Легенда о Таули из рода Пыреко (Меньшиков)/Глава 7

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Легенда о Таули из рода Пыреко
автор Иван Николаевич Меньшиков (1914—1943)
Дата создания: w:1941 г, опубл.: 1941 г. Источник: И. Н. Меньшиков. Полуночное солнце. — Москва: Советский писатель, 1984.

7[править]

Стрелец Микола уже вкапывал последний столб в крепостную стену Обдорского острога.

Толстый конец столба был просмолен, тонкий — заострен. Высокая стена окружила острог, и посреди его сверкал обтянутый фольгой крест на церкви Сергия Радонежского. Рядом с церковью, перед торговыми рядами, стояла приказная изба, и длинная широкая лестница вела в черную пасть дверей, как в преисподнюю.

Стрелец Микола воткнул топор в середину столба и посмотрел на юношу самоеда, следившего за его работой.

— Много же мы острогов настроили во всех холодных землях, — сказал он, — а сколько моих братьев-сотоварищей полегли костьми на чужбине!

Микола вздохнул и медленным взглядом обвел Обь.

— Вот и в этой реке ныне немало наших утопло. Пойдут на ладьях ясак собирать с вас, самоедов, и не воротятся. А кто их знает, может, и на Русь сбегли или ушкуйным промыслом[1] занялись. Всяко бывает… Скучно небось по батьке с маткой-то… А?

Юноша не ответил. Он тоскливым взглядом следил за тем, как плывут по Оби могучие кедры, вырванные с корнями. На одном из кедров, отнесенном течением близко к берегу, с ветки на ветку беспокойно прыгала белка. Ее рыжий пушистый хвост неустанно мелькал над ветками.

— Дурочка, — сказал Микола, — унесет тебя в море-океан…

И, вздохнув, он следил за кедром до тех пор, пока тот не скрылся в одной из проток.

— Ты молчаливый какой-то, — продолжал Микола, — вроде нашего воеводы Тайшина. Бывает, молчит он, молчит, а потом рявкнет, аж мороз до печенки пронимает. Не люблю таких. Ей-бо, убегу от него. На Русь уйду… А потом… — Микола боязливо огляделся и, перекрестившись, прошептал: — На Волгу, на Дон подамся. К Степану Тимофеевичу…

Юноша удивленно поднял голову и посмотрел на стрельца.

— А кто он?

— Стенька Разин-то?.. Великий атаман…

Синие глаза Миколы округлились. На худом конопатом лице появилась восхищенная улыбка, но она тотчас же потухла: он увидел идущего от торговых рядов воеводу Тайшина.

— А ну, споем, толмач[2], — сказал он беспечно и, углубляя лопатой и без того глубокую яму, запел тоскливым голосом:

Бражка ты, бражка моя,

Да и-и их-й!

Дорога бражка поссучена была,

На ручью та бражка ссученная,

На полатях рассоложенная.

Да на эту бражку нету питухов,

Нет удалых добрых молодцов.

Я посля мужа в честном пиру была,

Со боярами состольничала,

Супротиву холостого сидела,

Супротиву на скамеечке.

Уж я пьяна, я не пьяная была,

Я кокошничек в руках несла,

Подзатыльничек под поясом.

— Поёшь? — хмуро сказал воевода и сел на пригорок, опираясь спиною на стену острога и зорко всматриваясь в туман за Обью.

— Пою, — неуверенно ответил Микола, но петь уже не мог. Тонкий и высокий, он походил на березу из густого бора. Рыжие волосы на непомерно большой голове скатались в войлок, редкая бороденка была всклокочена, и весь он казался каким-то несуразным рядом с широкоплечим воеводой, угрюмо вглядывавшимся в туман за рекой.

Воевода вздрогнул от необычного шороха.

— Карачей, — прошептал Микола и быстро отскочил в сторону.

Но не успел подняться: тяжелая стрела с медным наконечником просвистела над его головой и вонзилась, звеня, в стену, гневно трепещущая и красная.

Микола подошел к стене и снял стрелу.

— Поход объявляют, — сказал он спокойно, — кровью вымазана.

Недобрым взглядом обвел воевода берег Оби, туман за рекой и сказал, уходя:

— Копай.

— Помоги, толмач, — сказал Микола и с помощью юноши утвердил бревно в яме и быстро стал забрасывать ее землей. — Как ясачного закапываю, — мрачно пошутил он, — воевода новую кару для твоего народа придумал. — И пояснил: — В землю по шею закапывать наибольших воров-самоедов велено. Живыми…

Микола сбросил в последний раз серовато-глинистую землю у столба, обтер рукавом посконной рубахи лоб и, присев на пригорок, с угрюмой злобой прошептал:

— Сколько горя-то на Руси!

Солнце в венчике спускалось за Обью, и туман над рекой стал розовым.

— На виселичном наволоке снова вашего за ноги вздернули. Дерзкое слово Тайшину сказал…

— Пусть, — тихо сказал толмач, — пусть.

Но желваки дрогнули на его скулах, а губы тесно сжались.

И, не подав руки на прощание, юноша встал, поглядел на закат и пошел вдоль стены острога. Через главные ворота он вошел в город, еще полный жизни, и на крыльце приказной избы задумчиво остановился.

Подошел приказный дьяк Фома, уже успевший охмелеть, поднялся на лестницу и, дружески обняв толмача, прошел с ним в приказную избу. Там, у темного оконца, затянутого бычьим пузырем, стояли выщербленная скамья и большой дубовый стол.

Фома зажег три свечи и, вытащив из-за уха гусиное перо, стал очинять его.

Приказный дьяк Фома походил на ушкуйника: широк в плечах, статен ростом. Косой шрам рассек его левую щеку. Это память о кулачном бое, когда приходили ремесленные люди из Тобольска и Березова. Они знатно бились на гладком льду великой реки сибирской Оби, и немало буйных голов полегло от жилистых кулаков дьяка. Нос и лоб Фомы были всегда в чернилах. Не расставался он и с гусиным пером, хотя в приказе бывал редко, проводя время в кабаках, драках да прелюбодеянии.

Самоедский толмач был прилежным другом Фомы. Вместе с ним он ходил по кабакам, дрался, пел песни и голодал, ночуя в приказе и присматриваясь к тому, какими титлами пишется кляуза, ябеда или челобитная к тобольскому воеводе или же к самому государю.

— Великая сила в моей науке, толмач, — хвалился Фома. — Захочу царским титлом бумагу писать — напишу. Захочу Тайшина на костре сжечь — сожгу. Мои кляузы суесловны, а батогам все-таки не плясать на моей спине. Зырянской тайболой, муромским лесом да двинскими староверскими скитами силен я. Куда захочу, туда и пойду, толмач. И тебя с собой возьму, потому скучно мне жить здесь среди болотных кочек. Дай мне только бог весны-солнышка, так я и был таков…

Из окованного железом сундука Фома вытащил бумажный свиток.

— Челобитную тобольскому воеводе писать приказано, — сказал он, значительно подняв правую бровь, — остяки да самоеды не унимаются… Стрелу прислали. Воевода сказал — ехать тебе со мной ясак в тундре собирать, напугать их заранее. Собирайся, коли… Завтра поедем…

Толмач равнодушно смотрел на дьяка. Лишь еле заметно дрогнули уголки губ да глаза стали темными.

— Едем, — сказал он так тихо, что дьяк поежился от неприятной дрожи, пробежавшей по спине.

— Ты что? — спросил он, внимательно разглядывая толмача.

— Едем. Мне все равно, — сказал толмач и покинул приказную избу.

На крыльце он постоял несколько минут. Солнце уже закатилось. Темно-синие сумерки наползали на тундру.

— Нибяв… — сказал тихо толмач. — Мать…

И лицо его побелело.

Примечания[править]

  1. Ушкуйный промысел — промысел на лодках.
  2. Толмач — переводчик
PD-icon.svg Это произведение перешло в общественное достояние в России согласно ст. 1281 ГК РФ, и в странах, где срок охраны авторского права действует на протяжении жизни автора плюс 70 лет или менее.

Если произведение является переводом, или иным производным произведением, или создано в соавторстве, то срок действия исключительного авторского права истёк для всех авторов оригинала и перевода.