Наступление и наступленцы (Троцкий)

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Наступление и наступленцы
автор Лев Давидович Троцкий (1879–1940)
Опубл.: 11 июля 1917. Источник: Троцкий, Л. Д. Сочинения. — М.; Л., 1924. — Т. 3. 1917. Часть 1. От февраля до Октября. — С. 138—140.


Наступление началось. Продолжается ли оно? Продолжится ли? Об этом мы в настоящую минуту ничего не знаем. Но оно началось, — как раз в день манифестации петроградских рабочих и солдат[1] против политики наступления, — и министры-социалисты получили возможность к концу Всероссийского Съезда «под занавес» возвестить о «поворотном моменте» в русской революции.

Насколько наступление было подготовлено с материальной стороны, мы не знаем. С духовной стороны оно было подготовлено резолюцией Съезда Советов о войне. И в этой резолюции вся фальшь и двойственность позиции партий правительственного социализма нашла свое законченное выражение. По существу дело шло о том, чтобы дать г. Керенскому право сказать солдатам: «Приказываю вам — вперед!». Своей резолюцией меньшевики и эсеры, заранее и полностью, освящали страшные жертвы, связанные с наступлением. Но кто требует от народа таких жертв, тот должен говорить решительным, твердым, ясным языком. Ничего подобного нет в резолюции Съезда. Она уклончива в своем пацифистском многословии, которое служит ей только для того, чтоб прикрыть свой «наступательный» конец. Но именно этот конец и только он имел реальное значение, ибо дал возможность Керенскому провозгласить на его эсеровски-министерско-театральном языке: «Приказываю вам — вперед!». Армия пошла вперед после каких-то внутренних трений, о которых упоминают официальные сообщения. Что это за трения, каковы их размеры и острота, мы не знаем. Но зато мы твердо знаем, что Временное Правительство сделало все, что было в силах его, для того, чтобы подготовить эти трения, расширить и углубить их. Оно поставило — в форме бессильной лицемерно-дипломатической риторики — вопрос о целях войны и пересмотре старых договоров; этим оно окончательно подкопало веру солдат в те старые цели, сражаться за которые они призваны теперь именем так называемой «революционной демократии». И если, после трехлетнего опыта войны и четырехмесячного опыта революции, не все солдаты окажутся убежденными уклончиво-осторожной резолюцией Съезда, или дешевым ораторским фанфаронством полусоциалистических полуминистров, — у благочестивой печати всегда остается в распоряжении испытанное средство: призвать «общество» к крестовому походу против революционных социалистов вообще и большевиков в особенности.

«Наступление было продиктовано необходимостью, — объяснял самый кинтальский из министров г. Чернов. — Русская армия не могла пассивно дожидаться наступления Гинденбурга»[2]. Правда, авторитеты разъясняли нам в течение этих трех лет не раз, что при траншейной войне оборона дает несравненно больше шансов, чем наступление. Правда, на французском фронте мы наблюдали — без всякого ущерба для армии — застой в течение долгого ряда месяцев. Но все равно: допустим, что г. Чернов прав. Что это значило бы? Только то, что из политики Временного Правительства — политики хозяйственной, политической и дипломатической прострации — выход один: стратегическое наступление. Но то, что является объективной «необходимостью» для буржуазного правительства вместе с его полусоциалистическими полуминистрами, вовсе еще не является политической необходимостью для действительно революционной демократии. Она не могла брать и не взяла на себя ответственности за наступление 18 июня.

Г. Церетели, политическая ограниченность которого делает его наиболее способным к прямолинейности, заявил на Съезде Советов, что наступление является могущественным ударом империализму русскому, союзному и германскому, — и в качестве такового должно приветствоваться всеми интернационалистами, в том числе и немецкими. Этот «государственный человек» консервативного мещанства и не подозревал, по-видимому, что повторял только пошлые фразы, которые были в ходу на политическом рынке Франции в первую эпоху войны. Когда ренегат Бриан утверждал, что солдаты Франции борются за свободу и демократию, мы спрашивали: каким же образом они делают это рука об руку с армией царя? И когда «циммервальдец» Церетели сообщает, что русские войска борются против… империализма, мы спрашиваем: каким же образом они делают это рука об руку с империалистическими правительствами Англии, Америки, Италии и Франции? Во всяком случае Ллойд-Джордж, Рибо, Вильсон, которых до сих пор никто не считал заклятыми врагами империализма, горячо приветствовали русское наступление, отнюдь не догадываясь, что оно направлено… против них. Вся русская реакция — нововременцы, «республиканский центр», разные черносотенные «лиги», кадетская пресса — откровенно приветствовали «антиимпериалистическое» наступление, как начало конца революции. Патриотические манифестации, те самые, что избивали социалистов, несли перед собою трехцветные знамена с прикрепленным к ним портретом Керенского. Что это: недоразумение? И вражда петроградского авангарда революции к политике Керенского — тоже недоразумение? Не проще ли сказать, что недоразумением является революционная фразеология полусоциалистических полуминистров, которые на деле служат чужим целям.

Наступление ли было приурочено к демонстрации, или же демонстрация была сознательно назначена Советом на день ожидавшегося наступления — все равно: связь стратегии г. Брусилова с внутренней стратегией Львова — Церетели слишком ясна. И здесь тоже нет ничего оригинального. Только недавно, напр., после массовых антимилитаристских первомайских манифестаций в Милане и других местах, итальянское правительство ощутило острую потребность в наступлении. Вот как об этом рассказывает корреспондент «Новой Жизни»:

«Немедленно после миланских демонстраций пришли в движение интервентистские (оборонческие или, вернее, „наступленские“) группы, потребовавшие политики „сильной власти“ по отношению к внутренним врагам. Одновременно Биссолати[3] (итальянский Церетели-Керенский) отправился на фронт, и через некоторое время началось наступление в большом стиле: надо было победой „поднять дух“. Победу приурочили ко 2-й годовщине войны, но фейерверк быстро потух: австрийские контр-атаки почти свели на-нет стоившие огромных жертв завоевания».

Мы еще ничего не знаем об австро-германских контр-атаках на нашем фронте, как ничего не знаем о дальнейшей судьбе брусиловского наступления. Но для нас уже и сейчас несомненно, что революционное «наступленчество» будет самой короткой главой в истории иллюзий русских народных масс и, прежде всего, самой армии. Наступление поставило все вопросы ребром. Мы не боимся того ответа, какой дадут на них рабочие и с ними вместе армия.

«Вперед» № 5,
11 июля (28 июня) 1917 г.

  1. Наступление 18 июня было организовано Керенским под явным давлением Антанты, которая была заинтересована в том, чтобы немецкие войска были отвлечены на Восточный фронт. Подготовляя это наступление, Керенский и военное командование знали, что армия не обладает ни техническими, ни моральными предпосылками для его проведения. Еще более позорной была роль советских лидеров, которые в предшествующие месяцы заваливали Европу воззваниями о мире. Крах этого наступления в последующие недели был одной из причин, вызвавших события 3 — 5 июля. В конечном итоге это наступление обратилось против его организаторов, ибо новое преступно провоцированное поражение сильно революционизировало солдатские массы и тем самым создало благоприятную почву для большевистской агитации за мир. В этот же день (18 июня) состоялась грандиозная демонстрация питерских рабочих и солдат, организованная от имени происходившего тогда Съезда Советов. Лицемерные советские лидеры постановили проводить ее под лозунгами мира. Этой демонстрацией советское большинство хотело показать свой авторитет и влияние. К их полной неожиданности, демонстрация превратилась в грандиозный смотр масс, идущих за большевиками. Сотни тысяч рабочих и солдат шли под лозунгами: «Долой десять министров-капиталистов», «Мир хижинам — война дворцам», «Вся власть Советам» и т. д. Вот впечатление от этой демонстрации небольшевика: Твердо и увесисто выражал свою волю авангард российской и мировой революции, рабоче-крестьянский Петербург… Положение было вполне ясно и недвусмысленно… Кое-где цепь большевистских знамен и колонн прерывалась специфическими эсеровскими и официальными советскими лозунгами (плакаты же с доверием правительству несли бундовцы и… казаки. Ред.). Но они тонули в массе; они казались исключениями, нарочито подтверждающими достоверность правила. И снова, и снова, как непреложный зов самых недр революционной столицы, как сама судьба, как роковой Бирнэмский лес, двигалась на нас: «Вся власть Советам! Долой десять министров-капиталистов!»… Удивительный, очаровательный этот лозунг! Воплощая огромную программу, в примитивно-аляповатых, в наивно-топорных словах — он кажется непосредственно вышедшим из самых народных глубин (Суханов, кн. IV, стр. 339—340).
  2. Гинденбург — знаменитый немецкий генерал, бывший главнокомандующим немецкой армии в 1916—1917 г.г. В начале войны Гинденбург командовал войсками в Восточной Пруссии, где погибло несколько корпусов царской армии. Эти успехи создали славу Гинденбургу. В благодарность ему, буржуазия одного города Восточной Пруссии переименовала последний в Гинденбург. Но, по несчастью для нее и Гинденбурга, в 1923 г. в этом городе большинство в муниципалитете получили коммунисты, которые постановили переименовать этот город в Ленинбург (Ленинск).
  3. Биссолати — когда-то видный лидер итальянской социалистической партии. В 1911 г. Биссолати, вопреки своей партии, вошел в буржуазно-итальянское правительство, за что был исключен из последней. Этот «случай Биссолати» наделал в свое время много шума в социалистических кругах. В годы войны Биссолати был одним из ярых социал-патриотов, как и солидная часть вождей самой итальянской социалистической партии.