Несколько слов об училищных отметках

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Несколько слов об училищных отметках
автор К. —.
Дата создания: ок. 1831, опубл.: 1861. Источник: Журнал Министерства народного просвещения, том 109 (в февральском выпуске после отдела I).Несколько слов об училищных отметках в дореформенной орфографии
 Википроекты: Wikidata-logo.svg Данные



[1]

Несколько слов об училищных отметках (баллах), употребляемых и в наше время во всей России.

──────────

Эту статью сообщил нам один ветеран русских школ, уроженец Ивердона в Швейцарии который в продолжении 28 лет, посвященных публичному преподаванию, имел обыкновение записывать свои впечатления и то, что он вынес из такого долгого педагогического служения. Перелистывая его заметки, которые он передал нам перед своим отъездом, мы нашли в них столько верных замечаний на счет публичного воспитания и преподавания, что они заслуживают полного внимания педагогов, хотя, конечно, в некоторых местах проглядывает отчасти неопытность и недостаточное знание страны и её обитателей, отчасти пристрастный взгляд, простительный иностранцу.

Здесь мы представляем только несколько отрывков, касающихся отметок за учение и поведение, известных у нас под названием баллов.

──────────

До приезда моего в Россию я уже имел случай ознакомиться с делом преподавания, именно в одном из небольших университетских городов Рейнской Германии; поприщем для моей дальнейшей педагогической деятельности назначен был один из больших городов южной России. Думая, что обладаю всеми сведениями нужными для преподавания, я с большой охотой согласился на предложение генерала Р*** (с которым случай свел меня во время моего путешествия в Богемии), [2]обещавшего мне более выгодное место в одной из московских гимназии, и отправился с ним в Россию. Судьбе однако неугодно было исполнить благие намерения генерала Р***. В Москве вакантного места не оказалось, и я принужден был удовольствоваться гимназической кафедрой в городе ***, на юге России, куда я отправился, снабженный рекомендательными письмами, с которыми я немедленно был принят в число преподавателей единственной тамошней гимназии. Здесь я скоро имел случай удостовериться в несовершенстве моей педагогической опытности и в необходимости самому учиться прежде, чем учить других.

Гимназия в ***

2-го марта 1831. Я начал свою службу в понедельник, то есть в тяжелый день, по мнению Русских.

В одном из длинных коридоров, ведущих в классы, встретился я с директором гимназии. Это был человек приятной наружности, с умным, открытым лицом, и который с первого взгляда расположил меня в свою пользу. Мы говорили на Французском языке, которым он по-видимому владел довольно хорошо.

— Вы верно от господина попечителя — сказал он мне, — он меня уже предуведомил о вашем приезде.

При этих словах он показал мне письмо, написанное генералом Р*** к попечителю, и им же переданное директору. В письме этом я увидал много лестного для меня. Это заставило меня уверить его в моем искреннем желании быть на сколько возможно полезным в качестве преподавателя.

— Пока еще звонок не пробил и классы не начались, сказал мне директор, позвольте вам показать наше заведение, прошедшею весной его отделали заново.

Я согласился и мы отправились. Парадная лестница, устланная богатыми коврами, передняя, большие и высокие классы, актовый зал, кабинеты естественных наук, физический и механический, всё эта было убрано не только прилично и со вкусом, но даже с такою роскошью, которой я никак не ожидал встретить в русской гимназии. В школах небольших городов Германии я привык видеть более чем патриархальную простоту, привык к стенам запросто выбеленным известью, к скромной мебели, [3]к лавкам и пюпитрам, на которых 1795 год, артистически вырезанный там и сям ножичком какого-нибудь шалуна 18-го столетия, свидетельствовал об их двадцати-пяти летнем существовании; здесь-же, упираясь на бронзовые и покойные перила, поднялся я по широкой и удобной лестнице, устланной такими коврами, которые бы годились в любую гостинную (в то время ожидали какое-то важное лицо); здесь я увидел в передней зеркало аршина в четыре вышиною, вероятно назначенное для туалета гимназистов, что доказывала щеточка, лежавшая на столе возле зеркала; стены коридоров и классов были выкрашены масляными красками; полы были паркетные даже там, где очень хорошо можно было-бы обойтись и без них. Нельзя было также не любоваться скамьями и пюпитрами, отлично выполированными, и в которые можно было смотреться как в зеркало.

У дверей стояли швейцары, из отставных унтер-офицеров, в мундирах с галунами и тройными нашивками. Грудь их была увешена различными медалями. У всех этих солдат был воинственный и гордый вид; не смотря на то они показались очень услужливыми, потому что с большим усердием подбегали ко всякому приходящему и снимали с него шинель. Я вспомнил о нашем старом стороже в м—ской гимназии, одетом просто в блузу и в полотняном фартуке. У него одного было на руках до 300 шинелей и столько-же пар калош, и он никогда не брал на себя труд снимать или надевать одежду у кого нибудь из приходящих. Невольно начал я сравнивать Гессен-Кассельское курфиршество с Русской Империею, и, признаюсь, что предпочтение было на стороне России.

Ровно в двенадцать часов раздался звонок, и в один миг классы опустели.

Директор представил меня моим будущим товарищам. Они были все по большей части молоды и одеты довольно изысканно. Некоторые из них заговаривали со мной по французски, другие по немецки. Учителями иностранных языков я был принят очень ласково, и они поспешили познакомить меня с моими будущими обязанностями.

В это время ученики без шума прохаживались по коридору; некоторые разговаривали с директором довольно развязно, но соблюдая должное уважение; между ними я встретил много с [4]прекрасным свежим цветом лица, и которые смотрели как-то особенно весело. Одним словом, гимназия производила на меня всё более и более приятное впечатление.

Пробило полчаса, и по звонку ученики опять собрались в классы.

Урок Филиппа Львовича

3-го марта. Директор попросил меня сегодня утром присутствовать во время класса французского языка, который преподавал в 3-м классе некто Филипп Львович: так называли его ученики, по принятому в России обычаю называть всех по отцу. Во время моего прихода он сидел на кафедре и спрашивал у учеников заданный им урок. Этих последних было около 60. Учитель подзывал их к себе по два или по три за раз. Вслед за ответившими выходили другие, и это продолжалось в течение целого урока. Ответив урок, ученик уходил на свое место, а учитель выставлял на списке, который он держал в руках, цифры от 0 — 5, рядом с фамилиею каждого ученика. Некоторых за леность ставил Филипп Львович на колена в углу зала.

Я попросил Филиппа Львовича объяснить мне, что означали эти цифры.

— Это баллы, — сказал он мне.

— А что означают эти баллы?

— Они показывают, насколько ученик знал свой урок.

— А, я понимаю, это для того, чтобы припомнить себе успехи каждого ученика при переводе его в высшие классы, и во время экзаменов. А сколько раз в году делаются эти заметки?

— Сколько раз в году? Да я выставляю эти отметки после каждого урока.

— Но как-же вы успеваете во время урока ставить баллы всем своим ученикам, или как же запоминаете вы их ответы потом?

— О, да вы видите, что ни то, ни другое невозможно. У меня едва достает времени спросить человек двадцать в один урок.

— Но что-же делают другие ученики в это время?

— Другие ?..... Тут Филипп Львович поглядел на меня [5]с удивдением, доказавшим, что, по всей вероятности, ему приходилось в первый раз слышать такой вопрос.....— Другие?.... но — они должны слушать и сидеть смирно....

Я взглянул на задние скамейки и увидал, что в самом деле ученики сидели довольно спокойно: они зевали и даже дремали.

Попытка реформы

6-го апреля. Я начал ставить баллы только чрез неделю после первых моих уроков, потому что я хотел прежде всего познакомиться покороче с способностями моих учеников. Всю неделю они казались в восторге от меня и учились очень порядочно.

Но, так как я всё еще не мог сродниться с мыслью, что я принужден ставить баллы спрошенному ученику после всякого урока, то я отправился к директору с намерением попросить его избавить меня от этой обязанности.

— Нельзя ли мне, сказал ему, освободиться от этих ежедневных баллов? Молодеж моя довольно хорошо работает и без них; баллы меня только с толку сбивают.

— Без баллов, отвечал директор, вы никогда не сладите с учениками. Вы их еще не знаете; без баллов они совсем не будут заниматься; — впрочем, попробуйте.

Поэтому, я к концу следующего урока объявил ученикам 4-го класса, самого многочисленного, что, видя их прилежание и внимание, их доброе расположение ко мне и пр. и пр., я считаю излишним ставить баллы, и вперед думаю обходиться без них. Мои слова произвели на учеников такое радостное впечатление, что они, по-видимому, готовы были носить меня на руках. Не многим только мои слова показались странными: они, кажется, исподтишка даже смеялись надо мною.

10-го апреля. Два следующие урока прошли очень хорошо; я внутренне радовался своему нововведению, и мне казалось, что с моим поступлением должна начаться новая эра для гимназии; товарищи мои, которым я сообщил свой план, ничего не сказали мне на то.

Один только Филипп Львович покачивал головой с какой-то недоверчивостью; не мудрено: он служит уже двадцать лет. [6]

12-го апреля. Во время класса много шумели; половина учеников не знала урока.

13-го апреля. Нет, я вижу, что нужно быть строже. Всего человек десять или пятнадцать приготовили заданный урок. Неужели я обманулся в своих надеждах?

15-го. Ученики 4-го класса решительно ничего не знали. Я был принужден отослать двух шалунов к главному надзирателю.

16-го. Нет, по-видимому, опять приходится ставить баллы.

Разочарование

29-го апреля. Директор сказал мне сегодня:

— Густав Александрович, ученики ваши жалуются на вас; они говорят, что вы несправедливы.

— Несправедлив! А я еще воображал себя вполне беспристрастным!

Но вот три ученика уверяют меня, что они отлично отвечали урок, но что вы всё-таки им поставили не больше 3.

— Правда, что они урок ответили очень хорошо и совершенно машинально; что же касается до того, что я им объяснял накануне изустно, и что они обязаны были бы запомнить, они не могли мне сказать ничего; они даже сами не могли мне привести ни одного примера, и опираясь только на то, что этого нет ни в книгах, ни в тетрадках. При том же, ответив урок, они не обращали ни малейшего внимания на объяснения, которые я делал в виде дополнения к уроку. Вот почему я считал себя в праве уменьшить их баллы, в особенности после возражения, которое мне сделал Чижов.

— А что он вам сказал?

— Он мне сказал, что я не смею этого делать, потому что он хорошо ответил урок, что остальное не задано, и что пойдет к вам жаловаться, господин директор.

— В самом деле, Густав Александрович, они не совсем неправы, потому что баллы, которые вы им ставите, должны собственно означать, как они знали заданный урок.

— А ежели они кроме заданного урока не запомнили ни одного изустного объяснения, если они невнимательны, или шумят, разговаривают во время урока? [7]

— В таком случае вы запишите их фамилии в том месте журнала, которое назначено для отметок о поведении, и тогда они будут наказаны, но уже не за леность, а за поведение.

Мне в первый раз приходилось слышать, что делают различие между прилежанием и вниманием ученика во время урока. Директор думал, что я его не понимаю, и пустился со мной в более подробные рассуждения об этом предмете.

Система баллов.

— Согласитесь прежде всего, сказал мне директор, — в необходимости отметок: без них учителям было бы невозможно запомнить ответы учеников и отметить особые случаи, которые не могут обойтись без вмешательства начальника; без баллов ни я, ни инспектор, мы не имели бы возможности узнавать об успехах и о поведения учеников, и не могли бы в данное время составить себе быстрое и верное понятие о состоянии всех классов. В особенности мы были-бы лишены самых действительных средств знать, когда следует ученика наказать за леность и непослушание, или когда поощрить его за успехи и прилежание. С этим вы, надеюсь, согласны. Теперь-же позвольте мне вам подробнее объяснить, какое значение мы даем этим отметкам. Прошу вас вперед строго держаться принятой у нас системы баллов, для того, чтобы не затруднять нас, когда нам придется выводить из ежедневных баллов общие трехмесячные. Почти во всех русских учебных заведениях принято обозначать цифрами прилежание и успехи учеников. Мы употребляем цифры от 0—5. Нуль показывает, что ученик совсем не исполнил своих обязанностей; если он получает два раза сряду такой балл, то он подвергается телесному наказанию. Единицу и двойку ставят тогда, когда ученик неудовлетворительно приготовил урок; тройку ставят за посредственное прилежание; четыре — когда ученик хорошо исполнил свои обязанности; пять получает он только за отличное знание урока. Учитель ставит баллы в классе только для того, чтобы показать, на сколько ученик знал заданное. Поэтому учитель, когда ставит баллы, не хочет ими обозначить внимание или рассеянность учеников во время класса; он не должен принимать в расчёт временное или постоянное прилежание, лета, умственное или физическое [8]развитие и пр. Если вы будете обращать внимание на подобные обстоятельства, не прямо относящиеся к уроку, то вы постоянно будете смешивать дурного ученика с хорошим, добрую волю заниматься с действительным прогрессом, как это с вами случалось уже не раз.

— Однако, господин директор, мне кажется, что для того, чтобы не быть несправедливым, необходимо не довольствоваться одним результатом урока, но обращать внимание на причины, которые повели к этому результату. По моему, ученик не одаренный хорошею памятью, или которому не так легко всё дается, притом, может быть, лишенный хорошего домашнего воспитания, но который постоянно, часто даже не успешно, борется с этими затруднениями, заслуживает по крайней мере такой же балл как тот, которого дурное поведение в классе, постоянная рассеянность, равнодушие... ясно доказывают, что его хорошие ответы были только делом случая, или зависели от легкости урока, или от помощи гувернантки или репетитора, и никак не должны быть приписаны собственной заслуге.

Директор, по видимому, был удивлен тем, что я долго не мог его понять; но, не отвечая на мои возражения, он продолжал.

— Согласившись на счет важности баллов, мы не только будем знать, каково постоянное прилежание ученика, но еще кроме того нам будет очень легко из ваших отметок делать общие выводы об успехах наших учеников в продолжении месяца или трех. Простое арифметическое вычисление дает нам для этого самое верное и удобное средство. Мы складываем сумму баллов, полученных учеником в продолжении трех месяцев, и делим эту сумму на то число, которое означает, сколько раз ученик был спрошен. Частное от этого деления постоянно получается от 1—5, следовательно дает точное понятие о достоинстве ученика, так как частное основывается на результате всех ежедневных уроков. Так, например, если бы воспитанник был спрошен девять раз и получил 3, 1, 2, 0, 3, 3, 2, 1, 3 — сумма этих баллов составит 18, мы делим 18 на 9, и в частном получаем 2, — так воспитаннику ставится 2, что означает леность его в течении трех месяцев (общие баллы ставятся в низших классах каждый месяц, а в высших три раза в году). Во время перевода [9]учеников в высшие классы поступают точно таким-же образом.

Вследствие этого счастливого открытия мы можем, без особенного труда и траты времени, с математической верностью определить способности воспитанников и степень их прилежания. Благодаря этой системе, родители не имеют права жаловаться на наше лицеприятие: баллы служат им ответом на все возражения, которые они могут нам сделать.

Тут подошел ко мне надзиратель, подал мне список предыдущего месяца и просил выставить общие баллы. Я пошел воспользоваться полученным уроком и определить, помощию шестидесяти делений, степень морального и умственного развития 4-го класса.

Я теряюсь в лабиринте.

2-ю мая. Я окончательно растерялся. Вот уже месяц как я не знаю на что решиться: отказаться ли мне от своих педагогических убеждений, от всех филантропических правил, которые я приобретал в течении стольких лет, и решиться ли идти наперекор своим понятиям, — или начать бесполезную борьбу с системой, противной здравому рассудку — с системою, которая покоится по-видимому на прочном основании, вследствие рутины, кажущейся непогрешимости и незатейливости, которая так хорошо соответствует беспечности русского народа? Я несколько раз заставлял себя покориться необходимости и идти по проложенному уже пути; но убеждения мои решительно не позволяли мне сделать этого; моих убеждений не хотят понять, а между-тем смеются над ними.

Сегодня я делаю опыт: забываю о баллах и думаю только об уроке и учениках; класс идет успешно; молодежь оживляется; она следует со вниманием за моим уроком; живость моего рассказа увлекает и воспламеняет самых ленивых: я доволен своими учениками и собой. Погруженный весь в свои занятия, я не заметил как кончился урок; только когда пробил звонок, я вспомнил, что я еще не выставлял баллы. Мне пришлось делать отметки на память. Время прошло так скоро, что я не успел основательно спросить урок у некоторых учеников, так-что был принужден поставить 4 ученику, который, может быть, не стоил больше 2; других-же, которые может [10]быть надеялись получать 5, я вовсе не успел спросить. Потому очень понятно, что одни жаловались на мою несправедливость, другие-же имели полное право смеяться над моей добротой. Наконец я решаюсь ставить отметки по всем правилам: я уже не могу больше иметь дело со всеми учениками за раз, а только с отдельными личностями. Но я попадаю из огня да в полымя: я принужден ставить 5 некоторым ученикам, машинально ответившим урок, а 1 и 2 таким, которые может быть только по робости, иди по другим уважительным причинам дурно или не плавно отвечали на мои вопросы. Получив 1 или 2, они падают духом, между тем как более высокий балл возбудил-бы в них энергию и поддержал бы их усердие. Случай благоприятствовал одним, между тем как другим счастье явно не помогало. Я стараюсь оправдать себя и растолковать ученикам, почему я поставил одним хорошие баллы, другим дурные; но меня приводят вечно в замешательство фразы, которые я постоянно от них слышу: «Это не задано!» или: «я знал свой урок!» — Фразы, против которых возражать я не в состоянии.

Я опять говорил об этом с директором. Он отвечал мне улыбаясь: «Вы к этому привыкнете; не угодно ли вам посетить класс Филиппа Львовича? Там вы увидите, как удобно в одно и то же время давать уроки и ставить баллы».

Еще два урока Филиппа Львовича.

3-го мая. Я присутствовал при двух уроках «Филипомена», как зовет его наш учитель истории. Это было почти повторение того, что я видел и слышал в первый раз. Филипомен сидел неподвижно, подобно Бруту, на своем курульском стуле, прислушиваясь к переводу из Карла XII. Ученики подходили по два или по три к его грозному трибуналу; каждый, довольно бегло, но монотонно, гнусливым голосом переводил пять или шесть строк. Нить перевода не прерывалась: один сменялся другим, который также машинально продолжал перевод и в том же тоне.

В это время перо Филиппа Львовича попеременно то восходило, то нисходило по пяти ступеням арифметической лестницы, которая одних переносила «в храм славы», т. е. на почетные места близь курульского стула, других же посылала в самую [11]отдаленную часть «Сибири», т. е. в один из задних углов класса, под карту северной Азии.

Я заметил, что учитель никогда второй раз не обращался с вопросами к ученику, которого уже раз спросил, отчего последний спокойно отдыхал на лаврах, уверенный, что опасность миновала и что гнев Олимпа не разразится уже более над ним.

Второй урок был посвящен изустным упражнениям, где память играла главную роль. В третьем классе было до 70 учеников. По справедливости можно сказать, что большая часть отвечала «на пять»: это их любимое выражение. Русский ученик чувствует себя в своей сфере, когда должен пустить в ход одну память, а мышление может оставаться в покое. Филипп Львович был щедр на 4 и 5; но нужно заметить, что из 70 учеников ему едва доставало времени спросить третью часть. Десять из них стояли на коленах около Австралии и южной Америки.

— Как делаете вы, сказал я ему в конце урока, чтобы соблюдать порядок и тишину в таком многочисленном классе, в котором вы едва имеете время заниматься двадцатью учениками?

— Средство очень просто: страх получить дурной балл, строгость наказаний и беспристрастная раздача нулей и пятерок объяснит вам это чудо. Никто не может меня обвинить в том, что я ошибочно поставил кому-нибудь балл. (Это было явно сказано на мой счет). Вот чем я руководствуюсь управляя классами, и даже был бы в состоянии управлять миром, если бы это было мне поручено.

Страх и наказания! Я помню, что говорил нам часто директор М—гской гимназии: «Господа, пусть высшим нашим законом будут уважение и привязанность наших учеников! Пусть ученик ищет в своем учителе друга и путеводителя, а не врага и полицмейстера!

4-го мая. В сущности, если уроки Филиппа Львовича монотонны и лишены интереса, то это потому только, что он принужден ставить баллы. А если он уверен в совершенстве своего метода, то это зависит от того, что убежден в совершенстве системы баллов; одно так логично связано с другим, как и только что полученная им пряжка за двадцатилетнюю [12]безпорочную службу, стоит в необходимой связи с двадцатилетним служением гимназии и со множеством миллионов баллов, которые пришлось ему чертить очень аккуратно на гимназических списках в течении целой четверти столетия.

Другой товарищ.

5-го мая. Я присутствовал при уроках учителей истории и географии. Тот же метод — тот же результат! Задаваемые уроки показались мне слишком большими для большей части учеников: повторить 40 страниц из греческой истории; выучить наизусть три губернии России к нынешнему дню, и всё это для того, чтобы забыть совершенно к завтрашнему. Я видел множество единиц в списке. Мой последний визит был к учителю русской словесности; там провел я несколько приятных минут. Владимир Лаврентьевич даровитый молодой человек с большим запасом здравого рассудка, знающий основательно свое дело, и который, как просвещенный человек, занимается с любовью. Я видел, что он не довольствовался псалмопением 3 и 4 класса, но развивал также умственные способности своих учеников, требовал с их стороны постоянного внимания и вызывал их на такие ответы, которые ясно доказали, что ученики размышляли и работали умственно. Но весь класс его состоит только из двенадцати учеников, в прилежании и успехах которых очень не трудно убедиться. Я ему сообщил, какое неприятное впечатление оставляет на меня каждый урок, который я даю. «Что делать? сказал он мне; я вполне разделяю ваши убеждения, и тоже всеми силами старался убедить моих товарищей, что баллы кроме вреда ничего не могут принести, но всё было напрасно. Если я себе позволяю уклоняться от введенного порядка, для того, чтоб баллы хоть сколько-нибудь соответствовали понятиям здравого смысла, то я это делаю контрабандой, и это конечно должно остаться между нами. Баллы имеют такое сильное влияние на учителей и учеников, что первые совершенно бы растерялись без 1 — и 5; а воспитанники не знали бы границы своей лености; что же касается до директора, то, если бы он даже и пожелал реформы, он не смел бы ее ввести, а может быть и не сумел».

Так как я нашел хоть одного товарища, который разделяет [13]мои убеждения, то я еще не считаю себя побежденным; попробую продолжать борьбу.

Частный журнал.

8-го мая. Вот уже две недели, как я записываю в своем журнале опыты, которые я приобретаю давая свои уроки. Ученики сами бессознательно вооружают меня против себя.

Понедельник. Сегодня инспектор просил меня спросить урок у Соколова, с которым я не успел еще заняться уже более десяти дней. Он ужасно ленив и отнимает только время у других учеников. Он живет у инспектора пансионером (NB. Не забыть мне спросить обоих Смирновых, которые живут на хлебах у директора. Меня уверяют, что эти мальчики с большими способностями: по моему они просто глупы.)

Вторник. Я счел нужным поставить Майкову 4, не смотря на его вялые ответы, из которых видно, что его память очень слаба; но этот мальчик очень прилежен, и притом он сирота и почти не имеет необходимых средств, чтоб учиться. Его нужно ободрять!

Ремизов протестовал против 3, которую я ему поставил; он действительно лучше отвечал стихи нежели Майков, но три раза я его заставал рисующим карикатуры на своей тетради; я три раза ему делал замечания, но он ни разу не послушался. Он объявил мне, что пойдет жаловаться к директору. Пусть идет жаловаться!

Среда. Вчера был праздник. Весь класс сговорился не приготовлять урок, в надежде избегнуть единиц и нулей. Но я наказал класс, и поставил самым отчаянным шалунам 0. Они думали отговориться тем, что будто не поняли моих объяснений. По-видимому, один только Мединцов не участвовал в заговоре; не смотря на толчки, которыми очень щедро наделяли его товарищи, он подал мне свою тетрадь. Он мальчик солидный и много обещает. Пока я разбирал тетрадь, различные эпитеты сыпались на него со всех сторон: «О изменник! О хитрец! Какая низость! Как это подло! Шпион! и пр.» Толстый Козлов поднял на него кулаки. Так вот что эти мальчики понимают под словами «низость и притворство»!

Четверг. Я вовсе не мог себе объяснить, почему ленивый [14]Керзанов, который манкирует раза три в неделю, всегда получает 3 и даже 4. Я сегодня узнал, что он уже с малолетства брал уроки французского языка, что у него до сих пор еще гувернер, и что к нему ходит студент, который с ним повторяет уроки, и многие даже готовит вместо его: его родители богаты.

Завтра опять праздник. Ученики ужасно были невнимательны и беспрестанно шумели в классе. «Что это нынче за беспорядок, спросил я у первого ученика. Почему так кричать?» — Потому что завтра праздник, который нас избавляет нынче от наказания за дурные баллы.

Пятница. Чем более я знакомлюсь с своими учениками, тем более я, к сожалению, убеждаюсь в том, что они не понимают, что такое добросовестность и честь. Но это не их вина: их суждения ложны, потому-что дурной пример заразителен.

Сегодня я продиктовал ученикам несколько упражнений из синтаксиса. Я только что успел кончить, как Егоров и Кольчугин утащили тетради у своих товарищей, чтобы избавить себя от труда списывать. Двое других учеников занимались между тем чем-то подозрительным; я незаметно подошел к ним и увидел, что они усердно считают свои баллы и выставляют общие.

— Господа, у вас решительно нет совести, сказал я; вместо того, чтобы внимательно слушать мои объяснения, вы считаете свои баллы!

— Что делать, Густав Александрович, ответил Тихонравов; зачем я буду внимателен, если вы нам баллов не ставите. Вчера я надеялся получить 4, а вы меня даже и не спросили.

— А я, сказал Волков, ответил на 5, а вы мне только поставили 3; а мне непременно нужно 5, чтобы перейти в шестой класс.

— Но разве для вас недостаточно, чтобы я оценил ваше прилежание и внимание, даже если не всегда успеваю вас спросить?

— Да это хорошо, но не все судят как вы, Густав Александрович; когда дело коснется до перевода в высшие классы, то будут обращать внимание на баллы, а не на ваше мнение. [15]

Волков отчасти прав.

Суббота. — Тихонравов, вот уже третий раз как вы не знаете урока; что вы всегда так будете учиться?

— Воля ваша, Густав Александрович, учу ли я свой урок или нет, я всё-таки знаю, что вы мне кроме дурных баллов ничего не поставите.

Тихонравов невежа; но я всё-таки уверен, что из него может выйти что-нибудь порядочное, если эти несчастные баллы не отнимали бы у него охоты к учению.

Понедельник. Я каждый день узнаю что-нибудь нового. Я теперь по крайней мере знаю, что мне не следует накануне или на другой день праздника задавать ученикам урок, если я не хочу испестрить список единицами и нулями. Суббота и понедельник несчастные дни.

Половина класса манкировала нынче.

— Отчего это? спросил я у дежурного ученика.

— Вчера было воскресенье, а завтра у нас еще праздник. Так зачем-же приходить? Отсутствующие должно быть боятся получить дурные баллы.

Вот следовательно три дня потерянных для синтаксиса. Если бы эти ленивцы не имели в виду баллы, то они может быть и пришли бы в класс.

Среда. Я застал сегодня Егорова в учительской, где он переправлял свою единицу на 4. Это с ним случается уже в 3-й раз.

Ляпин жаловался, что у него унесли тетрадь для перевода; ее нашли у Егорова, который вероятно хотел ею воспользоваться.

Четверг. Выставляя сегодня средние баллы, за три последние месяца, я не мог себе объяснять, почему четверо из самых ленивых моих учеников получили 3 вместо единицы. Они двенадцать раз отсутствовали в классе с начала апреля, и ничего письменного мне не представляли. Вот загадка, которую нужно разъяснить!

Пятница. Я отыскал причину. Эти хитрецы нашли очень удобным являться в класс только по тем дням, когда я задавал легкие уроки, как например, когда мы занимались чтением, диктантом, когда я спрашивал слова, или повторял старый урок, так что они могли рассчитывать на 3, между тем [16]как в те дни, когда был урок синтаксиса, или когда был письменный перевод, они постоянно манкировали, чтоб не получить единицу. И потому, когда я их вызывал, чтобы спросить прошедший урок, они обыкновенно извинялись известной отговоркою: «я не был», или находили убежище в невозможности оценить с точностью их прилежание. Таким образом они достигали своей цели и получали средним баллом 3. Я завтра об этом поговорю с директором.

Баллы за повторения.

20-го мая. Владимир Лаврентьевич нынче сказал мне: «Не забудьте, Густав Александрович, что с завтрашнего дня баллы получают другое значение: вы более уже не должны делать отметки ученикам за прилежание, но за повторение старых уроков. Впрочем, надзиратель принесет вам другой список».

— Но что-же значат эти баллы за повторение?

— Как? неужели вам об этом еще не говорили? Дело вот в чем. За месяц или за шесть недель до экзаменов, вы обязаны кончить курс учения. Уроки прекращаются и вы в праве задавать ученикам только повторения того, что они проходили у вас в течение года».

— А если я еще не успел кончить свой курс, или сам считаю нужным продолжать его?

— Продлить его вы не имеете права, напротив, если вы не успели пройти с учениками весь курс, то сократите его по возможности, чтобы к назначенному времени всё было готово; если вы это не сделаете, то у вас снова будут неприятности с учениками и с инспектором.

— Да, но дело в том, что я делал подобные повторения каждый класс в течение всего года, потому что это мне показалось более практичным. И так я, кажется, могу продолжать свой курс, не делая особенных повторений?

— Это вы конечно можете сделать, если вы не считаете нужным повторять пройденное; но вы не вправе ставить баллы за новый урок.

— Следовательно, даже если бы ученик отказался выучить заданное ему вновь, я обязан ему поставить 5, потому только, [17]что он хорошо ответит наизусть несколько строк, которые может быть он уже в тридцатый раз повторяет?

— Точно так, Густав Александрович.

— Очень вам благодарен, Владимир Лаврентьевич; я никогда не покорюсь этому правилу.

Новые проекты реформы

Я прочел директору несколько страниц из моего частного журнала. Все учебные погрешности, которыми он изобиловал, поразили директора, и он должен был сознаться в их важности. «Но что же с этим делать? сказал он мне; такие препятствия вы найдете везде, и их трудно избежать. Во всех учебных заведениях есть ленивцы и негодяи».

— Чтобы в желал сделать, господин директор? я бы желал, чтобы мои классы могли служить примером для других, относительно поведения и учения.

— А какими мерами хотите вы этого достигнуть?

— Изменяя систему учения и давая другое значение баллам.

— Но, Густав Александрович, разве вы не свободны давать уроки как вам хочется? Кто вам мешает следовать своему методу преподавания? Поступайте как хотите, лишь-бы вы успели.

— Что мне мешает? Ваши баллы меня стесняют, и я готов вам это доказать; только прошу вас, господин директор, мне сделать честь присутствовать по крайней мере при двух моих уроках. Я дам первый урок по всем правилам, установленным в вашей гимназии, а второй по примеру иностранных учебных заведений, в которых учение менее связано с дисциплиною и совершенно свободно от вышеупомянутых препятствий.

— Хорошо! завтра утром я приду к вам в третий класс, а потом и в пятый.

Два пробных урока

Первый урок

22 мая. Я дал пробный урок в присутствии директора. Ученики отвечали из французского синтаксиса и переводили из [18]хрестоматии Вине. Всё шло прекрасно, пока я строго придерживался текста, и 20 молодцов, которых я из 60, успел спросить, получили, с согласия директора 4 и 5.

— Кажется, Густав Александрович, всё идет прекрасно?

— Я вам сейчас, господин директор, докажу противное, но только позвольте мне переменить несколько форму урока. Я оставлю на время отдельных учеников и займусь всем классом; и вместо того, чтобы упражнять исключительно их память, я их заставлю пустить в ход и мышление, так что они в одно и то же время будут и слушать и думать. Вы увидите каковы будут результаты.

Тогда я дал уроку другой оборот. Я требовал от тех, которые подучили 5, чтоб они объяснили мне смысл фразы, передали-бы изустно содержание рассказа; я заставлял их приискивать свои собственные синтаксические примеры, а не приводить мне машинально только те, которые стоят в грамматике; я принуждал их рассказывать своими словами, в чем состоит то или другое грамматическое правило, и преимущественно следил за тем, чтобы ученики на задних скамейках были внимательны и всегда бы могли повторить сказанное учениками первых лавок. Тогда весь класс изменился. Лица у всех вытянулись на пол аршина, и прежний гул заменился почти всеобщим молчанием. Самые лучшие мои ученики сбились с толку. Окончательным результатом было то, что я или вовсе не получал ответов, или получал ответы очень неудовлетворительные, так что пятерки я должен был переправить на единицы, и наконец, что весь класс остался недоволен и одним голосом закричал: это не задано! это не задано!

— Будьте покойны, господа, сказал я им тогда шутя, я хотел только с вами пошутить. Я вам оставлю прежние баллы: ступайте и отдыхайте на лаврах.

Второй урок.

Директор покачал головой и мы с ним отправились в пятый класс. Здесь почва мне более благоприятствовала, потому что в продолжение трех месяцев я успел ее несколько обработать, и семена, которые я посеял, начинали прозябать. Большинство учеников наконец поняло, что существуют тысячи [19]средств для того, чтоб учитель мог себе дать отчет в их прилежании; что можно знать, выучил ли ученик урок или нет, не придерживаясь текста, и не призывая их к грозному трибуналу Филиппа Львовича. Разнообразие в вопросах, быстрота, с которою один вопрос следовал за другим, и притом относился ко всем вместе, а не к одному только ученику, вообще оживленность и быстрый ход моего урока, исключающего ту монотонность, к которой они привыкли, стали их забавлять, и преимущественно тогда, когда увидали, что самые внимательные и быстрые в ответах получали лучшие баллы. Наприм.:

— Корзинкин, скажите мне, в чем состоит наш урок? — Нет, вы ошибаетесь. Как я могу поверить, что вы знаете урок, если вы даже не можете ответить на главный вопрос: в чем он состоит? Что мы проходим — грамматику, или занимаемся рассказами, или переводом? — Ильин, отвечайте. —… Хорошо. Теперь начинайте; переводите восемь строк. — Морозов, повторите, что сказал ваш сосед? — Егоров, Морозов ошибся, повторите вы. — Хорошо, продолжайте. — Иванов, ваш сосед не так выразился, поправьте его: конструкция, — падеж — управление — всё было не так —; Егоров, так ли? не ошибся ли Иванов? — В чем состоит ошибка?

— Теперь закройте книги и расскажите мне содержание того, что прочли; назовите место события, лица, время…. что вас более всего поражает в этом рассказе? — Сколько лиц участвуют в этом событии? — какое из них главное? — что его характеризует? — какие причины заставили его так поступать? — как взялся он за дело? — не мог ли он действовать иначе?…

— Теперь я возьму книгу в руки: я буду читать, вы переводите тот-же самый отдел, чтобы привыкнуть слушать и понимать, когда другие читают, без помощи книги. — Иванов, так-как вы один из самых слабых, переводите с французского на русский. — Ремизов, вы сильнее Иванова, переводите обратно с русского на французский…. Довольно; теперь я перехожу к словам; пусть кто-нибудь из вас мне назовет самые трудные слова и фразы. Это послужит мне, вместо перевода, лучшим доказательством, что вы добросовестно выучили урок…

— Довольно; перейдем к грамматике. В чем состоит нынешний урок синтаксиса? — Прежде всего скажите мне наизусть правила и приведите данные примеры. Хорошо; повторите Ильин… [20]Вы ошибаетесь, Ильин. Левшин, скажите то же самое правило, только вернее, и приведите примеры. Закройте книги: пусть первая лавка буквально повторит 1-е… 2-е… 3… правило; третья скамейка приведет мне примеры… пятая будет их объяснять… а ученики второй скамейки будут поправлять других. Скажите мне несколько примеров… не те, которые выучили наизусть, а собственные. Малышев, напишите этот пример на доске… Верно ли, Соколов? Какая тут ошибка? Примените данный пример к правилу…

— Наконец примемся за спряжение. Помните вы еще упражнения последнего урока? Ну, возьмемся за них опять. Напишите на доске корни всех простых времен глаголов; вы, N. N. припишите окончания изъявительного наклонения… теперь сослагательного. Назовите все простые времена… все сложные — обратите простые в сложные и наоборот. Прибавьте окончания прошедшего времени… будущего… настоящего — обратите действительные глаголы в страдательные… наоборот. — Почему узнается действительный глагол? — Повторите N. и приведите два примера. Поправляйте ошибки, которые я буду с намерением делать, спрягая этот глагол. Сравните окончания времен и лиц, например окончания будущего времени и условного наклонения…

Весь класс был в движении, всё шло очень порядочно; ответы большей части учеников удовлетворили директора, а тем которым не пришлось отвечать, по-крайней-мере не доставало времени дремать.

— Это хорошо, сказал мне директор в конце урока, это очень хорошо. Но баллы? Вы не успели их поставить?

Я только шести ученикам поставил баллы.

— Ваша правда, господин директор, но за то ни один из моих учеников не проспал класс.

Какие следствия влечет за собой система баллов.

Влияние баллов на учение.

Директор позвал меня к себе в кабинет. «Я вполне ценю ваш метод преподавания, — сказал он мне, — и его польза неоспорима. [21]Но согласитесь сами что, если бы и все ваши сотоварищи решились принять ваш способ учения, в чем я сильно сомневаюсь, то мы будем принуждены уничтожить баллы навсегда.

— А что за беда, если этот бичь, только мешающий преподаванию, навсегда исчезнет?

— Но эта реформа причинила-бы общий переворот, между тем как я не вижу никаких средств чтобы заменить наш установленный порядок другим, более удобным и более соответствующим потребностям нашего заведения.

— Я совершенно согласен с вами в том, что затруднений представится не мало для осуществления такой значительной реформы, которая вместе с тем должна идти медленно и постепенно; но так как, по моему мнению, русская молодежь не уступает иностранной в способностях, в понятливости и живости, только бы она хорошо была направлена, то почему бы не повести ее по другой системе, в особенности, если бы последствия доказали её превосходство? Но прежде чем приискивать средства для достижения этой цели, позвольте мне представить вам пагубное влияние баллов на преподавание, на успехи и даже на нравственность наших молодых людей. Вы видели только несколько отрывочных фактов.

— Говорите, будьте так добры, — сказал директор, — я вас слушаю.

— Я начну с того, что баллы парализуют ход наших уроков, ограничивают до чрезвычайности их состав, и наконец отнимают все те живительные элементы,которые придают преподаванию всю его цену. Два урока, при которых вы присутствовали, служили вам доказательством, что образ преподавания совершенно зависит от принципа, которым руководятся ставя баллы. Так-как сказано, что эти баллы означают только ответы ученика, касательно заданного урока, который он отвечает с большей или меньшей легкостью, урок делается монотонным, и большая часть учеников остается без занятий, потому что учитель принужден заниматься больше своими баллами, нежели уроком. Вы сама сейчас были свидетелем этого. Вы видели, что всё тотчас переменилось, как только я забыл про баллы и не записывал их более; я сейчас нашел тысячи средств занять ученика самым [22]предметом урока. То была минута удивительного рвения к занятиям, проникшего весь класс и сильно наэлектризовавшего его на короткое время. Но закон прежде всего предписывает мне не ошибаться, записывая баллы. И так, из за этих несчастных баллов я должен пренебречь и учениками и предметом преподавания. В действительности, есть один только способ не ошибиться в этом случае: это, — заниматься только самым ограниченным числом учеников. Чем однако должны заниматься остальные, принужденные молчать и скучать? Впрочем, разве довольно того, чтобы знать урок наизусть? Не необходимо ли, чтоб учитель всячески разнообразил тему урока; чтобы предмет, предлагаемый ученику сначала только для упражнения памяти, перешел бы потом к нему в сознание, что дало бы ему возможность самому приискивать примеры на пройденное и применить выученное к делу? И эту сторону учения, которая требует особенного и постоянно напряженного внимания ученика, приходится ставить ни во что, когда на учителе лежит обязанность с точностью отмечать баллами прилежание и успехи ученика. Я уверен, что и вас, господин директор, не раз поразили противоречия подобной системы преподавания! Допустив это, вы согласитесь, что учитель должен употребить все зависящие от него средства для достижения своей цели, для того, чтобы подталкивать к развитию юные умы, упражнять их суждения, заставить их обдумывать предлагаемые вопросы и помочь им вникать в них всё более и более. Понять и усвоить пройденное, вот наша задача, между тем как последствия теперешнего метода преподавания состоят в том, что ученик выучивает и позабывает урок. Мне кажется, что я представил вам тому образец в двух моих последних уроках. Вы видели, что употребляемые мною средства для достижения моей цели, не смотря на их бесконечное разнообразие, приводятся к самым простым вопросам: кто? что? когда? где? зачем? как?... вопросы, которые могут быть предлагаемы почти во всех отраслях наук и доступны каждому. Но чтобы увенчать все усилия учителя успехом, должно удалить все препятствия, задерживающие его деятельность и отвращающие его внимание от главного предмета на второстепенный. Это еще не всё. Независимо от однообразия, происходящего от упражнения одной памяти, наука или язык, которые мы призваны преподавать, так ограничены необходимостью употреблять часть [23]времени на спрашивание урока только у некоторых учеников и на расчёт баллов, что к концу короткого академического года я едва успеваю пройти половину моего курса, или могу представить ученикам только один голый скелет, лишенный своих самых живительных элементов. Что же станется с теми бесчисленными упражнениями, назначенными в течение первого полугодия только приготовит учеников к собственно так называемым урокам (во втором полугодии)? Тысячи упражнений должны составлять только основу науки, или облегчить её преподавание; они служат ему как бы введением и, достигнув своей цели, забываются. Следуя вашей системе, эти-то лучшие средства теряются как для меня, так и для учеников. Повторения, которые назначаются в определенное время, и другое значение, которое получают от того баллы, тоже останавливают меня, тогда как мне хотелось-бы употребить последние месяцы на пополнение некоторых отделов моего курса. Я счел лучшим, сначала года проходить новое и вместе с тем повторять старое: вторичное повторение было бы лишним и навело бы скуку на большинство учеников. Вы мне скажете, что я волен продолжать учение по желанию. Но против этого восстают баллы и самые ученики, по-видимому, даже справедливо, потому что, так как предписано выставлять баллы только за повторение старых уроков, я не в праве делать отметки за вновь заданное — отметки, которые может быть повлекли-бы за собою наказание; а если бы я даже и решился это сделать, то наверно все ученики назвали бы меня несправедливым. Вы, может быть, возразите, что мне нет никакой необходимости ставить баллы каждый раз, и что достаточно только в течение недели или месяца выставлять известное число отметок. Положим, что и так. Но к чему-же тогда служат баллы, по которым мы должны судить об ежедневных успехах воспитанников? Мне действительно случалось видеть в списках моих товарищей всего только четыре или пять отметок за целый месяц; но если число этих баллов вполне соответствует числу учеников ответивших урок, то из этого следует, что многим воспитанникам не было предложено ни одного вопроса в течение нескольких недель. Вы можете найти подтверждение моих слов в списках, которые лежат пред вами; мои товарищи скажут вам то же самое, а ежедневные жалобы учеников на мнимую несправедливость [24]учителя еще больше могут вас в этом убедить. Теперь решите сами, в состоянии ли такая система преподавания возбудить в нашей молодежи сочувствие и рвение к занятиям? Вы мне наконец возразите, что я могу спрашивать урок у всех учеников и ставить баллы только некоторым. Но в таком случае, списки будут почти пусты и мы опять ничего не узнаем. А когда придет время выводить общие баллы, на что будем мы опираться, чтобы точно и беспристрастно решить о прилежании каждого ученика? Тогда нужно будет прибегнуть к частным отметкам и к тем замечаниям, которые мы успели сделать на счет каждого ученика в течение нескольких месяцев. Это не всё. Отвлеченное значение, которое имеют цифры 1, 2, 3, 4, 5, хотя не показывает прямого влияния на учение, но всё-таки составляет также важные неудобства для преподавания. Действительно, эти цифры показывают только, как тот или другой ученик ответил урок, но нисколько не знакомят нас с их способностями, с причиною их медленных успехов, с их хорошими или дурными качествами, требующими нашего особенного внимания, если хотим развить первые или покорить вторые. Мы из этих отметок не можем видеть, в чем именно состоит недостаток ученика: в слабой ли памяти, в незрелости ли размышления, в недостатке ли красноречия…; а не зная причин, которые действуют, мы не можем уничтожить самое действие. Простые же отвлеченные цифры конечно не могут нам ответить на все эти вопросы, от которых однако зависят не только успехи, но может быть и вся будущность молодого человека, воспитание которого нам поручено. Этого достаточно, чтоб доказать, какое превосходство имеют подробные письменные замечания об успехах учеников перед этими баллами, как это и делается в заграничных учебных заведениях. Мне остается еще сказать вам несколько слов о препятствиях, представляемых баллами самому учителю. Он принужден следить в одно и то-же время за учением и за дисциплиною, между тем как скорее желал-бы следить за ходом мыслей, внушаемых ему предметом учения, и соблюдать известный порядок в преподавании этого предмета; он беспрестанно должен прибегать к отметкам и давать в них отчет ученикам, недовольным полученными баллами. Притом я вам должен заметить, что недостанет и лучшей памяти для того, чтоб [25]в конце урока запомнить малейшее обстоятельство, побудившее учителя поставить дурную отметку: таким образом я всегда могу подвергнуться упрекам в несправедливости и в лицеприятии. Но я, кажется, уже довольно сказал, чтобы вас убедить в важности неудобств баллов касательно самого образа преподавания. Но я бы желал еще вам доказать, что баллы имеют еще большее влияние вообще на умственное развитие молодых людей, и преимущественно на их мышление и суждение.

Влияние баллов на развитие умственных способностей вообще, и в частности на успехи учеников в науках.

Прежде всего я утверждаю, что баллы не позволяют ученикам горячо сочувствовать тем наукам, которыми они занимаются, что вследствие их ученики приобретают ложные убеждения, и что наконец баллы отнимают много времени, как у учителя, так и у ученика. Ученик хорошо знает, что простое арифметическое вычисление решает степень его успехов, и что от среднего балла зависит его переход в высший класс. Как скоро такое вычисление принято всеми, частное наше суждение о том, оставить ли ученика в том-же классе, или перевести в высший, уже не имеет никакого веса. После этого ничего нет удивительного, если он всё свое внимание исключительно обратит только на баллы, и если он на них будет смотреть как на синонимы науки, так что сама наука составляет для него только отвлеченное понятие. Понятно, что с такими взглядами некоторые позволяют себе незаконным образом прибавить в списке хороший балл; что другие, во время урока занимаются вычислением своих общих баллов; третьи, при виде целого ряда дурных отметок, или, как выражался наш учитель истории, видя себя вооруженными только пиками, и вперед рассчитывая только на таковые, падают духом и вследствие этого работают еще меньше, оставаясь в полном убеждении, что их труды пропадут даром: одним словом, все начинают чувствовать отвращение к науке, а всего чаще к её преподавателю. Как ни толкуй ученику, что баллы должны быть только представителями его прилежания, средством для возбуждения его самолюбия и умственной деятельности, — детство останется детством, молодость [26] молодостью; в эти лета еще не умеют рассуждать, а хватаются за то, что бросается прямо в глаза, и потому всегда придерживаются формы, с которой детская беспечность легче может сродниться.

Некоторые из моих товарищей утверждали, что в наших заседаниях, в которых идет речь о переводе в высшие классы, берется в расчёт личность ученика. Если это и верно, то это всё-таки отдельные случаи, которые не могут исправить то множество невольных ошибок, какие мы делаем, руководясь баллами при распределении 300 или 400 учеников по классам.

Но это еще не всё. Уничтожая сочувствие ученика к преподаваемой ему наук, баллы еще обусловливают ложное направление их мышления и суждения. В учебных заведениях Франции и Германии, где вышеупомянутые отметки не изображаются цифрами, ученик совсем иначе понимает сущность своих обязанностей, нежели здесь в России. Для первого исполнение обязанностей должно заключаться не только в исключительном выучивании заданного урока, но и еще в том, что он должен постоянно принимать живейшее участие во всем входящем в состав всего урока, что он внимательно должен следить за всеми объяснениями и упражнениями, сопровождающими или пополняющими урок — и наконец, что хорошее поведение составляет неотъемлемую принадлежность класса. При таких взглядах всякое произвольное или случайное невнимание со стороны учащегося, которое прерывает напряженное его внимание и мешает ему, душой и телом, участвовать в преподавании, должно быть взято в расчёт, когда выставляют общие баллы. Очевидно, что ученик с такими воззрениями исключительно обратит внимание на предмет, от которого зависит его успехи, и во время класса постарается избегнуть того, что могло бы их уничтожить или по крайней мере уменьшить.

В русских учебных заведениях вторая часть урока, состоящая в объяснениях и упражнениях выученного, и которую можно назвать дополнительным или практичным уроком, или совсем не входит в состав преподавания, или по крайней мере не берется в расчёт при выставлении баллов, между тем как эта часть несравненно важнее предыдущей. Вот почему ученики имеют такое ложное понятие о том, что заслуживает [27]похвалы или наказания, о том, что такое долг или проступок, о справедливости и несправедливости учителя. Уверенный, что долг его заключается исключительно в том, чтобы хорошо выучить, написать или сказать урок, ученик теряет из виду остальное и думает, что поведение и внимание не имеют никакого отношения к учению. Постановление делать в списке особенные письменные замечания на счет дурного поведения ученика, служит ему только еще бо́льшим подтверждением сказанного. А так как для того, чтобы быть вполне справедливым, приходилось бы часто записывать более половины класса, то таким образом число всех учеников, которые должны быть наказаны, увеличилось бы до невероятности. Теперь понятно, что ученики, видя что их дурное поведение не имеет никакого влияния на баллы, твердо убеждены в том, что учитель не в праве убавить поставленную 4 или 5. Мало того; по их мнению, самый лучший учитель тот, который во время класса довольствуется только одним заданным уроком; между тем как тот, который не довольствуется трехминутным ответом ученика, несправедлив, придирчив… Вы сами, господин директор, могли в этом убедиться, когда присутствовали при двух моих уроках. Как только я обнаружил намерение соображаться при раздаче баллов со степенью внимания и обдуманности каждого воспитанника, весь класс восстал против моей несправедливости. Такое рассуждение — прямое следствие способа преподавания, возлагаемого на нас ложным значением баллов.

Всех приведенных мною фактов достаточно, я думаю, чтоб заставить вас согласиться со мною; но вот новые доказательства, которые, надеюсь, совершенно убедят вас в том, что метод, по которому учителя занимаются порознь с каждым учеником (что неминуемо при одностороннем значении баллов), удивительно благоприятствует лени, и причиняет страшную потерю времени.

Возьмем например класс в пятьдесят учеников и учителя, более озабоченного правильной раздачей баллов, нежели заданным уроком. Положим, что к известному дню выучили басню Лафонтена, или несколько куплетов старика Беркена, или наконец спряжение глагола скучать. Кому из них будет скучнее — ученику ли, машинально отвечающему урок, или учителю, [28]записывающему также машинально баллы под однообразные звуки тридцать раз повторенных слов: «Maître corbeau sur un arbre perché… maître corbeau sur un arbre… maître corbeau…, maître corbeau…» или: «Je le tiens, ce nid de fauvette…. je le tiens, ce nid de fauvette…. je le tiens…. je le tiens…» или наконец: «je m’ennuie, tu t’ennuies, il s’ennuie, nous vous ennuyons, vous nous ennuyez, ils s’ennuient…» Пока N. официально скучает перед своим учителем, можно ли требовать от его товарищей, чтоб они не разгоняли свою скуку разными непозволительными средствами? Они обязаны слушать, быть внимательными. На что же слушать то, что они давно знают. Быть внимательны — к чему? К вопросу, которого большая часть из них ждет тщетно более часа, а иногда и полтора (в кадетских корпусах), потому что мы едва успеваем переспросить третью часть класса.

Но остановимся на воспитанниках, которым случай благоприятствовал, и посмотрим сколько минут они были заняты, в продолжении четырех или пяти уроков в час с четвертью. Если из 20 или 25 человек, которых я успеваю спросить, я посвящу каждому хоть три минуты, то звонок не даст мне окончить объяснений или продиктовать завтрашний урок. Итак, ученик мой был в действии ровно три минуты из 75-ти; в остальное время он имеет полное право зевать вместе с товарищами. За этим следуют второй, третий, четвертый, a иногда и пятый урок. Если по особенному благополучию тот-же ученик и во всех следующих уроках был спрошен, и всякий раз в течении 3-х минут, то внимание его было напряжено всего в продолжение 15 минут! Неужели это удовлетворительный результат для употребления его времени и его успехов? Если же предположить, что учитель занимался им исключительно по четверти часа, не будет ли это в ущерб его товарищам, между которыми следовало бы разделить это время?

В низших классах, часто состоящих в гимназиях из 70 или 80 учеников, учитель никак не может спросить более половины, если он придерживается общепринятого машинального способа преподавания. Поэтому не следует ли смотреть на жертв этого обычая как на кукол, наполняющих собою только классы, для того, чтобы служить доказательством цветущего состояния заведения?

Прибавьте еще к этим фактам время, потерянное годовыми [29]праздниками, большими и малыми вакациями, именинами и днями рождения воспитанника, его родных, дядей и теток, болезни, случайные или под разными предлогами импровизованные отлучки, и вы сознаетесь, что никогда трата времени не производилась в более обширных размерах, нежели в таких гимназиях.

Чтобы меня не обвиняли в преувеличении, я соглашаюсь с тем, что эти неудобства реже встречаются в высших классах, нежели в низших и средних; но я никогда не поверю, чтобы воспитанник, подвергавшийся целых 6 лет всем следствиям вредной системы, освободился от их влияния при выходе из детского возраста. Поступая в шестой или седьмой класс, он внесет с собою до известной степени расположение к праздности, приобретенное в предыдущих классах, отвращение к всякому труду, требующему серьезного размышления, и к известным отраслям науки, сделавшимся ему ненавистными по воспоминанию когда-то испытанной скуки. И кто же возвратит ему минуты, часы, годы потерянные без пользы на скамьях первых классов?

Влияние баллов на нравственность воспитанника.

Если вы не отказались выслушать меня до сих пор, я не могу прервать ряд приведенных мною доводов, не высказав последние, по моему мнению самые сильные: они доказывают пагубное влияние баллов на правила чести, на нравственные свойства и даже на общественное положение наших юношей.

Никто, я думаю, не станет оспаривать, что ложь и недобросовестность, эти пороки, которым так легко поддается дурно-воспитанный ребенок, не развиты в высшей степени между нашими детьми. Гимназисту ничего не стоит солгать, чтобы провести учителя, отделаться от докучного урока, или получить даром хорошую отметку. Но всего грустнее то, что воспитанник, которому удалось обмануть нас, хвастается этим перед товарищами. Он радуется легкой победе, одержанной над нашим простодушием, как остроумной выходке, а если его уличили в обмане, вместо того, чтобы краснеть от наших упреков, он подставляет им медный лоб, невозмутимое равнодушие; если же он приходит в смущение, то это из страха наказания, или с досады, [30]что его поймали. Как учителю не тяготиться своею должностью, когда она уподобляет его полицейскому чиновнику. Потрудитесь вспомнить некоторые отметки из моего дневника: N. обвинен в похищении (приличный термин) книг или тетрадей; N. наказан за то, что списал урок у соседа; N. за то, что пропадал три дня сряду — N. N. N. за то, что во время диктанта под столом считали свои баллы. Весь класс наказан за то, что назвал подлецом товарища, добросовестно исполняющего свои обязанности; N. был наказан: он нашел средство получать хорошие баллы оставаясь в трудные для него учебные дни дома; N. подучал 5 по милости гувернантки, готовившей все его уроки; я наказал N. за то, что он в своей книжке подписался под руку отца, N. за то, что похитил весь месячный список, N. пойман в ту минуту, как собирался переменить в списке единицу на четверку… Заметьте, что я не мог поместить в своем дневнике тысячи мелких улик, тысячи доказательств этого расположения к недобросовестности, вытекающих из боязни получить дурные балы, и носящих на себе печать лжи и обмана.

Соглашаюсь с вами, что не школа развивает зачатки этих порочных наклонностей. Важнейшее обвинение падает на частное воспитание, или скорее на совершенный недостаток разумного семейного воспитания. Но не заключается ли трудная и священная обязанность публичного воспитания в том, чтобы исправлять недостатки, приобретенные ребенком дома? Научное образование составляет лишь половину дела наших учебных заведений; другая, самая важная, заключается в образовании сердца и направлении нравственности. Рассматривая вещи с этой точки зрения, мы уже не скажем, что не следует придавать большой важности этим недостаткам, которые, может быть, пройдут со временем. Всё то, что содействует к развитию или истреблению пороков в детях не может казаться нам мелочным или незначительным, и так как баллы увеличивают расположение учеников к недобросовестности, вместо того, чтоб приносить им пользу, я утверждаю, что именно в низших классах следует обращать внимание на этот недуг наших учебных заведений. Кто нам впрочем может поручиться за то, что эти дурные наклонности пройдут со временем? Я с своей стороны уверен, что воспитанник, привыкший лгать и обманывать [31]в продолжении четырех или пяти лет, не перестанет лгать и обманывать и в таком возрасте, когда эти недостатки развиваются до степени пороков.

Но мы не остановимся на пределах, где прекращается уже непосредственное влияние школы на молодого человека, но последуем за ним до той поры, когда он вступает в общественную жизнь и собирается занять какое-нибудь положение в свете. Привыкши сосредоточивать все свои понятия, свои привязанности и свое достоинство в цифрах, он станет отыскивать счастье в бездействии, а идеал в цифре 5. Он внесет свои вкусы и нравственные убеждения в новые свои обязанности. Он станет мерить по одной мерке как достоинство, так и должность свою. Только цифра 5 заменится для него лентой в петлице, чином и материальными выгодами, а совершенство в исполнении обязанностей ограничится для него точным соблюдением формы.

Положим теперь, что прямая дорога и безукоризненная честность не всегда ведут к достижению этих выгод. Тот, кто в школе прибегал ко лжи и обману, чтобы получить 4 или 5, будет ли он добросовестнее при выборе средств, которые представятся ему для приобретения других пятерок в более существенном виде? Останавливаюсь здесь, чтоб не выйти из границ рассматриваемого нами вопроса. Но кто станет уверять, что никогда незначительные причины в роде гимназических баллов, не влияли на стечение обстоятельств, способствовавших к образованию человека или честного или безнравственного? Не выходя из сферы, где всё подтверждает мое мнение, я вас спрошу, можем ли мы, сотрудники ваши, избегнуть совершенно вредного влияния баллов? Я сужу по наблюдениям, сделанным мною над собою. Давно присвоенные привычки не позволят мне пренебрегать вверенными мне обязанностями; но я не могу скрыть от себя, что уже не исполняю их с прежним удовольствием и участием. Беспрерывная борьба между убеждениями и невозможностью применить их к делу утомила меня. Подчиняясь по необходимости методу, освященному обычаем, я мало-помалу забываю механизм более усовершенствованного учения, а недостаток сочувствия в сотрудниках и воспитанниках моих сделает меня наконец мрачным и эгоистом, чего должен избегать в особенности воспитатель и преподаватель. [32]Беспристрастие мое к ученикам называлось несправедливостью. Негодование, с каким я преследовал ложь и обман, возбуждало смех гимназистов, и постоянные мои споры в пользу здравого рассудка не раз вызывали улыбку даже на устах моих товарищей. Удивительно ли будет, если наконец действительное отвращение к делу заменит мнимое равнодушие, которым я прикрываюсь от насмешек? Я стал замечать в себе движения чуждые мне до сих пор. Хитрость и ложь, жертвою которых я бывал так часто, сделали меня недоступным, а необходимость остерегаться на каждом шагу придает моему обращению с воспитанниками против моей собственной воли инквизиторский и придирчивый характер. Мне случается ставить хорошие отметки дураку и умалчивать о явных доказательствах недобросовестности для того только, чтобы избавиться от скуки тщетно оправдывать справедливость своих поступков.

Положим наконец, что в числе моих учеников находятся ваши пансионеры или пансионеры г. инспектора, а между ними такие, которые, хотя не отличаются особенным прилежанием или хорошими умственными способностями, но имеют родителей, щедро вознаграждающих вас за оказанные им попечения (это, разумеется, одно предположение, и благородство ваших убеждений извинит мою откровенность): мудрено ли, что учитель, желающий приобресть вашу благосклонность, станет оказывать таким ученикам не совсем справедливую снисходительность?

Теперь, если нужно вывести общее заключение из сказанного мною, то результатом баллов окажется следующее:

Ничтожество преподавания; препятствия, останавливающие успех; ложное направление данное уму и суждениям, пагубное влияние на нравственность молодых людей.

Возражения.

— Ваш взгляд на нашу систему — сказал мне директор, — может быть верен во многих отношениях; но мне кажется, что вы придаете ему слишком много значения, и что вы слишком строго судите влияние нумерованных отметок на наших воспитанников. Как бы ни выражались впрочем эти отметки, я всё-таки утверждаю, что они необходимы, и думаю, что убедил [33]вас в этом в начале наших споров. Посредством этих баллов мы достигаем тройной цели. Мы даем возможность учителю представить немедленный отчет о состоянии его класса; мы поощряем общее движение, внушая страх и возбуждая самолюбие, а сами не можем оставаться в неведении относительно нравственного и умственного состояния массы. Без баллов нет и дисциплины. Это почти единственный способ побеждать непокорность и неизбежную лень. Как-же, между-прочим, прикажите проверять ваше мнение о воспитаннике, если не по вашим баллам? Как-же мне наконец составить себе ясное понятие об успехах трехсот пятидесяти вверенных мне мальчиков, и на чем основывать свои распоряжения по учебной части, если не на ежедневных списках учителя? Но допустим отчасти истину ваших замечаний. Положим, что ежедневные баллы причиняют потерю времени, замедляют ход преподавания и до известной степени способствуют расположению ученика к хитрости и обману. Что вы можете противопоставить этим неудобствам?

Ваш способ распределения уроков имеет перед другими неоспоримые преимущества; но признайтесь, что он несовместим с нашим образом применения баллов. Обращаясь к большинству учеников, как успеете вы убедиться в деятельности каждого из них; как можете вы быть уверены, что не ошибаетесь записывая баллы после урока, и что вспомните тогда все результаты ваших уроков? Вы пишете свои замечания дома? Но какие они могут доставить сведения директору? Вы не хотите в ежедневных баллах отделять прилежание от поведения? Но сознайтесь, что самый остроумный мальчик может быть предурным учеником; как-же ставить ему одинаковые баллы с учеником прилежным, хоть не одаренным блестящими способностями?

Кроме-того надобно принять в расчёт привычки, нравы, народность, разницу между публичным и домашним воспитанием. Большинство родителей неспособно руководить детей в частных их занятиях; они не принимают никакого участия в деле школьного воспитания, и сваливают на нас все его трудности. Чем можно подействовать на детей, поступающих в гимназию с полным невежеством, с грубыми наклонностями, с отвращением ко всякому умственному труду, а иногда и с [34]порочными привычками? Чем подействовать на них, если не средствами, внушающими им прежде всего полезный страх, поддерживающими их внимание и впоследствии подстрекающими их самолюбие? Я не вижу более действительного средства. Если в иностранных учебных заведениях не прибегают к ежедневным баллам, то это возможно, потому что дома дают детскому уму другое направление, потому что родители принимают там гораздо более участия в воспитании своих детей, а главное потому, что взгляд ваших соотечественников на должность воспитателя и учителя гораздо возвышеннее нашего. У вас высший закон преподавания — непрерывное движение со стороны учителей и учеников, взаимно поддерживающихся; русский же ученик видит в учителе врага, налагающего на него обязанности, от которых он старается всеми силами избавиться; мы… этим условиям противопоставим баллы. Что касается ваших сотрудников, я сомневаюсь, чтобы хоть один из них решился последовать вашему примеру, и снова приняться за учение учительского дела, когда ему так легко продолжать свой путь по просторной колее, уже так давно проложенной[1]. Но вы так часто упоминали об иностранных и в особенности о германских учебных заведениях, где не имеют понятия о баллах, что мне наконец хочется узнать, чем они заменяли баллы русских школ.

Мой ответ. Учебная система в Германии.

— Разница системы публичного воспитания в Германии состоит не в различии общих правил воспитания и преподавания, которые везде одни и те же, потому что везде они основаны на здравом смысле, и на изучении человеческого сердца; но вся разница эта заключается в различном применении упомянутых правил.

Мне случилось раз присутствовать при первом заседании членов школьного совета в М—е; первое заседание всегда назначалось в конце вакации, накануне открытия классов. Директор обыкновенно излагал в нескольких словах правила, которыми мы должны были руководствоваться в своем деле, чтобы [35]придать своим поступкам, как и всему ходу учения, как можно более единства.

Вот в чем состояли, эти правила:

Цель учебного заведения заключается не в том только, чтобы дать образование ребенку, но и в том, чтоб воспитать его, т. е. развить в нем вместе с умственными способностями и нравственную его сторону.

Каждый член учебного заведения должен следовательно считаться не только учителем, но воспитателем и руководителем юношества. Они отвечают перед своею совестью и перед людьми за всякий поступок, не ответствующий исполнению этой священной обязанности.

Средства к успеху в этом деле должны быть менее основаны на страхе, нежели на чувстве чести и сознании своего долга.

Доверие, личная привязанность и уважение должны связывать ученика с начальниками. Эти чувства будут основываться на безукоризненной справедливости, иногда смягченной снисходительностью, которую преподаватель никогда не должен выпускать из виду.

Чем реже наказания, тем они действительнее.

Хорошее поведение и прилежание входят в непременную обязанность каждого ученика, и не требуют особенных замечаний. Только отступление от этой обязанности должно их вызывать.

Воспитанник должен понять прежде всего, что под прилежанием подразумевается также внимание и приличное поведение во время урока: одно без другого не может существовать.

Исполнение одной формы ничего не значит без содействия ума; ибо «буква убивает, а дух животворит» ([[неизвестное сокращение: 2Кор.|2Кор.. ]][[неизвестное сокращение: 2Кор.#3:6|3:6]]). Ученик должен убедиться в этой истине.

В этих правилах нет ничего нового, и сколько я мог заметить из наших разговоров, вы сами, г. директор, их придерживаетесь.

Мне кажется, что их должно применять следующим образом:

Похвала и порицание, эти два мощных двигателя в деле воспитания, зависят большей частью от более или менее практического образа понимания различных отраслей образования; следовательно способ преподавания стал для нас предметом [36]частых прений в ежемесячных наших заседаниях. Каждый из нас говорил о своей специальности, подчинял или согласовал ее с специальностью товарища, и излагал свою программу. Все эти программы представлялись в начале годичного курса нашему директору, который в свою очередь подвергал их тщательному экзамену, обсуждал их с каждым из своих сотрудников и прибавлял к ним нужные изменения.

Программы составляли, так сказать, ответы целому ряду вопросов, предлагаемых нам директором относительно предметов, лично нас касавшихся. Эти вопросы должны были определять обширность каждого предмета, и удерживать нас в границах, сообразных как с научной целостью, так и с короткостью времени, указать нам важность или незначительность некоторых частей, которые следовало развивать или сокращать, и распределять наконец эти части по летнему и зимнему курсу.

Директор часто повторял нам, что важно качество, а не количество, что ученику не так нужно учение как понимание, и что ум его должен перерабатывать, а не только поглощать преподаваемые ему предметы. Он в особенности интересовался способом преподавания, повторяя, что воспитание и образование, ум и сердце должны идти рука об руку. Он любил читать наше изложение разных методов, которых мы придерживались, и это позволяло ему судить о верности нашего понимания вещей, и о нашей педагогической опытности.

Результаты этих отчетов были неоценимы. Мы не только должны были зрело обсудить самый предмет, которым занимались, и способ его преподавания, но мы были как бы принуждены изложить подробно наши педагогические воззрения, что конечно равно благоприятствовало как нам, так и нашим ученикам.

Кроме того сотрудники, преподававшие одни и те же науки, находились в беспрерывном и непосредственном соприкосновении. Соблюдая по возможности один порядок и следуя одним правилам в технической части и в изложении теории, в форме и в духе упражнений, ход преподавания во всех классах приобрел единство в составил одно целое, у которого было и начало, и средина, и конец. Учитель высшего класса начинал свои лекции с той точки, на которой остановился учитель предыдущего класса, а последний не переходил за определенные ему [37]границы; поэтому ученик, переходящий от одного учителя к другому, без труда освоился с духом новых уроков и мнимыми трудностями новых упражнений, к которым он уже был приготовлен в предыдущем классе.

Благодаря этому порядку, сделавшемуся для нас привычкой, известный методический дух проник всю массу учащих и учащихся в нашей гимназии. Каждый из нас сознавал необходимость сообразиться с общепринятым планом, отчего происходила удивительная легкость в процессе преподавания с одной стороны, а с другой положительные успехи. Что касается собственно до уроков, то придерживались единодушно двух общих правил: действовать на массу и не терять времени. Во всем остальном была полная свобода учения, лишь-бы средства соответствовали цели.

Не смотря на то, в употреблении нашего времени соблюдали известный порядок. Урок никогда не продолжался более часу. Из этого часа делали троякое употребление. После того как несколько учеников сказали, какой урок задан к нынешнему классу (что возбуждало внимание рассеянных и ленивых), учитель употреблял первую четверть часа на то, чтобы выслушать буквальные ответы учеников, или прочесть диктанты, переводы и т. д. Через это проверяли труды некоторых лиц сомнительного прилежания, и поддерживали слабых, от которых можно было требовать лишь буквального исполнения заданного. После этого следовала чисто умственная часть урока, относящаяся к массе учеников. Ей посвящали от 30 до 35 минут. Тут воспитанники старались отдавать рациональный отчет в том, что они выучили машинально, старались понять и усвоить себе таким-образом выученное наизусть, как вы могли видеть во время урока, при котором вы присутствовали[2]. Наконец, последние десять минут учитель диктовал и объяснял следующий урок, заставлял некоторых учеников повторить то, что он сказал, а иногда он даже заставлял самых неопытных или слабых начинать при себе приготовление вновь заданного урока. [38]

Впрочем, нет ничего проще употребления мер для того, чтобы соблюдать порядок во время урока, и доводить до сведения начальства те немногие случаи, которые требуют его вмешательства. Я уже говорил, что эти средства были основаны на следующих правилах:

Порядок и внимание во время класса суть большею частью следствием способа преподавания.

Внимание, приличное поведение и прилежание составляют нераздельное целое в продолжении урока: эти обязанности разумеются сами собой и не стоют особенных отметок. Только забвение о них требует дурных замечаний.

Чем реже наказания, тем они действительнее.

Благодаря этим правилам, мы не знали нескончаемых списков русских гимназий, нам не нужно было всякий день записывать отметки и совсем не знали нумерованных баллов. Переплетенная тетрадь с белыми листами лежала на столе учителя. На левой странице мы записывали, как можно подробнее, урок на завтрашний день, чтобы забывчивый ученик всегда имел его перед глазами; на правой записывались имена отсутствующих и погрешности, заслуживавшие особую отметку. Этих дурных отметок редко было более трех или четырех. Дежурный учитель в конце недели представлял их директору.

Понятно, что простота исправительной части позволяла нам обращать всё внимание на главную, рациональную часть урока.

Списки о наказаниях, сжатые до крайности, избавляли нас, по небольшому числу наказаний, от неприятности отвечать на беспрестанные рекламации.

— А какими же средствами наказывались у вас лень и непослушание?

— Эти средства были большею частью оставлены на произвол учителей, что чрезвычайно увеличивало их власть над учениками. У нас были доски: одна похвальная для отличных учеников, и другие, где записывались имена воспитанников, заслуживающих выговоры, пенсум (штрафной урок), карцер, во время которого ученики должны были готовить пенсум под надзором дежурного учителя; к телесным наказаниям прибегали редко.

— Но как мог ваш директор, как могли вы сами без [39]подробных ежедневных отметок составить себе понятие об умственном и нравственном состоянии всех классов?

— Во-первых, вам известно, что наши директора вместе с нами исправляют должность преподавателя, что ставит их в непосредственные сношения с учениками. Во-вторых, каждый из нас составлял свои частные замечания о том, что происходило в классе.

Но разве наши баллы не имеют того же самого назначения?

— Извините, тут большая разница. Ваши ежедневные списки официальны, и мы отвечаем перед вами и даже перед учениками за каждый сомнительный балл; как-бы ни были неверны ваши отметки, всё-таки по ним соображаются при трехмесячных пересадках. Наши частные баллы напротив того не налагают на нас никакой ответственности, а если случалось нам ошибиться в своих суждениях, то нам всегда было время исправить ошибку, сравнивая между собою отметки целого месяца. Таким образом наши трехмесячные выводы всегда были основаны на справедливости.

— Но наконец, так-как и у вас существуют пересадки, то как поступали вы, чтоб составить трехмесячные списки общих выводов?

— Форма наших списков соответствовала возрасту учеников и месту, занимаемому ими в классах. Низшие классы получали месячные отметки в виде печатных книжек, в которых каждый учитель отмечал собственноручно результат прилежания и успехов ребенка в течение месяца. Надзиратель прибавлял сюда-же свою отметку о поведении. Эти книжки подписывались родителями и оставались у надзирателя[3].

От 3-го до 7-го класса составление списков общих выводов и ценсурных листков происходило только через каждые три месяца. Эти последние содержали исчисление всех предметов преподавания и были похожи на аттестаты, которые здесь выдаются воспитанникам при выходе их из гимназии, с тою только разницею, что отметки эти состояли не из цифр, а из довольно подробных отчетов подобно этому: [40]
Ценсурный листок. — III-й класс. — Ученик NN.
Поведение — вообще хорошее — заслужил несколько раз выговор за беспорядок и неопрятность.
Закон Божий — усерден и внимателен.
Отечеств. язык — делает успехи — чтение еще слишком однообразно.
История — отличная память — взгляд еще не созрел.
География — оказывает прилежание и успехи — черчение карт идет хорошо.
Латинский яз. — хорошо — делает успехи.
Французский яз. — маленькие успехи — чтение плохо.
Математика — мало способности, особливо при умственном решении задач, и т. д.

По форме этих листков сам воспитанник обращал внимание на недостатки, которых следовало ему избегать, а мы сами могли видеть слабые стороны воспитанников и составить себе определенное мнение, когда во время переходов учители не соглашались между собою на счет кого либо из воспитанников.

Что касается до переводов учеников в высшие классы, в этом случае только допускали цифры 1, 2, 3, как определение положительных успехов ученика, ибо о нравственности и умственных качествах мы уже имели понятие из трехмесячных списков. Для этого директор учредил частные экзамены незадолго до публичных. Каждый из нас экзаменовал свой класс один, а иногда в присутствии директора. Эти специальные экзамены походили несколько на так называемые публичные экзамены в России. Спрашивали поочередно каждого ученика, только не по вопросам назначенным по программе, за год уже заготовленной — вопросы способные или сбить ученика с толку, или подсказать ему ответ —, а по порядку различных частей предмета и сообразно с умственными способностями ученика, который кроме того представлял сочинение или письменный перевод, сделанный под надзором учителя.

Результаты этих экзаменов вписывались в листок под нумерами 1, 2, 3. № 1 означал полную способность ученика перейти в высший класс. № 2 означал сомнительный переход. № 3 совсем выключал ученика. Простота этого способа позволяла нам в одно заседание учебного совета по списку распределить [41]всех 500 учеников по классам. Воспитанники, получившие № 1, не представляли никакого спорного пункта; перевод учеников под № 2 зависел от сравнительного разбора всех отметок и от важности тех предметов, по которым они их получали; в случаях наконец,где выключение ученика 3-го разряда еще не было решено, оно предоставлялось большинству голосов.

Здесь я кончил свою речь. Звонок раздался и я вернулся к своей грамматике, к репетициям и баллам.

Утопия.

4-ю июня. Мои слова хотя не убедили директора, но по-крайней-мере произвели на него видимое впечатление. Нынче обратился он ко мне с вопросом: «не слишком ли преувеличили вы цветущее состояние ваших учебных заведений? Если верить вашим словам, так там всё безукоризненно хорошо устроено».

— Я далеко не утверждаю, что школы Франции и Германии достигли совершенства; напротив, я вам откровенно признаюсь, что много было недоразумений, много было переговоров и споров прежде чем наши школы возвысились до той степени развития, в какой они находились, когда я выехал из Германии; а педагогические журналы, издаваемые за границей, докажут вам, что наши учебные заведения и теперь еще далеко не достигли полной степени совершенства. Не смотря на то, я всё-таки остаюсь при своем убеждении, что русские школы почти во всех отношениях уступают нашим, и причину этого приписываю ложному применению основного принципа воспитания. Вы подчиняете интеллектуальную часть воспитания форме и правилам дисциплины; у нас же наоборот, дисциплина обусловливается и управляется духовной частью учебной системы.

— Хорошо, Густав Александрович, положим, что вы отчасти правы, и допустим, что реформа наших заведений действительно нужна; но в таком случае я вам должен заметить, что недостаточно только разрушить; нужно и вновь построить. Совершенно достоверно, что в основании публичного воспитания необходимо должны лежать всеобщность плана и расчетливое распределение времени, обдуманное методическое обучение и быстрый ход практической части урока, возбуждение умственной деятельности [42]в массе и соображение с способностями каждого ученика отдельно. Я не отрицаю и того, что дисциплина у нас играет слишком важную роль, что баллы более вредят нежели приносят пользы, и что мы между тем всё-таки совершенно упускаем из виду это вредное влияние отметок на убеждения и мораль молодежи; что мы не умеем, по примеру иностранцев, с пользой употреблять всё наше время, — одним словом, что у нас форма неоспоримо берет верх над делом. Однако неужели вы думаете, что, преобразовывая наши школы по образу германских, нам удастся тотчас уничтожить все злоупотребления и заменить дурное хорошим? Вы недостаточно взвесили все неудобства, которые сопротивляются такой реформе, а ваши собственные попытки вам уже доказали всю их важность. Как скоро ученики узнают об уничтожении баллов, то уже ничего больше не будет их подстрекать к деятельности, и непослушанию их не будет границ. Даже большая часть преподавателей, привыкших к баллам, будет в большом затруднении при виде этих нововведений, которые ничем не будут в состоянии заменить им рутину полустолетия[4]. Начальники наших учебных заведений не обязаны, как у вас, прямо принимать участие в преподавании, и без баллов не имели бы точных и верных данных, по которым они могли бы непосредственно обозреть весь ход учения. Даже самый склад ума наших воспитанников так отличен от умственного развития ваших молодых людей, вследствие влияния домашнего образа жизни, врожденной беспечности и национальных обычаев, что ваши проекты даже только в этом отношении встретят непреодолимые преграды. Я не стану распространяться о некоторых частях вашей системы преподавания, очень дельных сами по себе, но которые не могут себе найти приложения в наших учебных заведениях. Частные и официальные письменные примечания, о которых вы упоминали, требуют ужасно много времени, а при врожденной нам апатии, одного часа слишком недостаточно для урока. Аресты, при чем удваивают пенсум, увеличили бы обязанность [43]инспекторов и учителей. Наконец даже ваших частных экзаменов никак нельзя поставить в уровень с публичными. Но допустим после этого необходимость реформы, которая-бы соответствовала потребностям и социальным учреждениям нашего государства, и начнем с разбора первоначального предмета наших прений, т. е. с баллов: чем прикажете их заменить, если бы мы вздумали их уничтожить хоть с нынешнего дня?

— Во-первых, я вовсе не утверждаю, что нужно уничтожить все баллы, и притом без предварительно обдуманного постепенного перехода. Внезапная реформа влечет за собою только беспорядок и удаляет цель на неопределенное время. Прежде всего нужно парализовать вредное влияние ежедневных отметок в форме цифр. Я думаю, что цель эта достигнется тремя различными способами:

a) Можно на время еще сохранить баллы, но только дать им более обширное значение: они вместе с степенью знания должны служить указанием степени внимания и хорошего поведения во время класса. Таким образом баллы представляли бы только паллиативное средство, непосредственным результатом которого было бы усиленное рвение ученика к занятиям.

b) Или можно уничтожить баллы в высших классах. Это возбудило бы самолюбие молодых людей, способных оценить такое различие между старшими и младшими классами, и таким образом благодетельно влияло бы и на других воспитанников.

c) Наконец с началом академического года можно уничтожить баллы в элементарных классах, чтобы новое и юное поколение не испытывало гибельного влияния таких отметок.

— Хорошо! но чем-же заменить баллы?

— Да ведь уж я вам ответил на этот вопрос, когда подробно излагал школьную систему М—ой гимназии. Я вам вкратце повторяю:

a) В каждом классе хранится так-называемая классная книга, в которой на одной странице учитель записывает, что задал к следующему уроку; на соответствующей-же он отмечает учеников за леность и непослушание.

b) Баллы за хорошее поведение и прилежание должны быть совсем выведены из употребления; без них можно обойтись, потому что [44]из отсутствия или присутствия дурных отметок в классной книге ясно можно заключить о прилежании и поведении ученика.

c) В элементарных классах вводят в употребление книжки, в которых каждый месяц записываются прилежание, успехи и поведение ученика.

d) Для средних и высших классов назначается род журнала, в котором чрез каждые три месяца записывается общий вывод из классной книги и из частных отметок учителя.

e) Баллы в виде цифр должны быть навсегда заменены подробными письменными замечаниями, касающимися поведения и успехов ученика.

f) В наказание дают пенсумы или сажают под арест и усиливают пенсум (штрафной урок).

g) Право наказывать предоставляется большею частью учителю, за исключением тех только случаев, которые требуют решения самого директора.

Само собою разумеется, что реформа будет очень не полна, если мы не обратим внимания на главную, т. е. на умственную часть школьной системы.

Чтобы не слишком распространяться, я вам только укажу на некоторые пункты, которые по моему главные; важность этих пунктов я вам старался уже доказать в двух из моих уроков.

a) Должен быть один общий план системы преподавания для всех учителей, и план этот должен быть составлен по отдельным программам, написанным преподавателями. Говоря «план преподавания», я под этим не разумею одно только простое исчисление предметов учения и их распределение по дням и часам в неделю; но добросовестный разбор каждого предмета преподавания касательно относительной его важности для школы; кроме-того более или менее пространный объем каждой специальности, и методический ход преподавания, одним словом, план должен ответствовать вопросам латинской школы: Quid? quantum? quomodo?

b) Образ пренодавания, называемый мною одновременным (simultané — потому что учитель занимается всеми учениками разом, а не отдельными личностями), должен заменять индивидуальный способ преподавания, конечно на столько, на сколько позволят [45]обстоятельства. Такого рода преподавание есть абсолютное следствие уничтожения баллов: одно без другого не может быть.

c) Наиболее возможное соглашение между учителями, занимающимися преподаванием одной и той же науки в различных классах.

d) Урок должен тянуться не долее часу (а не 1¼ ч. или 1½ час.).

e) Надо установить специальные экзамены в каждом классе. Вот приблизительный состав моего проекта реформы, и мне кажется, что он в состоянии удалить все те препятствия, которые, как вы говорите, неизбежны при уничтожении баллов. Взамен ваших ежедневных отметок, я вам даю месячные записные книжки, трехмесячные списки, пенсумы и аресты, независимо от многих других средств поощрения или дисциплины, уже введенных в вашем заведении. Вместо того, чтоб увеличивать неудобства ежедневных баллов, я прекращаю их посредством частных отметок учителей, значительным уменьшением дурных отметок и наказаний, словесной формою отметок вместо цифр, и вообще более методическим развитием мыслительных способностей. Новые затруднения для учителей, сопряженные со введением пенсумов во время ареста, приводятся к очень простой обязанности — поочередно наблюдать каждый день в течении часа за наказанными. Те из наших сотрудников, которые добросовестно принимают к сердцу все свои обязанности, не сочтут это за большое несчастье, если им придется несколько ускорить ход урока. Один час для класса будет совершенно достаточно, потому что учитель будет принужден не тратить по пустому время и оживляя себя, оживляет весь класс. Притом такой короткий срок для урока больше соответствует живости молодежи и нашим собственным силам. Учитель, пользующийся самым цветущим здоровьем и способный вынести такое непрерывное напряженное состояние духовной его деятельности в течение двух или даже трех уроков, если урок не тянется более часу, непременно выбьется из сил, когда назначены будут уроки в 1¼ часа. Наконец, будет лишним доказывать превосходство такого способа преподавания, быстрый и оживленный ход которого вас поразил, когда вы присутствовали при двух моих уроках. Я думаю, что наступит то время, [46]когда ни вы, ни ваши сотрудники не откажетесь ввести такую систему преподавания — систему, столь доступную по своей простоте всякому возрасту и понятию, систему, равно оживляющую как учителя, так ученика, и дающую новое направление уму молодых людей — систему, которая так счастливо согласует требования урока с назначенным для него коротким сроком, которая, предупреждая шалости учеников, уничтожает наказания и избавляет нас от устарелой и гибельной дисциплинарной системы. Позвольте мне впрочем иметь лучшее мнение о моих товарищах и о русской молодежи. Наверно между молодыми преподавателями найдутся многие, которые, исполненные ревностью к народному просвещению, или проложили уже себе новый путь, или ждут только первого толчка, чтобы душой и телом предаться новой рациональной системе преподавания. Наши воспитанники, на которых независимые от нас обстоятельства, или школьные учреждения еще не успели повлиять, обнаруживают не только отличные способности, но и доброе, любящее сердце и впечатлительный характер. При этом я с удовольствием вспоминаю слова дрезденского директора Блокмана, одного из первых учеников Песталоцци, и который прославился своею педагогической деятельностью. Он мне часто говорил:

«Мне несколько раз уже вверяли воспитание молодых москвичей, и я вам признаюсь, что никогда не видал детей более милых, покорных в трудолюбивых, каковы были эти мальчики».

Какое чудное подтверждение моим словам! Не доказывает ли это вполне, что нам нечего ожидать препятствий со стороны детей для проложения новой колеи, одобренной здравым рассудком, опытностью и нашей совестью?

Мне еще остается с вами поговорить об одном, именно о необходимости и форме экзаменов, названных вами публичными…

Директор пожал мне руку и попросил отложить этот разговор до другого раза.

К. —.

Примечания

  1. Не забудем, что это было написано в 1831 году.
  2. В это время употребляли в учебных заведениях Франции четыре способа преподавания: индивидуальный способ, одновременный (simultané), взаимный и смешанный. Автор, как видно, предпочел сей последний, как смесь одновременного с индивидуальным.
  3. С тех пор эта мера была принята в некоторых из столичных гимназий.
  4. Написано в 1831 году. С этих пор деятельность преподавателей много улучшилась. Доказательством тому служат труды на поприще литературы очень многих наших молодых сотрудников, одаренных большими способности, и достоинство которых признано в обеих столицах России.