны авторского права действует на протяжении жизни автора плюс 70 лет или менее.

Если произведение является переводом, или иным производным произведением, или создано в соавторстве, то срок действия исключительного авторского права истёк для всех авторов оригинала и перевода.